До смерти

      «Кай»       Следующим днем мы пересекли Юту, кусок Невады на самом севере и оказались в Калифорнии. Проделав этот дико огромный путь, нам каким-то чудом удалось никого не прикончить по дороге, представь себе? Я глазам своим просто не поверил, когда мы оказались в Калифорнии, и у нас за спиной не добавилось ни одного трупа. Эйдана было за что похвалить прямо-таки.       Хотя не обошлось без приключений. Когда мы выезжали из номера в Ричфилде, что находится почти в центре Юты, выяснилось, что какой-то козел проколол нам шины. Эйдан нашел его довольно быстро. Им оказался парень, с которым они повздорили в местном баре. Ну как повздорили, парень случайно облил его пивом, а Эйдан едва не сломал ему челюсть. По-моему, там что-то хрустнуло. Я был уверен, что там что-то хрустнуло, но Эйдан сказал, что тот легко отделался. А потом всю дорогу возникал, что от него несет дерьмовым пивом. Ночью мы не смогли найти запаску, а потому пришлось задержаться еще на сутки.       Когда проблема с колесами была решена, мы тронулись в сторону Невады. Я убеждал Эйдана, что мы просто обязаны поехать через Лас-Вегас, а он говорил, что если мы туда поедем, то оставим там все свои деньги и останемся с голой жопой. Сдался он довольно быстро и следующей ночью мы уже были в Лас-Вегасе.       Я когда туда приехал, я просто таращился на всё со слезящимися глазами и открытым ртом. Огни ночного города, огромные высотки, какой-то дикий коктейль из неона, прожекторов, кислотной музыки, света и шума. У меня голова чуть не взорвалась, когда я всё это увидел, честно говорю. Я стоял, как вкопанный и лишь повторял:       — Блять, это невероятно, Эйдан. Это невероятно, Эйдан.       Бары, танцы, ночной город, дешевые мотели и ночи под звездами, парочка безобидных коктейлей, мы вдвоем и весь мир словно на донышке хайбола, кажется безумно крошечным и вполне постижимым. Эта ночь прошла словно во сне. Я так и не сомкнул глаз до самого утра. Поэтому еще день мы убили на сон, а к вечеру двинулись дальше по плану. Маленькие города вроде Гудспрингс, Примм и Маунтин-Пасс оставались позади, пока мы двигались на западное побережье.       Мы вырубились, не доезжая до Сан-Бернардино, сняли очередной дешевый мотель и погрузились в бесконечный сон. Приступы начали случаться еще чаще, чем прежде. Теперь всякий раз, когда я просыпаюсь, я не понимаю, где я нахожусь и кто со мной рядом. Эйдан возвращает меня к пресловутому маяку снова и снова. И когда я к нему возвращаюсь, я понимаю, что из моей памяти выпадают огромные куски, которые я, почему-то, не могу уже никак восстановить.       Эйдан говорит, что мы проехали Вайоминг и были в Йеллоустоуне, смотрели на гейзеры, но я этого не помню. Я не помню, как мы покинули Грин-Бей и как добрались до Айдахо, куда делась Монтана и что мы там делали, совсем не помню. Лишь мелкие обрывки, словно клочки воспоминаний. Чем больше думаю об этом, тем становится еще более паршиво. Я покинул свой дом в поисках впечатлений, а в итоге я терял их даже быстрее, чем приобретал. Всё больше мне кажется, будто Патрик мне напиздел по поводу четырех месяцев и уж тем более по поводу почти года, моё состояние ухудшалось куда с большей скоростью. Я нутром чувствовал, что времени у меня остается даже меньше, чем я думал изначально. Страшно это осознавать, но меня утешает лишь короткая мысль о том, что очень скоро я вообще обо всём забуду и перестану думать о смерти.       — Он всё напиздел.       — Кто и о чем? — Эйдан смотрит на меня сквозь темные стекла своих солнцезащитных очков, которые меня бесят всё больше.       — Сними их, мать твою, — я забираю их и закидываю в бардачок, он не отводит от меня мятно-бирюзового взгляда, который без слов говорит: «Ну ты и зануда», — я хочу видеть твои глаза. Я начал всё забывать. Я не хочу забыть и их.       — Это случится рано или поздно, Кай, — Эйдан тяжело вздыхает и отворачивается к окну. Больше всего на свете он не любит говорить о том, сколько времени мне осталось. Я знаю, что ему тяжело это принимать и он как может старается не подавать виду, но по его лицу всё слишком хорошо заметно.       — Патрик. Я говорю про Патрика. Про своего доктора. Говорю, что он всё напиздел. Нет у меня никакого года, хрень это всё собачья, Эйдан. Я читал в раковых журналах, что иногда так делают, при метастатических опухолях и потерях памяти. Специально говорят, что времени осталось достаточно, а на деле нихуя уже не осталось, чтобы пациент не пошел и не вздернулся тут же, понимаешь? — я выкладываю ему свою конспирологическую теорию, как на духу, а он всё таращится в окно, и даже не смотрит на меня. — Чтобы пациент думал, будто у него еще есть шанс всё изменить, чтобы попытался сделать все свои дела, чтобы попробовал пожить напоследок, ведь потом он всё нахрен забудет и это типа будет неважно, понял, да? Патрик сразу сказал, что у меня будут проблемы с памятью, значит, он не мог мне сказать, что мне остался сраный месяц, ведь тогда я бы просто… а так я вроде как живу дальше и скоро эти долбанные провалы даже не замечу.       — Хватит, Кай.       — Он знал о моих провалах и знал, что я забуду его слова о прогнозе на год. Знал это, поэтому и обнадежил. Поэтому сказал про чертов год, потому что не мог сказать мне правды. Не мог сказать, что мне жить осталось хер и нихера, вот в чем правда! Я, блять, умираю, Эйдан! Уже! — меня накрывает от этой мысли, и я сам не замечаю, как начинаю впадать в какую-то дикую истерику. Эйдан мне что-то говорит, а всё что я могу делать, это прокручивать у себя в голове слова Патрика, — он сказал, что я забуду это и он точно знал про провалы. У меня нету никакого года, Эйдан! И никогда не было.       — Пожалуйста, Кай, заткнись, хватит! — крик Эйдана вырывает меня из мыслей, я оборачиваюсь на него и вижу его заплаканное лицо. Господи, он ведь никогда не плачет. Его покрасневшие мятные глаза смотрят на меня с болью, а он продолжает повторять раз за разом, — умоляю, хватит говорить об этом, хватит, прошу тебя, Кай, пожалуйста, я не могу это слышать.       — Что с тобой?       — Хватит, просто живи, пожалуйста, сколько бы ни осталось, ты можешь просто жить?       — Прости… я понимаю, как тебе тяжело, понимаю… — шмыгаю носом и сбавляю скорость, — на твоём месте я бы просто… я бы ни за что не остался. То, что ты рядом, это чудо какое-то, я очень тебе благодарен, Эйдан.       — Прекрати говорить так, будто ты со мной прощаешься, Кай.       — Я просто хочу, чтобы ты это знал. Ты лучшее, что случалось со мной в жизни, — я прикасаюсь к его руке, а он отворачивается к окну и стискивает зубы, пытается сдержать эмоции, кажется, будто он не дышит.       — Блять, долго ты сопли будешь разводить? Меня сейчас стошнит, Кай.       Лесная дорога сменяется городами, а мне кажется, будто я только успел моргнуть. Парень, который стоял на заправке в Сан-Бернардино оказывается девчонкой, но я был уверен, что изначально там стоял парень, на его бейджике было написано «Кейси», но Кейси может быть как парнем, так и девчонкой. Но я точно видел там парня. Эйдан говорит, что я просто устал с дороги, ведь мы проехали всю чертову Америку, любому невесть что начало мерещиться бы. Поэтому и я стараюсь забыть об этом, как можно поскорее.       А иногда в моей памяти всплывают короткие кошмарные картинки, я вижу их словно от первого лица, но не помню, чтобы я там был. Иногда я эти воспоминания слышу, но не вижу картинки, будто я там был, но ничего не видел, или не хотел видеть. Моя память всё больше начинает напоминать мне какой-то чертов коктейль, в котором всё смешано и ничего не структурировано во что-то цельное, но у меня по-прежнему сохраняется осознание, почему всё это происходит со мной. Патрик говорил, что и оно тоже исчезнет, но я стараюсь держаться за эту мысль до последнего. Стараюсь удержать в своей голове три самых важных для меня вещи:       Лицо Эйдана.       Мои провалы неизбежны.       Маяк Грасси-Айленд.       — Кто такой Лукас?       — Что? — взгляд Эйдана кажется довольно многозначительным.       — Лукас, кто это? В моей голове есть это имя.       — Какой-то хер, я откуда знаю, — Эйдан пожимает плечами и глубоко затягивается. Он всегда делает глубокую затяжку, когда не хочет что-то обсуждать.       — Накидаться охота.       — Может перестанешь уже столько пить, Кай? Эти чертовы коктейли не идут тебе на пользу. Держу пари, твоё состояние ухудшается из-за этого дерьма.       — Какая уже разница?       Почти каждый день я прошу Эйдана рассказать мне о нашей дороге, о том, как мы встретились, о нашем маленьком прошлом, о том, что было «до». Просто чтобы не забыть. Он откидывается на спину, его взгляд устремляется в небо, а я кладу свою голову ему на грудь и не отвожу от него взгляда, и эта история всегда начинается одинаково:       — Всё началось с маяка Грасси-Айленд. Ты появился там слишком вовремя и спас нас обоих. Себя от одиночества, а меня от ужасов прошлого. Ты был первым, кто принял меня таким, а я сразу понял, что хочу остаться с тобой несмотря ни на что. Впереди был чертовски длинный путь, список из двадцати одного пункта и слишком мало времени для того, чтобы жить, — он нежно перебирает длинными пальцами мои, почти потерявшие цвет голубые волосы и продолжает, — мы покинули Грин-Бей спустя несколько дней и отправились в Миннесоту, помнишь наш уик-энд в Миннеаполисе? Мы пробыли там все выходные, а затем поехали колесить по Северной Дакоте, помнишь эти бескрайние просторы? Мы могли выходить из машины и орать, как сумасшедшие и нас никто не мог услышать. А мотель с выходом на крышу помнишь? Мы были там такими свободными. Потом мы колесили по Монтане, я помню, как ты потерялся на фестивале грибов или какой-то такой херни, потому что засмотрелся на голого мужика, который накидался и уснул в грибном домике. Я искал тебя час к ряду и это было ужасно страшно. Пожалуй, одно из самых моих страшных воспоминаний. А Йеллоустоун помнишь? Помнишь, как мы накупили травы у какого-то торчка у мотеля, а потом полночи ржали, как проклятые? Ты говорил, что по небу плавают красные киты. Здорово этой херней напугал нашу администраторшу. Да и охранник потом смотрел на тебя странно. А потом мы покатили в Айдахо, картофельный штат. Мы лопали чертову картошку почти два дня к ряду. Я тебя научил рецепту гратена дофинуа, которому научился у своего голоса в голове, как бы странно это не звучало. Мы готовили его в три часа ночи, потому что ты отказался есть мотельные закуски, убеждал меня в том, что увидел там сверчка. А Лас-Вегас помнишь? Это было нечто потрясающее, мы там оставили почти все деньги, а с утра не поняли, на что конкретно мы их просадили. И вот два дня назад мы, наконец, добрались до Калифорнии. Еще пару часов и мы будем на месте. Знаешь, странно после этого вспоминать ту ночь на маяке, когда я пытался себя прикончить. Если бы у меня это получилось, я бы лишился всего этого.       — Прошло так много времени? — я удивляюсь, когда слушаю, ведь для меня всё пролетело словно миг, — когда я вспоминаю об этом, кажется, будто этот путь был таким коротким, будто я потерял по дороге что-то важное, какие-то другие воспоминания, понимаешь, Эйдан?       — Я рассказал тебе почти всё, что помнил сам, — Эйдан пожимает плечами и снова глубоко затягивается, — о каких потерянных воспоминаниях ты говоришь, Кай?       — Но эти вспышки… когда я закрываю глаза, я вижу их словно кадрами.       — И что именно ты видишь? — спрашивает осторожно и снова делает глубокую затяжку.       — Огонь, кровь, я слышу крик, — я пробую закрыть глаза, и рваные клочки размытых картинок снова возвращаются короткими вспышками, — кровь и изолента, какая-то яма… огонь, я постоянно вижу этот огонь. Что это такое? Со мной было всё это?       — Наверняка ты увидел это по дурацкому кабельному, не бери в голову, Кай.       — Но я вижу это от первого лица.       — Наверняка, ты устал, Кай. В твоем состоянии дорога кого угодно вымотает.       — Сколько прошло времени?       — Забудь о чертовом времени.       Иногда у меня складывается ощущение, что Эйдан от меня что-то скрывает, но он упорно не хочет об этом говорить. А когда мы едва касаемся этой темы, он начинает говорить, что всё неважно, что я просто устал, что мне нужно отдохнуть, а когда его это совсем начинает раздражать, то говорит прямо: «Эта гребаная тема закрыта».       А сегодня мне позвонил Чарли. Боже, я был так рад его слышать, словами не передать. Мы так и не виделись ни разу с тех пор, как он уехал в Мадисон. Когда я поднял трубку, голос его был мрачен, а я подумал, что с ним что-то случилось, он едва не рыдал в трубку.       — Господи, Чарли, что с тобой? — я вслушиваюсь в охрипший, зареванный голос и мне становится его до безумия жалко.       — Кай, папа пропал, никто не знает, где он.       — Что значит пропал? — я когда слышу это, у меня мороз по коже бежит, — как пропал?       — Я сейчас в Грин-Бей, я обошел всех его друзей, сходил к нему на работу, опросил его коллег, Морган говорит, что он не появлялся на работе уже почти три недели, Дороти говорит, что он так и не выслал ей текст и что вообще давно не выходил на связь. Стен тоже его не видел. Никто его не видел, Кай, Господи, я не знаю, что мне делать, черт…       — Постой, как он мог просто исчезнуть? — у меня в голове не укладывается.       Лэнгдон исчез? Как это возможно? Куда он мог исчезнуть?       — А полиция? Ты обращался в полицию? Ты осматривал дом? Его машина на месте? — перебираю варианты, ведь мне самому интересно, куда этот ублюдок мог подеваться. Не уж-то бросился в бега, потому что кто-то узнал про его маленькие фетиши?       — Я сейчас дома, ничего здесь нет. Всё, как и обычно. Машина стоит в гараже, значит, он не мог просто уехать, Кай… — Чарли ходит по дому, гремит какими-то ящиками, шаркает по полу, это слышно из динамика.       — Слушай, а тебе не кажется, что он мог сбежать, потому что… ну… — я пытаюсь намекнуть Чарли на то, что его папаша был ёбаным педофилом и чтобы не попасться, мог запросто бросить всё и потеряться, — наверняка, после нас к нему кто-то из детей ходил, они могли что-то рассказать родителям и он…       — Он бы дал мне знать. Он не мог просто исчезнуть, не сказав ничего мне. Это всё странно. Я не понимаю, что происходит… — я снова слышу всхлип, — я обращался в полицию. Сказали, что его делом занимаются.       — Может скоро всё прояснится, Чарли.       — Надеюсь.       Пропажа Лэнгдона меня настолько шокировала, что остаток пути до Санта-Моники я только и думал, что об этом ублюдке, о том, что с ним стало и куда он, мать его, делся. Когда я сказал об этом Эйдану, он ни то чтобы сильно удивился, скорее всего, ему просто было плевать на этого козла, потому что он в курсе, что он со мной сделал. Сказал лишь, что Лэнгдон больше не имеет ко мне никакого отношения и чтобы я больше не думал об этом. Соглашаюсь, я не собираюсь проводить своё последнее время, думая о ебаном Джине Лэнгдоне.       Ближе к рассвету мы уже были на пирсе Санта-Моники. Солнце еще не до конца встало, и небо всё еще было таким же темным, как и ночью, огни большого колеса всё еще горели, а пляж был настолько пустынным, что и вовсе казалось, будто мы здесь одни. Только мы, шум океана, закрытые пляжные закусочные, еще не открывшийся парк развлечений, который выглядел потерянным и бесконечная полоса пляжа, уходящая так далеко, насколько глядят глаза. Шум волн такой громкий, что приходится кричать, чтобы Эйдан меня услышал. Я подхожу к нему ближе и кричу, наклоняясь:       — Мы сделали это, Эйдан!       Он обнимает меня одной рукой и широко улыбается, а я стараюсь как можно лучше запомнить его милые ямочки на щеках. Его родное лицо, мятные, живые глаза, в которых по-прежнему отражается весь мир и длинные пламенные волосы, развевающиеся при порывах ветра. Я смотрю в его лицо, с любовью и тоской, поднимаюсь на цыпочках, чтобы дотянуться до его губ, потому что я почти на голову ниже. А когда прикасаюсь, меня снова накрывает проклятая меланхолия. Совсем скоро я всё это забуду. Совсем скоро.       Я закрываю глаза, когда прижимаюсь к нему крепче, втягиваю носом его знакомый запах, пытаясь запомнить и его тоже. Но когда я вновь открываю глаза, ночь сменяется днем. Пустой пляж становится людным. А ночные огни гаснут. В воздухе повисают ароматы фритюрного масла, жареной картошки и мексиканской кухни. Оглядываюсь по сторонам, поднимаю на Эйдана глаза, а он только прижимает к себе мою голову, нежно перебирает длинными пальцами мои волосы, и шепчет на ухо, едва слышно, так сдавленно, будто ему ужасно больно:       — Я люблю тебя до́ смерти.