До смерти

      «Эйдан»       Я провожу у его больничной постели почти всё своё время, единственный, кто сюда приходит. Обычно я прихожу до того, как он просыпается и ухожу отсюда лишь тогда, когда понимаю, что он уснул. Кай не понимает, почему я это делаю, а я не могу сказать ему прямо, что это последнее время, которое я могу провести с ним рядом. Вместо этого я говорю:       — Я с тобой, потому что там меня ничего не держит.       — Ты хоть представляешь, как паршиво это звучит, Эйдан? — Кай отковыривает кусочек банановой вафли и закидывает себе в рот.       — Еще как представляю, засранец.       С того момента, как Кая положили в больницу, я будто начал постепенно терять свою собственную жизнь так, будто она была привязана к нему. С каждым днем я всё больше чувствовал, что и меня самого остается всё меньше. Голос в голове только и талдычил мне одно и то же, говорил это, как мантру:       — Твоя жизнь на нем не закончится, Эйдан. Ты должен найти себе цель.       — Нет у меня никаких целей, иди ты в зад.       — Черт, Эйдан, с кем ты постоянно разговариваешь? Ты пугаешь меня этим до усрачки, — Кай смотрит на меня тревожным взглядом. Я так и не сказал ему про свой голос в голове, а он про это давно забыл.       Я решил, что ни к чему ему об этом знать. Это не та часть, которой охота с кем-то делиться, если честно. Пусть я останусь в его памяти более светлым человеком, чем я был на самом деле. Пожалуй, по этой причине я много чего ему не сказал о себе. Про свою семью, про своё детство, про своё прошлое, про четыре года, проведенные в исправительном центре Торонто, про сожженный дом, про убитых мною людей, про покалеченных животных, про огонь в голове и всю эту срань. Не за чем ему об этом помнить. Я был бы рад и сам всё это забыть, если говорить начистоту.       — Прости. Просто привычка, — я сдавленно улыбаюсь ему и прикасаюсь кончиками пальцев к его светлым, почти белым волосам, — не бери в голову.       — Твоя улыбка стала другой.       — О чем ты говоришь? — не понимаю, о чем он.       — То, каким ты был на фото и то, какой ты сейчас, словно два разных человека. У тебя что-то произошло, Эйдан?       Со мной произошел ты. Но об этом я не говорю вслух.       — С чего ты взял? Всё в порядке, Кай, правда.       — Тебе стоило оставить его, Эйдан. Он тебя добьет.        Мой голос был прав. Я бы хотел с ним поспорить, но никаких аргументов у меня на этот счет не было. С каждым новым днем я всё больше распадался на части, и с этим уже нихрена нельзя было сделать.       — Я же вижу, что с тобой что-то происходит, — Кай прикасается ко мне, мнет мои длинные пальцы своими холодными руками, — скажи мне. Когда он спрашивает про моё состояние, мне хочется закричать. Хочется разодрать к чертям глотку, хочется громить всё вокруг, что угодно, лишь бы погасить этот огонь, но вместо этого я глотаю огромный ком, до боли стискиваю зубы и снова натягиваю фальшивую улыбку.       — Кай, пожалуйста, прекрати спрашивать, иначе в следующий раз я не принесу тебе десерт.       — Долго меня еще здесь держать будут? Со мной вроде всё в порядке, — он мельком окидывает взглядом своё тело и ждет от меня ответов, которых у меня для него нет.       — Ты же их знаешь, им нужно провести всякие анализы и прочую хрень. Это может затянуться на какое-то время.       — Что за анализы они вообще проводят? — Кай уныло цокает языком и откидывается на подушку, — тут скучно, как в заднице.       — Им нужно понять причины твоей потери памяти, наверняка это делается не за пару дней.       — Господи, Эйдан, просто скажи ему правду. Прекрати тащить это дерьмо в одиночку. Оно тебя убьет.       — Когда меня выпишут отсюда, сходим в нормальный дайнер? — Кай улыбается легкой, мечтательной улыбкой, от которой мне хочется разрыдаться.       — Мы пойдем, куда ты захочешь, Кай, — я прикасаюсь кончиками пальцев к его щеке, глажу нежную кожу, на ощупь схожую с мягкими сливками, а он больше не пытается от меня отстраниться, как это бывало раньше, когда я прикасался к нему. В ответ он лишь благодарно улыбается и трется щекой о мою ладонь, — могу я к тебе прикоснуться?       — Зачем ты спрашиваешь? — он удивляется, потому что не помнит, что раньше прикосновения его пугали. Сейчас всё изменилось.       Я сажусь к нему ближе, наклоняюсь к его лицу и заглядываю в его небесные глаза, которые больше не смотрят на меня со страхом, когда я нахожусь так близко. Кай внимательно оглядывает меня и улыбается той прежней, знакомой улыбкой, а я пытаюсь запомнить его лицо до мельчайших деталей. Кристальная глубина голубых глаз. Маленькое лицо, чуть вздернутый носик, по-женски нежные черты и сладкие, чувственные губы, выделяющиеся на слишком светлой коже. Длинные ресницы подрагивают в свете больничной лампы.       Я прикасаюсь к его подбородку двумя пальцами и приближаюсь к губам. Не делаю лишних движений по старой привычке, но вскоре понимаю, что он и, правда, забыл, насколько раньше не выносил чужих прикосновений. Когда я до онемения целую его, он не говорит мне ни слова. А когда сильнее сжимаю в своих объятиях, он нежно обнимает меня в ответ. Обычно, в таких случаях, мои руки всегда были связаны, а потому прикосновения к нему кажутся для меня чем-то новым. Я не могу оторвать рук от его лица, я трогаю пальцами его щеки, волосы, его милые, покрасневшие губы, а он смотрит на меня так странно, будто я творю какую-то нездоровую хрень. Сначала улыбается мне, а потом смеется.       — Боже, Эйдан, ты такой милый. Что на тебя нашло?       — Я соскучился по тебе, не поверишь, насколько безумно, — я прижимаю его к себе и прикасаюсь губами к его уху, а мне хочется рыдать. Я вновь ощущаю такую боль, что мне становится сложно дышать. Голос кричит мне, чтобы я взял себя в руки, но я его почти не слышу, лишь прижимаю Кая к себе так крепко, как могу, а моё сердце грохочет так громко, что кажется, будто его слышно в соседней палате.       — Почему ты так боишься, Эйдан?       — Я просто хочу остаться с тобой навсегда. Можем такое устроить?       — Боюсь, санитары этого не одобрят, но я «за», — Кай подсмеивается мне на ухо, а потом замолкает, но не отпускает меня, а я так и не отпускаю его, втягивая носом запах его миндальных волос, — Эйдан?       — М?       — Я, кажется, понял, почему я тебя полюбил.       — И почему? — я заглядываю в его глаза, а он говорит в полголоса:       — Потому что ты всегда рядом. Чтобы не случилось. Когда мне хорошо и когда плохо. Даже когда я ничего не понимаю и когда ничего не помню, ты рядом. Когда я открываю глаза и когда закрываю — ты здесь. Будто никуда и вовсе не уходишь. Единственный, кто остается со мной рядом, единственный, кого я здесь вижу это ты.       Ком в моей глотке становится еще больше, а я чувствую, что еще немного и я задохнусь от боли. Я снова прижимаю его к себе, и слезы текут по моим щекам, капают на его плечо, пока я до скрипа пытаюсь стискивать зубы. Я, блять, представления не имею, что я буду делать, когда он уйдет. Ни малейшего представления.       Когда время посещения подходит к концу, а Кай засыпает, я целую его в мягкие губы и покидаю палату до следующего посещения. С каждым днем на него смотреть становится всё больнее.       Я нахожусь с ним всё его время для того, чтобы он не забыл меня. Чтобы, открывая глаза, он первым видел меня, а закрывая, знал, что я останусь здесь. Чем чаще он меня видит, тем меньше забывает. Тем меньше мне приходится возвращать его в созданную мной фальшивую историю о прекрасной семье и чудесном прошлом.       Я возвращаюсь в пустую съемную квартиру пропахшую табаком и всякий раз, стоя на балконе и смотря вниз, мне хочется спрыгнуть. А голос всякий раз подыскивает причины, почему эта идея кажется ему дурацкой.       — Если ты спрыгнешь, ты больше не сможешь попробовать многие вещи, например, прыгнуть с банджи.       — Нахуя мне прыгать с банджи, если я просто могу прыгнуть с седьмого этажа, тупица?       — Ладно, ты не сможешь сделать много чего другого, покататься на верблюде, например, побриться налысо или спеть в караоке.       — Знаешь, из тебя такой себе переговорщик, — ставлю переполненную пепельницу перед собой и закуриваю. Мягкий огонек на мгновение вспыхивает в моих глазах. Я опираюсь о перила балкона, смотрю вниз. Прямо под нами парковка.       — Хочешь, чтобы твоя нелепая туша грохнулась прямиком на тот новенький, блестящий кадиллак? Ты серьезно? Хозяин будет просто не в себе от злости.       — Ты нихрена не понимаешь… — я глубоко затягиваюсь и снова мечтательно смотрю вниз.       Под окнами стоит парочка, с соседнего балкона слышны звуки доносящихся голосов. В квартире справа слишком громко играет музыка, на заднем фоне слышен смех. Табачный дым поднимается вверх и окутывает меня каким-то меланхоличным флёром. Я втягиваю носом холодную осеннюю прохладу, пахнущую сухими листьями, крепким вином и корицей, мои руки мерзнут, потому что уже слишком поздно, а по коже пробегают мурашки.       — И чего же это я не понимаю?       — Я снова останусь один, как и всегда. Будто ничего не меняется. Будто я и должен быть один. Будто всем так будет лучше.       — Ты с этим не согласен, Эйдан?       — Я не хочу так, твою мать. Я точно свихнусь, — тру виски и снова делаю глубокую затяжку.       — Я останусь с тобой, Эйдан, судя по тому, что ты не намерен вставать на путь мира, — голос звучит как-то разочарованно.       — Ты точно никуда не уйдешь? — я спрашиваю, потому что боюсь этого так же, как и смерти Кая. Боюсь, что они оба уйдут от меня и тогда у меня не останется ничего вообще.       — Точно, Эйдан. Ты без меня погибнешь, дурачок.       — Обещай, что не уйдешь.       — Как я могу дать тебе настолько глупое обещание, Эйдан?       — Не знаю, просто дай и всё, — я понимаю, что я говорю сам с собой и понимаю, насколько глупы эти обещания самому себе, но в противном случае я просто не чувствую почвы под ногами.       — Я останусь с тобой, Эйдан.       С утра я зашел за банановыми вафлями и привычным маршрутом отправился в больницу к Каю, которая находилась почти в двух кварталах от нашего съемного жилья в Розамонд. Первое, что я увидел, когда пришел — это пустующую кровать. А второе, уборщицу, которая мыла пол, ведро с мыльной водой стояло у самого порога. Так, будто сюда скоро привезут кого-то другого.       — Какого хера?! Где Кай?       — Кто? — она выпрямляется и смотрит на меня с непониманием, вытирает рукой взмокший лоб.       — Кай! Кай Лайтнер! Лежал здесь вчера.       — Его перевели, куда — не знаю. Спросите у…       Я вылетаю из палаты раньше, чем она успевает договорить. Мчусь к медицинской стойке и буквально кричу в панике:       — Куда вы дели Кая? Он лежал в четвертой.       — Минутку… — она бегло пробегает взглядом по монитору своего компьютера, а потом как-то сочувственно переводит на меня глаза, от ее взгляда становится не по себе, — его перевели в отделение интенсивной терапии. Вам необходимо поговорить с доктором Морроу. Пройдите на третий этаж, пожалуйста, слева Вы увидите крыло интенсивной терапии.       — С ним всё в порядке?       — Поговорите с доктором Морроу, — она поджимает губы, когда говорит это, и я понимаю — самое худшее уже настало.       — Только не кипятись, как обычно, Эйдан.       В отделение интенсивной терапии я поднимаюсь в состоянии какой-то жуткой прострации, свет кажется слишком ярким и ослепляющим, а больничные коридоры слишком длинными. А я всё еще переживаю, что он наверняка проснулся раньше, чем я успел к нему прийти.       Когда я поднимаюсь наверх, то упираюсь в очередную медицинскую стойку, дамочка в медицинском костюме о чем-то оживленно беседует с мужчиной в белом колпаке. Кровь гремит у меня в ушах, а я, вклиниваясь в их разговор, снова растерянно спрашиваю:       — Кай Лайтнер здесь?       Док окидывает меня беглым взглядом, говорит, чтобы я следовал за ним. Я плетусь по пятам, а этот чертов страх растет с каждым новым шагом. Я знал, что однажды столкнусь с этим, но и близко не представлял, что это будет так.       — Что с ним?       — Ночью у него случился геморрагический инсульт, — он снимает свои очки, когда говорит про это, а я понимаю — это конец.       — Но он ведь еще жив?       — Инсульт спровоцировал паралич… — док говорит что-то про обширное кровоизлияние, про шок, про нарушенные функции, говорит про его опухоль в мозгу, которая развивается с бешеной скоростью, про критическое состояние, а в моём восприятии всё это звучит одинаково паршиво. Я и половины не понимаю из того, что он говорит, но то, что всё плохо и ничего хорошего уже не будет, это я уясняю с ходу, — сейчас он находится в коме. Боюсь, что следующую ночь он не переживет.       — Блять…       Я опираюсь о стену, пытаясь держаться за нее руками. Перед глазами всё плывёт, а внутри я чувствую такую боль, какой я не ощущал, наверное, никогда за всю свою проклятую жизнь. Голос в голове пытается меня успокоить, но я его практически не слышу. Я лишь таращусь в ослепительно белую стену, в моих ушах всё еще звучит его диагноз вперемешку с грохотом сердца и стуком крови в глотке.       — Поверить не могу, Боже…       — Эйдан, всё образуется. Не падай духом. Мы с тобой всё переживём.       — Какого хуя так больно? — я задыхаюсь от этого ужаса, а голос не унимается.       — Всё скоро пройдет, Эйдан. Время тебе поможет. Возьми себя в руки.       А я понимаю, что кроме того, как пойти и выброситься с балкона своей съемной квартиры я больше не хочу ничего. Вообще ничего. Не хочу находиться здесь. Не хочу продолжать жить так, будто ничего не случилось. Не хочу и дальше причинять другим вред. За всё это время я и так почти всё разрушил.       — Эйдан, не глупи, у тебя впереди целая жизнь. Ты должен успокоиться.       — Кто-нибудь из родных сможет его забрать?       — У него никого нет, — я мотаю головой, вспоминая, что его отец и брат сидят за решеткой. Наверняка потом им нужно отправить письмо или что-то в этом духе, так ведь это делается?       Я вспоминаю то, чего хотел Кай, вспоминаю про его список из двадцати одного пункта и понимаю, что с остатками его грандиозных планов мне придется разбираться в одиночку.       — Я могу его увидеть?       — Да, но не долго, ему сейчас необходим покой.       — Ты точно этого хочешь, Эйдан? У тебя потом эта картина перед глазами остаток жизни стоять будет.       Когда я его увидел, он и, правда выглядел по-другому. Его голова была перевязана, а на лице красовался огромный синяк, губа была разбита. В носу торчала трубка, на руках пластырем прикреплены катетеры. Когда я спросил про его синяк и про голову, док лишь тяжело вздохнул и сказал, что ночью Кай пытался встать с кровати, когда начался инсульт, но не смог удержать равновесие, а потому разбил голову и ударился об пол. Он пытался выползти в коридор тогда, когда его ноги уже не работали.       Я сказал, что не могу больше это слушать, а он утешительно похлопал меня по плечу и еще раз выразил сочувствие. А потом я остался наедине с умирающим Каем, тотальным чувством глубокого одиночества и запахом хлорки, которым пропахла больничная палата.       — Боже, ну разве он заслужил это? — я подхожу ближе и заглядываю в его умиротворенное лицо, которое кажется мне еще бледнее обычного.       На бледных, синюшных губах ярко выделяется лопнувшая кровавая рана, багровый синяк на щеке выглядит жутко. Достаю из рюкзака пачку детских цветных пластырей и клею ему маленький голубой пластырь с покемонами на покалеченную щеку. Убираю прядь длинных светлых волос ему за ухо. От них всё еще пахнет миндальным маслом. Глажу его лицо костяшками пальцев, провожу пальцами по припухлым губам, по маленькому подбородку. Его кожа кажется холодной, хотя здесь довольно тепло. Он уже умирает?       — Мне очень жаль, Эйдан.       — Выходит, я с ним больше не поговорю? Это что, конец? — я сажусь совсем рядом и беру его за руку. Мягко сжимаю его тонкую руку в своих ладонях. Кончиками пальцев чувствую едва уловимый пульс, кардиомонитор, стоящий рядом отсчитывает каждый удар его сердца, — так всё и закончится?       — Рано или поздно это бы закончилось, Эйдан. Ты и сам это понимал.       — То, что он вчера мне сказал про то, что любит… это было последним, что он мне сказал, так получается? — я не могу отвести глаз от его лица.       Мне всё еще кажется, будто он сейчас откроет глаза, мы поговорим, и всё будет, как раньше. Кажется, будто всё это происходит не взаправду. Будто это и вовсе происходит не со мной. Словно я наблюдаю за кем-то со стороны.       — Выходит, что так, Эйдан.       — Я сейчас вижу его в последний раз? У меня в голове это не укладывается. Как это возможно вообще? — я пытаюсь осознать, но у меня ничего не выходит, — мы же проделали такой путь, он смеялся, злился, был счастлив, мы вместе глядели на звезды, танцевали на маяке Грасси-Айленд, неужели это всё больше не повторится?       — Ты знаешь, что нет, Эйдан. Ты должен это принять.       — Сегодня его уже не будет, Господи… — я крепче сжимаю его холодную руку, заглядываю в его спокойное лицо и до сих пор не могу в это поверить, — я не верю…       — Кай заслужил покой, признай это, Эйдан. Он пережил слишком много того, чего не должен был.       — Но… со мной его жизнь была бы другой. Я бы защитил его ото всех. Я бы не позволил ни одному ублюдку к нему подойти. Со мной бы…       — Эйдан, ты привнес в его жизнь еще больше насилия, о какой защите ты говоришь?       — Но со мной ему было хорошо…       — Думаешь, если бы он под конец всё вспомнил, ему было бы с тобой так же хорошо? Или всё-таки нет?       Он был прав. Чертов голос был прав во всём. Узнай он всю правду начиная с Нила Симонса и заканчивая изнасилованием в мотеле, он бы понял, что я долбанное чудовище. Впрочем, каким и был всегда. Вспомни он всё и наши пути бы разошлись, это я знаю наверняка.       — Ты пользовался им достаточно, Эйдан. Теперь ты должен его отпустить.       — Не говори так! Ты омерзителен.       — Я ли омерзителен?       Чем больше я пытаюсь думать о том, что я пользовался им, тем мне становится паршивее. Я ведь не пользовался им, так? Я слишком старался быть хорошим для него, а по итогу всё выходило как нельзя дерьмовее. Не потому ли, что быть хорошим я в принципе не умею?       — Ты умеешь, но не хочешь, Эйдан, это разные вещи, — мой голос тяжело вздыхает, делает паузу, — мы со всем справимся, как и всегда.       — Я в этом не уверен, — я продолжаю смотреть в его любимое, бледное лицо, а слезы наворачиваются сами собой. Наперед я представляю, как буду прощаться с ним и мне становится так больно, что в голове гудит, — блять, я не переживу, клянусь Богом, я не справлюсь…       — Эйдан, не дури, у тебя вся жизнь впереди. Это пройдёт.       — Я не справлюсь, — я рыдаю и лишь повторяю раз за разом, не отводя глаз от его лица, — я не справлюсь. Я не справлюсь. Я с этим не справлюсь. Прости меня.       — Хватит, Эйдан. Ты должен жить дальше.       — Я снова останусь один. Снова один. Я не хочу так, пойми, — прикасаюсь влажными губами к его руке, а этот жгучий огонь словно горит у меня в легких.       Мой голос становится еще ближе, будто звучит у самого моего уха. Кажется, что если я поверну голову, то впервые в жизни увижу его воочию. Нежный, бархатный голос, словно разливается приятными волнами по всему телу и отдается в кончиках пальцев мягким теплом. Он шепчет мне на ухо так ласково и так любяще, как только может, так чувственно, что у меня кружится голова и спирает дыхание:       — Я один заменю тебе их всех, Эйдан.       Он звучит настолько живо и настолько ярко, что кажется практически осязаемым. Я поворачиваю голову вправо, полный уверенности в том, что я сейчас там точно кого-то увижу, но, как и обычно, там никого нет. Лишь аппарат для искусственной вентиляции легких. Этот голос так и остается в моей голове, но, кажется, будто он становится еще более близким, чем раньше. Он настолько взбудоражил меня этими словами, что впервые в своей жизни, впервые за семь лет я, наконец, задаюсь вопросом, которым должен был задаться уже давно:       — Скажи мне, чей ты голос?       — Что значит «чей»?       — Ты похож на мой собственный голос, но он не мой. Чей же он, если он не мой? Чей голос я слышу вот уже семь лет?       — А как ты думаешь, Эйдан?       — Это не голоса моих родных. Это не мой собственный голос. Этот голос лишь кажется мне знакомым, но мне он не знаком. Я никогда не встречал его, но у меня есть смутное ощущение, что я слышал его всегда.       — Подумай еще немного, Эйдан.       — Ты был со мной всю мою жизнь, с того самого момента, как я родился? Ты ведь помнишь все те вещи, которых не помню я.       — Мы жили с тобой бок-о-бок, это правда.       — Ты ведь не можешь быть просто моей фантазией, так?       — Это тебе решать, Эйдан, кем я для тебя буду.       Больше всего на свете я не хотел, чтобы мой голос оказался плодом моего больного воображения, обычной искаженной фантазией, миражом, которого никогда не существовало на самом деле. Не хочу закончить так же, как моя мать. Не хочу верить в то, что я иду вслед за ней. Все эти семь лет я пытался очеловечить свой голос, и, в конце концов, поверил в то, что он живет своей жизнью так, будто она у него есть. Жизнь, отдельная от моей.       — Ты подарил ее мне, Эйдан.       Сейчас, когда я медленно теряю единственного живого человека, который меня принимал, мне будто необходимо вновь за кого-то уцепиться. А кроме своего собственного голоса в голове у меня нет никого, и я начинаю постепенно сомневаться, а действительно ли я смогу за него уцепиться. Действительно ли он существует взаправду, или это просто моё воображение. Действительно ли я не свихнулся?       — Скажи мне правду, я свихнулся?       — Не знаю, Эйдан. А ты сам как думаешь?       — Я не хочу верить, что я свихнулся. Я хочу верить, что ты настоящий. Что ты, правда, со мной говоришь. Понимаешь? Хочу верить, что ты есть.       — Если ты в это веришь, значит, так оно и есть, Эйдан.       — Но ведь наверняка это не так работает, — я раздумываю об этом, и чем больше думаю, тем сильнее болит голова, — я не хочу терять вас обоих. Вы самое дорогое, что у меня есть. Самое, блять, дорогое.       Я прижимаю к себе хрупкую, тонкую руку и вновь прикасаюсь к ней губами. Внутри всё сжимается от ужаса, когда я вижу Кая таким. Всё еще не могу поверить, что вижу его в последний раз. Эта мысль кажется мне просто невозможной. До сих пор. Не могу это принять, как бы не хотел.       — Господи, я не верю, блять… — слезы вновь текут по моим щекам, а я еще крепче сжимаю его холодную руку.       — Ты получаешь то, во что веришь, Эйдан, — голос снова звучит прямо над моим ухом, прямо как мгновение назад.       — Я получаю только одно дерьмо, — а я мельком вспоминаю всё своё прошлое, бесконечное насилие, убийства, кровь и боль, — потому что не верю ни во что другое?       — Потому что не веришь ни во что другое, — отдается эхом.       — Думаешь, если я поверю во что-то хорошее, то моя жизнь изменится?       — Ну, конечно, Эйдан. Как иначе?       Я обдумываю его слова и понимаю, что за всю свою жизнь я в принципе не верил ни во что хорошее. Может поэтому я жил так хреново? Может, поэтому мне так всегда не везло? В моей жизни не хватало веры? Всё это время.       — Ты так и не ответил мне, чей ты голос?       — А в чей голос ты веришь, Эйдан?       — В чей голос я верю? — я погружаюсь в себя, в своё прошлое, в эти семь лет, которые он со мной провёл и пытаюсь понять, во что вообще я верю.       Я погружаюсь в его воспоминания о моей старой жизни. В ту правду, которую он мне раскрыл о себе самом. В его слова о вере. В его идею о пути мира. В мир всепрощения. В мир без насилия. Я погружаюсь мысленно в его голос, который кажется мне знакомым, в его любовь, не смотря на то, что я творил, в его заботу и мир, который он нес с собой всегда, даже когда я шел по пути насилия. Я вспоминаю, как всё это время он заботился обо мне и всегда желал мне только добра. А я сопротивлялся ему, как мог и постоянно выбирал то, что было худшим вариантом для нас обоих. Но он всегда был рядом и всегда пытался меня защитить. Всегда. Кем еще он мог быть при таком раскладе?       Разве что…       — Ты голос Бога? — я озвучиваю это, и всё вокруг погружается в тишину. Мой голос замолчал, а на мгновение мне показалось, что он исчез насовсем. Но спустя бесконечно длинную паузу он заговорил со мной вновь:       — Я буду для тебя голосом Бога, если ты в это веришь, Эйдан.       — Я в это верю, — я говорю это сам себе, сидя в пустой палате с задернутыми шторами и умирающим Каем, который всё никак не приходит в себя.       — Пусть так, Эйдан.       Я собираюсь с мыслями, нежно поглаживаю холодную кожу Кая, а вскоре замечаю, что и без того слабый пульс под кончиками моих пальцев перестает ощущаться вовсе. Аппарат искусственной вентиляции легких начинает противно пищать, а меня одолевает такой дикий страх, что я не могу побороть чертов ступор. Его длинные реснички подрагивают в коматозном сне, проклятый писк аппарата разносится по всей палате, мои руки трясутся, как сумасшедшие, а я всё никак не могу его отпустить. За окном льет, как из ведра и мрачная палата становится еще темнее. Боль в голове становится невыносимой, а чертовы слезы заливают глаза. Я вижу только размытую пелену и плывущее лицо Кая, бледное и практически безжизненное. Я прикасаюсь к нему губами, не отпускаю его руки и последнее, что я слышу, это продолжительный, монотонный, режущий уши, звук кардиомонитора у себя за спиной.       Его сердце остановилось.       — Ты сотворишь для меня чудо, если я попрошу? — в отчаянии я обращаюсь к голосу в своей голове, ведь он всегда меня спасает, где бы я ни оказался.       — Как и всегда, Эйдан.       — Сделай так, чтобы он вернулся, прошу тебя, — я рыдаю, цепляясь за его мертвую руку, — умоляю тебя, верни мне его…       — Эйдан… — голос тяжело вздыхает и делает длинную паузу.       — Прошу тебя, ты голос Бога, кто, если не ты это можешь, — я слезно умоляю его, а в ответ слышу лишь тишину, — пожалуйста, верни мне его, я умоляю тебя. Я знаю, что ты можешь. Ты ведь можешь это, прошу тебя… Я без него не справлюсь…       Я хрипло скулю в каком-то диком отчаянии и ужасе, но мой голос больше не издает ни звука. А я не бросаю попыток переубедить его. Других вариантов у меня не осталось.       Он — моя последняя надежда.       — Пожалуйста, я обещаю, что встану на путь мира, только верни его мне, прошу тебя. Я верю, что ты можешь. Я верю в это. Я верю, умоляю тебя, я верю! — я прикасаюсь губами к его холодным губам, мои слезы капают на его лицо, — прошу тебя, верни его, верни, умоляю. Я верю, что ты можешь. Слышишь? Я верю.       Мой голос больше мне не отвечал, а я всё скулил и выл от боли, умолял его снова и снова. Раз за разом, но он не отвечал мне. Ничего мне не отвечал. Ни слова. Ни звука. Я так рассчитывал на его помощь, я рассчитывал на долбанное чудо, я прислушивался к тишине, моя глотка горела от крика, а он не проронил больше ни единого звука. Я сжимал в своих ладонях холодную руку и даже мысленно отказывался с ним прощаться. Я не отпущу его. Я не могу его отпустить. Только не так. Я слишком виноват перед ним за всю ту ложь, которой кормил его, за боль, которую причинил, хотя убедил, что буду его защищать. Я еще так много должен исправить, как я могу его сейчас отпустить, твою мать?       — Прошу тебя, верни его мне, верни, умоляю… я не переживу это, — моя голова лежит на его груди, а я всё еще скулю в пустоту, хлопковая медицинская пижама Кая вымокла от моих слез, — я верю, что ты можешь, ты ведь голос Бога. Черт, ты — голос Бога.       Небо затягивает грозовыми тучами, ливень бьет в окна, из коридора доносятся голоса посетителей, звуки тележек с медикаментами, далекие звуки музыки в стиле кантри и редкие телефонные звонки. Моё сердце колотится, как сумасшедшее, голова всё еще лежит на его груди, но внутри только тишина. А я всё еще вспоминаю, как сильно билось его сердце, когда он меня обнимал, каким громким тогда казался этот грохот. Я зарываюсь носом в его волосы, пахнущие миндальным маслом, прикасаюсь к нежной, холодной щеке и закрываю глаза.       Мертвую тишину прерывает вновь заработавший пищащий звук кардиомонитора…