До смерти

      «Эйдан»       В один из дней он просто не смог вернуться к маяку, сколько бы раз я не говорил ему идти на свет. Он лишь смотрел на меня потерянными, испуганными глазами и не узнавал в лицо. Кай, который спас меня, который проехал со мной пол Америки, который был близок со мной, как ни с кем другим, перестал существовать. Его словно выключили, как лампочку и он больше не смог включиться. Я глядел в его глаза, пытаясь найти в них хотя бы отдаленную надежду на то, что он еще сможет разглядеть в моём лице нечто знакомое, но он лишь отшатнулся от меня, окинул перепуганным взглядом и сказал:       — Я тебя не знаю, отойди от меня!       — Кай, умоляю, вернись к маяку, — а я раз за разом цеплялся за чертов маяк, потому что, правда, верил, будто он вернет нас обратно, — маяк Грасси-Айленд, помнишь? Всё началось на маяке.       — Я не понимаю, о чем ты говоришь! Где я нахожусь? Что это за место? — Кай в ужасе оглядывается по сторонам, пытаясь вспомнить хоть что-то, но совсем скоро понимает, что это бесполезно, — что, блять, происходит!? Почему я ничего не помню!? Что ты со мной сделал!?       — Кай, ты в больнице, ты сильно перебрал, дружище, — я сажусь на угол постели, а он отсаживается на дальний край, говорит, чтобы я не приближался.       — Просто скажи ему правду, Эйдан.       Голос в голове упорно пытается заставить меня поверить в то, что если мы скажем Каю правду, то всё внезапным образом изменится, он придет к осознанию и не проживет остаток жизни в неизвестности. Как по мне, так это хрень собачья. Он и, правда, забывал то, что сказал ему док еще в начале, с каждым днем он всё меньше и меньше говорил о своей смерти, всё реже куда-то спешил, всё меньше мерил жизнь минутами и всё больше пытался просто жить. Разве было бы разумно напоминать ему о смерти тогда, когда он, наконец, о ней забыл? Я не мог с ним так поступить, поэтому говорить ничего не стал. Вообще ничего. Не только про смерть. Про убийство Нила Симонса, про убийство Лэнгдона, мужика из мотеля, зарытого живьем Лукаса, изнасилование и всё его прошлое. Всё это дерьмо осталось большим секретом за моей спиной. Я избавлю его от этой правды, как когда-то доктор Мюррей избавила от нее меня. Я не позволю ему это узнать, не позволю ему чувствовать себя так же, как чувствовал себя я. Я постараюсь наполнить его жизнь светом.       — Он не должен умирать во лжи, Эйдан.       — Я не поступлю с ним так, как поступил со мной ты. Я не раскрою ему правды, которая его добьет, — я бубню себе под нос, отворачиваясь к окну.       — Но ты сам меня попросил о правде.       — Я был кретином.       — Почему я ничего не помню!? Ответь мне!       — Я ведь говорю, мы вчера с тобой малость перебрали, ты чего, совсем меня не узнаешь, Кай? — я пытаюсь широко и непринужденно улыбнуться, но улыбка выходит крайней сдавленной и не внушающей и доли доверия.       — Ты меня знаешь? Почему я тебя не помню? Почему я ни черта не помню?       — Ты очень много выпил, Кай, — лгу ему в очередной раз, лишь бы он не поддавался панике, как и обычно.       — Эйдан, прекрати ему лгать. Скажи правду, так всем будет лучше.       — Ни за что…       — Что? — Кай смотрит на меня с привычной настороженностью, а я протягиваю ему его полуразбитый телефон с тонной совместных фото, — что это?       — Наш путь, взгляни.       Следующие полчаса он скрупулезно рассматривает фото, сделанные нами в дороге, изредка улыбаясь. Пытается вспомнить хоть что-то, но не может. Листает фото, сделанные в Миннесоте в одном из придорожных дайнеров, я сижу там с угрюмым лицом и невыспанным видом, пытаюсь справиться с банановыми вафлями. Фото Кая в моих солнцезащитных очках, он сидит на капоте старого доджа с сигаретой в руках, выглядит чертовски эротично. На следующем фото мы делаем глупые рожи. Много фото мотеля и звездного неба. Моё фото на крыше. Я подложил руку под голову, смотрю прямо в камеру, рядом валяется смятая бумажная упаковка от сэндвича с ветчиной и пустая банка содовой. Очень много совместных фото в Северной Дакоте на фоне каких-то лесов и водонапорной вышки, в Монтане на фоне небольшого водопада, Кай там весь мокрый.       Больше всего фото из Лас-Вегаса, яркие и цветастые. Его голубые волосы в свете софитов и ночных огней переливаются розовым, фиолетовым и зеленым, на его щеке красуется кислотно-салатовый след от поцелуя, а я нежно треплю его по голове. На одном из фото я голый, на мне только очки, я показываю в камеру средний палец. Я помню тот день, мы проезжали мимо озера Литл Соул, недалеко от заповедника Дикси, жара стояла такая адская, что я прыгнул в воду прямо в одежде. Кай сказал, что просто обязан запечатлеть это, а я говорил, чтобы он удалил этот снимок ко всем чертям. Он сказал, что удалит, но так и не сделал этого. Когда он смотрит на него, на его лице появляется улыбка, и он смотрит на меня, слегка краснея, и смеется.       — О, Боже, я точно должен был это увидеть?       — Ты должен был это давно удалить, мать твою.       Кай листает дальше, чем дальше, тем фото становятся более ммм, как бы это сказать, интимнее что ли. На некоторых из них мы обнимаемся, на некоторых целуемся. На одном из фото Кай облизывает моё лицо. На другом фото я лежу со связанными руками. Когда он их видит, то снова поднимает на меня глаза.       — Мы настолько с тобой близки?       — Ага, — я сдержанно киваю, не знаю, как он будет реагировать.       Кай молчит какое-то время, будто пытаясь вспомнить, но по взгляду видно, что у него это не получается. Он медленно окидывает меня взглядом, всматривается в меня так внимательно, будто пытается понять, что именно во мне такого, что у нас в принципе могло что-то получиться. Часто и я этим вопросом задаюсь. Почему я? И почему он?       — А мы… э… — он пытается спросить, но мнется, — у нас было… ну… всё остальное?       — Было.       — Нихрена себе, — он снова переводит взгляд на совместные фото, — узнать об этом ТАК, это… это шокирует вообще-то.       — Я понимаю, как это звучит, и как всё это выглядит.       Кай всматривается в совместное фото, где он прикасается губами к моим губам, на фоне мелькает какое-то озеро и вывеска «Эко-Бэй». Он держит моё лицо в своих руках. Пряди моих волос пробиваются сквозь его пальцы. Это фото было сделано недалеко от Парадайза.       — Так я, выходит, влюблен в тебя или вроде того?       — Ты один это можешь знать, Кай, — я пожимаю плечами, а он снова окидывает меня оценивающим взглядом и снова смотрит в телефон.       — На фото я выгляжу влюбленным.       Листает дальше. Пустынные фото сменяются калифорнийскими пляжами, видами океана, тоннами моих одиночных фото, потому что Каю казалось, что я выгляжу слишком неземным, когда ветер развевает мои огненно-красные волосы. После Санта-Моники фото заканчиваются. Наши последние фотографии были сделаны на берегу. Он листает дальше, но дальше они лишь идут по кругу. Он возвращает мне телефон и кивает головой.       — Как тебя зовут?       — Эйдан. Меня зовут Эйдан, — говорю в сотый или двухсотый раз.       — С тобой я был счастлив, я вижу это, Эйдан, — он пересаживается с дальнего угла постели ко мне ближе, поднимает на меня взгляд, полный печали, — но я ничего этого не помню. Вообще ничего. Почему?       — Как тебе объяснить… — я хочу быть с ним честным, но при этом не хочу затрагивать всю эту хрень, которая его сломает в очередной раз, а потому говорю, чуть подумав, — у тебя бывают провалы в памяти, Кай. Они случаются редко, но внезапно. Обычно воспоминания возвращаются довольно быстро. Скоро ты всё вспомнишь и сам всё поймешь.       — Что за провалы? Откуда они?       — Эйдан, прекрати его обманывать. Он имеет право на правду.       На такую правду не имеет.       — Откуда? Э… — придумываю на ходу, — очень давно ты попал в аварию и с тех пор… так иногда происходит.       — Авария? Что за авария?       — Я уж не знаю подробностей, это случилось задолго до меня. Я знаю об этом лишь по твоим рассказам, Кай, — я говорю спокойно, убедительно, смотря в его небесные глаза.       — По моим рассказам? — Кай погружается в себя, обдумывает, молчит, долго молчит, а потом спрашивает до боли знакомую фразу, от которой у меня мороз бежит по коже: — что еще ты помнишь такого, чего не помню я?       На мгновение я залипаю и погружаюсь в своё собственное прошлое.       — Что? Звучит знакомо, Эйдан?       Очень знакомо. Тот же вопрос я задал своему голосу в голове, когда хотел раскопать правду о себе. И он мне дал ответ. И эта правда меня сломала. Но я Кая не сломаю. Ни за что не сломаю. Я обещал, что не причиню ему боли.       — Ты помнишь что-нибудь о своём прошлом, Кай?       — Нет, — он мотает головой, спрашивает с опаской, — что в нем было?       — Ты помнишь Грин-Бей? Маленький, солнечный городок на побережье озера Мичиган? На причале постоянно пахло сладкой выпечкой, и погода всегда стояла такая солнечная.       — На этом причале постоянно несло гадким запахом вонючей рыбы и прогорклого масла, а солнца там и вовсе никогда не бывало, Эйдан.       — Не помню, Эйдан, — Кай мотает головой, но не перестает меня слушать.       — Ты живешь там со своей семьей. У вас большой, просторный, красивый дом с красной крышей и маленьким лимонным садом. Твоя мама любит печь лимонные пироги, а потому запах там такой, что его за версту можно учуять, — я улыбаюсь ему нежной улыбкой, когда говорю об этом.       — Его мать мертва и уже не печет никакие пироги, Эйдан.       — Очень красивая женщина, с длинными светлыми волосами, ты очень похож на нее, Кай, у нее такие же небесные глаза, как и у тебя, и она просто потрясающе готовит. Я пробовал ее фирменную джамбалайю с раками, это что-то, уж поверь мне!       — Господи, прекрати этот цирк и просто скажи ему правду, Эйдан. — Она приходила ко мне, Эйдан?       — Ну конечно приходила. Она каждый день сюда приходит, — я оглядываю белую палату беглым взглядом, — это она приносит сюда банановые вафли и горячий шоколад, говорит, что ты их больше всего любишь.       — Боже… — Кай улыбается, а его глаза слезятся, — мне так стыдно, что я не помню ее лица.       — Я думаю, она придет на днях, и ты сам с ней поговоришь, Кай. Она очень занята в церкви святого Розария. У твоей матери прекрасные идеи, а еще есть большая цель. Ты должен ею гордиться, Кай.       — Церковь святого Розария… слушай, и правда, звучит знакомо.       — Ну конечно, знакомо, помнишь, как вы вместе рисовали плакаты, когда ты был чуть помладше?       Кай пытается вспомнить, и какие-то крошечные обрывки всплывают в его памяти. Когда это происходит, он с улыбкой смотрит на меня и спрашивает всё новые и новые вопросы.       — А мой отец? Где мой отец?       — У твоего отца очень важная работа и он не может навещать тебя так же часто, как и мама. Он работает хирургом, спасает жизни, сам знаешь, как это бывает. Твой отец делает важное дело.       — Совсем не помню его лица, — он говорит с грустью, — у меня с ним нормальные отношения?       — Да, Кай, у вас прекрасные отношения. Он любит тебя всей душой. Очень переживает за твоё состояние. Они с мамой тебя очень поддерживают.       — Его папаша за решеткой сидит и срать на него хотел, Эйдан. Зачем ты говоришь ему не то, что должен?       — А помнишь ваши уик-энды? Вы постоянно выбирались всей семьей за город на природу на озера Уиннебаго. Помнишь, Кай?       — Господи, что ты несешь, Эйдан? Их чертова семья никогда не могла собраться вместе. Прекрати срать ему в уши.       — Не помню, — он безуспешно пытается вспомнить хоть что-то, но вместо этого лишь мотает головой и говорит: — не могу ничего вспомнить. Расскажи мне что-нибудь еще про мою семью, Эйдан?       Он облокачивается о спинку постели, а я сажусь на кресло рядом, кладу телефон обратно на тумбочку и говорю ему только то, что его не сломает.       — Еще у тебя есть брат. Его зовут Лейн и он старше тебя на четыре года. Вы с ним очень близки, и, кстати, очень похожи.       — У меня есть брат? Серьезно? — Кай широко улыбается, когда слышит про это, а его глаза снова слезятся, — он был здесь? Ты его видел?       — Да, он отличный парень, Кай, — я натянуто улыбаюсь, когда собираю его жизнь заново, но внутри мне буквально хочется кричать, — Лейн приезжал сюда в прошлый уик-энд. Правда он вынужден был вернуться обратно, он сейчас учится в колледже, в Милуоки, поэтому не всегда может приезжать в Грин-Бей.       — Господи, Эйдан, меня уже тошнит от твоего вранья. Может, хватит?       — Я помню его лицо, Эйдан. Я помню Лейна. Светлые длинные волосы, глаза, как у меня, я помню его, представь?       — Ну конечно же, ты помнишь его. У вас очень теплые отношения, Кай. Он отличный брат. Всегда был за тебя горой и никогда не давал тебя в обиду. Тебе с ним очень повезло.       — Здорово это слышать, — Кай прижимает к себе краешек одеяла и снова улыбается мне, — здорово, что моя семья рядом. Могло бы ведь быть иначе, да?       — Еще как могло бы. Вообще-то, так и есть. Скажи ему, Эйдан!       — А своего пса ты помнишь? Байрона. Веселый такой джек-рассел-терьер с рыжими ушами, который постоянно клянчит еду, сидя под столом? — когда я вспоминаю про его пса, в голову одновременно лезут воспоминания о том, как Кай живьем спалил Нила Симонса. Да, он этого не хотел, но это случилось и застряло у меня в голове навечно. Его горящее лицо и обожженные руки, бьющие раскаленные стекла, истошный крик и дикий жар, всё это мне уже не забыть.       — Боже, да, Байрон! Господи, я помню Байрона! Мы с ним каждое утро ходили в парк Уиллоу-крик.       — Да, всё верно, Кай, парк Уиллоу-Крик, ты часто там гулял со своим другом Чарли. Помнишь, Чарли?       — Этот тот, чьего папашу ты замочил, Эйдан?       — Чарли? Мне знакомо это имя… — Кай пытается снова нащупать в своей памяти что-то знакомое, но будто не может ни за что уцепиться, — расскажи мне о Чарли.       — Вы с ним познакомились на куриной ярмарке в Грин-Айл, помнишь эту глупую куриную ярмарку, на которую ты не хотел идти? Там был Чарли вместе со своей семьей. Маленький, рыжий паренек с зелеными глазами. Вы стреляли с ним из водного пистолета по резиновым курам.       — Я помню Чарли, я помню его лицо, очень смутно, но помню, Эйдан.       — Славно, видишь, ты начинаешь вспоминать, это здорово, — я наклоняюсь ближе и прикасаюсь к его руке, но он ее не отдергивает, — он был твоим лучшим другом. Ты очень много времени проводил с его семьей — мистером и миссис Лэнгдон. Помнишь Джина Лэнгдона?       — Его отца? — Кай спрашивает и снова пытается выудить воспоминания, — он возил нас куда-то, я помню дорогу.       — Да, он был славным мужиком, возил вас на природу, в аквапарки, в кинотеатры. Помнишь, как вы ходили с ним в кафе-мороженое? Он был хорошим отцом, — я говорю это скрепя зубами.       — Гондоном он штопанным был, и ты это знаешь, Эйдан. Почему ты не скажем ему о нем правду? Скажи, каким ублюдком он был.       Когда я говорю про Лэнгдона, у меня в памяти тут же всплывает его телефон с кучей обнаженных детских фотографий, с видео, где он его насилует, его подвал, разукрашенный детскими рисунками, разбитые колени Кая и отвращение, которое я испытывал к нему, пока он был жив. Я с силой сжимаю ладони и пытаюсь взять себя в руки.       — Мистер Лэнгдон придет? Я бы хотел его увидеть. И Чарли тоже.       — Боюсь, что пока он немного занят, Кай, — вспоминаю, как я выбил ему отверткой глаз, как мы закопали его тело недалеко от озера Салливан-Спрингс, — мистер Лэнгдон с семьей уехали с Райтстаун, к родителям миссис Лэнгдон. Обычно они собираются в их доме на ужин. Но ты обязательно с ним увидишься.       — Уверен, он бы отдал всё, что угодно, чтобы не видеть больше никогда этого сраного выродка.       — А я… я хожу в школу или что? Я где-то учусь?       — Ты ходишь в старшую школу, Кай. У тебя там много друзей, — я вспоминаю этих ублюдков по именам, — Брайана помнишь? А Джима и Рорри? Твои школьные приятели. О, а помнишь Элен Митчел? Ты одно время был в нее даже влюблен, — я натужно улыбаюсь, когда говорю это, а сам думаю про то, как выколачивал из них всё дерьмо.       — Не помню, — он отрицательно мотает головой, но всё равно улыбается, потому что с моих слов эти воспоминания кажутся светлыми, — даже имена кажутся незнакомыми.       — Потому что они никогда не были никакими закадычными друзьями.       — Ничего страшного, Кай, ты всё вспомнишь. Нужно лишь немного времени, — я крепче сжимаю его руку, — у тебя прекрасная семья, любящий брат и отличная жизнь. Такое нельзя забыть. Воспоминания к тебе обязательно вернутся, вот увидишь.       Когда я говорю об этом, мне хочется разрыдаться от боли. У него никогда не было крепкой, любящей семьи, преданных друзей, счастливой жизни, не наполненной под завязку психологическими травмами и ужасом. У него не было ничего хорошего, за что можно было бы цепляться, стоя у порога смерти. Ничего.       — Ты прав, у него не было ничего. Даже ты причинил ему столько боли, но об этом ты, конечно же, умолчишь, да, Эйдан?       Вспоминаю его перепуганное лицо, когда я колотил Брайана и его отморозков, когда я насмерть забил Лэнгдона, когда я убил того мужика у мотеля, когда живьем закапывал Лукаса, когда, в конце концов, изнасиловал его. Его лицо, то лицо, было полно ужаса, а всю дорогу он только и делал, что оглядывался по сторонам и не чувствовал ничего, кроме страха. За меня. За нас. За будущее, в которое верил. Пока я был рядом, он то и делал, что испытывал постоянный страх. Я не был его оплотом и не был тем, кто подарил бы ему безопасность, как я того хотел. Я был тем, кто вносил в его и так искалеченную жизнь, излишний хаос. Я и был гребаным хаосом.       — Я тебе говорил, Эйдан, ты должен был его оставить раньше.       Я не мог сказать ему правду. Не мог и всё. Она бы его убила. Что бы он сейчас сделал, если бы понял, что его жизнь состояла лишь из безразличия, насилия и чужих тайн? И всё, что ему осталось сейчас, это просто умереть. Такую правду ведь невозможно принять, верно? Да и зачем, если времени уже совсем не осталось? Зачем уходить отсюда с этим ужасом?       — А как я познакомился с тобой?       — Мы познакомились на маяке Грасси-Айленд, — вспоминаю так, будто это было вчера, — ты спас меня… от одиночества. Мы пошли лопать банановые вафли в закусочную на набережной, а потом всё как-то само собой завертелось, помнишь?       — Я помню только свои заблёванные ботинки. Это нормально? Хах…       — Ха-ха, да, я тогда сильно перебрал, — я смеюсь, вспоминая тот момент, сейчас он кажется мне таким далеким, — невероятно, что ты это запомнил.       А потом он вновь спрашивает то, что спрашивает у меня практически всегда, с тех пор, как его провалы участились:       — Эти фото сделаны в разных штатах, мы путешествовали? Расскажи мне о нашей дороге, расскажи о том, что было, Эйдан?       А моя история всегда начинается одинаково:       — Всё началось с маяка Грасси-Айленд…