Глава 46
26 июля 2022 г., 11:14
«Эйдан»
Я стою у входа в больницу, между пальцами тлеет почти докуренная сигарета «Бенсон и Хеджес». На улице так солнечно, что слепит глаза, а потому я надеваю солнцезащитные очки своего отца, мельком вспоминая, что с ним стало. У меня почти не осталось никакой боли с того дня, когда он сгорел. Долгое время я испытывал сначала злость, а потом вину. Сейчас нет ни того, ни другого. Наверное, это и есть признак того, что я пережил тот кошмар?
Под ногами шуршат сухие, пожелтевшие листья, а я опираюсь о металлические поручни для инвалидов. Автоматические двери открываются, и в дверях появляется Кай, с веселой улыбкой и своим рюкзаком за плечами. Он машет мне рукой, а ветер раздувает его легкую весеннюю толстовку.
— Я забрал свои вещи, можем двигать отсюда, как считаешь? — Кай подходит ко мне ближе, а я накидываю на него своё потрепанное черное пальто, удерживая сигарету между зубами.
— Надень. Не хочу, чтобы ты снова оказался в больнице. Еще один раз я точно не переживу, — я швыряю окурок себе под ноги и мы идем на парковку к старому черному доджу, который уже давно занесло сухими листьями.
— Странно, что он всё еще на колесах, да? Мой старик был прав, «Мэдди» и правда переживет кого хочешь.
— Кому нужно это старое корыто?
Больничная койка снова сменилась рулем автомобиля, белоснежная палата бескрайней дорогой, а бесконечно визжащий кардиомонитор музыкой Джона Денвера в радиоприемнике. Кай вжал в пол педаль газа, осенний ветер заиграл в волосах, и всё вновь словно вернулось вспять.
— Приведите меня домо-ой, сельские доро-оги, в Западную Верджи-инию, что подобна ра-аю, — Кай врубает громкость на максимум и запевает в полный голос, — к горам Блу-Ридж, реке Шенандоа… е-ей, мы вернулись, мать вашу-у!
Его звонкий, веселый голос разносится по салону старого автомобиля, а я гляжу на него с улыбкой и чувствую себя самым счастливым на свете. Поверить не могу, что он вернулся. От радости мне хочется разрыдаться. Я смеюсь, а мои глаза начинают слезиться. Я растираю их ладонями и не могу сдержать улыбки.
— Черт, я так скучал по этому. По дороге, по этой свободе. Представить не можешь, как это тошно сидеть в четырех стенах.
— Оу, уж это я представить могу легко, Кай.
— Теперь мы свободны. По-настоящему свободны, Эйдан, знаешь, что это значит? — Кай смотрит на меня с диким блеском в глазах.
— Расскажи мне.
— Что весь этот гребаный мир нам теперь по колено, понимаешь? Мы можем ехать куда захотим и делать, что захотим. Ты рядом и у меня есть всё время мира. Разве это не долбанное чудо?
— Еще какое, твою мать, — я киваю головой, вспоминая прошлый день, как страшный сон.
— Я… — он снова не находит слов, чтобы описать все те эмоции, что его сейчас переполняли, — я просто… я просто счастлив. Я, блять, буду жить, это невероятно!
Тогда мы покинули Калифорнию навсегда. Слишком уж много плохих ассоциаций она вызывала. Безусловно, были и хорошие, но то, что нам обоим пришлось там пережить, стало адом. И мы просто не хотели возвращаться в него вновь.
Когда мы пересекли Сакраменто, оказавшись в Орегоне, а Калифорния осталась лишь крошечным пятном в зеркале заднего вида, мы оба выдохнули с облегчением, будто сбежали от кошмарного сна и не оборачивались на него почти всю дорогу до Портленда.
Дорога заняла весь день, а к ночи мы поселились в очередной придорожный мотель, коих видели уже десятки. «Чужой снаружи, но домашний внутри» — так гласил их слоган на буклете, что мы обнаружили на прикроватной тумбочке в номере, вместе с бутылкой воды рядом.
Кай упал на меня без задних ног, даже не снимая ботинки, и отказался двигаться до самого утра. А я ласково прижал его к себе и вновь зарылся носом в его светлые волосы, пахнущие миндальным маслом.
— Я люблю тебя до́ смерти, Эйдан.
— Это я люблю тебя до́ смерти, Кай.
— Нет, я…
— Заткнись и спи давай. Завтра предстоит чертовски длинный путь.
— Наконец-то я увижу твой дом, — Кай поднимает голову и улыбается мне нежной улыбкой, а мне эта идея всё еще кажется какой-то дерьмовой, если не хуже.
— Зачем тебе это надо? На месте моего дома сейчас стоит чертово пепелище. Ну, или в лучшем случае там построили какую-нибудь дурацкую безглютеновую пекарню или какую-то другую модную хрень в этом духе, — мельком вспоминаю своих долбанутых соседей, — или семейство Дэвис выкупило нашу землю, и сделало там свою сраную пристройку для разведения декоративных свиней. Они всегда зарились на наш участок. Старый мистер Дэвис слюнями истекал всякий раз, когда проходил мимо нашего дома, клянусь Богом.
— Просто хочу увидеть место, в котором ты рос. Хочу узнать тебя еще ближе. Хочу ходить по тем местам, по которым ты ходил. Хочу посетить все чертовы набережные, на которых ты сидел, когда был мелким. Хочу посмотреть так ли ужасно Роял-Авеню, как ты его описывал. Понимаешь меня, Эйдан?
— Я провел там самый хреновый период в своей жизни, Кай. Это дерьмо не может кончиться ничем хорошим.
— Я хочу разделить с тобой это. Хочу разделить с тобой прошлое. Хочу… Боже, я не знаю, как описать, — Кай вскакивает и садится, елозит по постели, затем садится на меня сверху, в глазах всё еще горит этот жуткий блеск, — хочу чувствовать тебя еще ближе, хочу, чтобы твои воспоминания стали моими, хочу… ммм… ты понимаешь, о чем я вообще говорю?
— Звучит как-то сложно. Может, просто потрахаемся, как обычно?
— Ааа, Эйдан! Ты ни черта не понял! — он шутливо бьет меня в плечо, а затем жадно присасывается к моим губам.
Да, мы решили вернуться в Ванкувер, в место, которое я всю сознательную жизнь звал своим домом. В место, с которого начался мой личный ад. В место, в которое, честно говоря, я должен был вернуться, чтобы попрощаться со своим прошлым и начать свою жизнь заново. Это необходимо было сделать уже давно. Закончить с этим и идти только вперед.
Как бы я не пытался выспаться, я так и не смог. Мысль о том, что я возвращаюсь домой после почти пяти лет отсутствия, не давала мне покоя всю ночь. Что я увижу на месте нашего старого дома? Правда ли там построили кафе для долбанных веганов, а семья Дэвис там разводит своих декоративных поросят или обломки моего прошлого так и остались никем нетронутыми?
В моей памяти Роял-Авеню выглядит всё так же. Просторная дорога, заставленная припаркованными по обе стороны машинами, линии проводов электропередачи, пересекающие и уродующие голубое небо, двухэтажные домики построенные в разных стилях, а от того улица кажется какой-то разношерстной. Крошечные декоративные деревья и крутой склон ведущий прямиком к Фостер-стрит и упирающийся в озеро Боундари Бей. Если выглянуть из окна на чердаке, то можно разглядеть крыши домов, расположенных на Виктория-авеню. А еще с нашего чердака здорово наблюдать за закатами. В летнее время года они просто прекрасны.
А как едва рассвело, мы сели в старый додж и снова тронулись. Касл Рок и Сентрейлия пронеслись мимо меня так, что я даже не заметил. Возможно, я еще не проснулся, а возможно, был слишком поглощен мыслями о том, что я возвращаюсь домой спустя столько времени.
Мой голос в голове больше не говорил со мной с тех пор, как Кай пришел в себя. Помимо возвращения домой, меня волновало еще и это. Он ни слова не сказал с тех пор, как вернул его. Я благодарил его, я кричал ему, я звал его, но он больше не отзывался. А я чувствовал себя так, будто я потерял какую-то огромную часть себя, без которой мне теперь было до жути непривычно жить. В глубине души я продолжал верить, что он вернется. Рано или поздно. Он всегда возвращался, когда я был на волоске от опасности. Опасности пока меня не преследовали, но я был уверен, если я вляпаюсь в дерьмо — он обязательно появится, чтобы меня остановить, иначе и быть не может.
Когда мы проезжаем по подвесному мосту через пролив Такома-Нэрроуз, Кай окликает меня и говорит, чтобы я сделал пару снимков «на будущее». Лишь тогда я просыпаюсь от своего сна и осознаю, что мы проделали уже полпути к Уайт-Рок, а я всё еще не понял, готов я морально ко встрече с прошлым или нет.
— Всё будет хорошо, Эйдан, — Кай берет меня за руку и заботливо улыбается, — я буду рядом. Всегда. Ты знаешь.
В Сиэтле мы останавливаемся, чтобы перекусить. А я всё еще не могу отвести от Кая взгляда. Смотрю на то, как он ест, как кусочки рикотты валятся у него мимо тарелки, а он улыбается мне и облизывает свои пальцы. Такой живой и такой веселый, такой родной, Боже, я будто знаю его миллионы лет. Он говорит мне что-то, но я его не слышу. Я любуюсь им так, будто больше никогда не увижу. Он машет рукой у меня перед глазами и снова говорит, глядя в мою тарелку с завтраком из бекона, тостов и красных бобов.
— Эйдан, ты собираешься это доедать или как вообще?
— Забирай, — я не отвожу от него взгляда, а моя чертова улыбка будто перестала мне принадлежать, у меня уже лицо болит, а она всё не сходит, когда я на него смотрю, — я никогда тебя не отпущу, Кай.
— Ого, мне уже начинать бояться?
— Нет.
— Ладно, скажи, когда будет можно, — он улыбается мне в ответ и вгрызается в мой хрустящий тост, — ты выглядишь куда счастливее, даже как-то непривычно видеть тебя таким. Я рад, Эйдан. Рад видеть тебя таким. Ты это заслужил.
Нет, не заслужил. Но я это получил, а теперь постоянно боюсь, что однажды мне придется за это заплатить. И мне хочется верить, что это случится нескоро. По крайне мере, это не случится прямо сейчас, а значит, всё в порядке.
Спустя час мы сели в додж и снова тронулись. Линвуд, Мэрисвилл и Маунт-Вернон тоже остались позади. Еще через час мы окажемся в Уайт-Рок и чем ближе мы к нему, тем сильнее бьется моё сердце. Я должен закончить эту чертову историю, должен. Я закрываю глаза и сжимаю зубы, пытаясь успокоиться, пытаясь найти в себе силы встретиться с прошлым.
Я пытаюсь отвлечься на пролетающие мимо торговые молы, маленькие города, уютные закусочные и одинокие заправки. По старой привычке подсчитываю всё, что вижу. Начиная с Сиэтла, мы проскочили шесть заправочных станций, два стадиона, четырнадцать закусочных, два торговых центра, в которых фигурирует слово «Сиэтл», восемь вегетарианских кафе, тринадцать тату-салонов, шесть дамочек с зелеными волосами, двенадцать алкогольных салонов, пять банков с названием «эконом», четыре боулинг-клуба, три аквапарка, девять скейт-площадок для роллеров, двадцать восемь попрошаек, десять телефонных будок и один кислотно-розовый кадиллак.
Ты, наверное, хочешь узнать, что стало с Лэнгдоном и прочими ребятами, разделившими его участь? Четыре дня назад тело Лэнгдона нашел поисковой отряд, который организовала местная полиция по запросу Чарли. Поисковые собаки учуяли странный запах в районе озера Салливан-Спрингс, и вся округа встала на уши. За время, что он был закопан, тело почти невозможно было узнать в лицо, а потому им пришлось делать запрос в стоматологическую клинику, чтобы установить личность по слепкам его зубов. О зубах я что-то не подумал. Надо было выдрать их к чертовой матери. Но, что поделать. Для меня это останется маленьким уроком.
При нем был найден телефон с кучей фото и видео порнографического и сексуального характера. Телефон они смогли оживить не сразу, но всё же смогли, и это было, пожалуй, главным плюсом во всей этой дрянной истории. В новостях восьмого канала Джин Лэнгдон прослыл педофилом, который, по заверениям соседей в интервью: «Никогда ничем себя не выдавал» и «Он был совершенно обычным, воспитывал сына», а так же «Кто бы мог подумать, Господи, прямо у нас под носом!». Никаких подозреваемых у полиции не было. Кто-то из соседей заявлял, что: «Наверняка его грохнул папаша кого-нибудь из растленных им детей, больной сукин сын». Похоже, что дело Джина Лэнгдона отправится на дно, во всяком случае, на какое-то время.
Что до сожженного Нила Симонса, все концы ушли в воду. Его отец выступал по телеку и предлагал десять тысяч долларов тому, кто видел того, кто поджег его тачку или тому, кто хоть что-то знает о его смерти. Звонки поступали, но в основном от тех, кто хотел заработать и наводил полицию на ложный след. Что ж, нам это было лишь на руку. Но всё равно, из-за этих двоих нам не стоило появляться какое-то время в Грин-Бей.
Мужика, которого нашли на южном конце реки Пайн, смогли опознать лишь спустя трое суток. Им оказался некий Джейсон Хорт, завсегдатай бара «Элдридж Стрит», а по совместительству букмекер, лудоман и любитель влезать в долги. Единственной версией полиции было то, что он задолжал огромную сумму кому-то из своих клиентов и пустился в бега. В мотеле подтвердили, что он снимал номер на двое суток. А бармен заверил, что он был пьян «в доску», когда его видели там в последний раз.
Никаких новостей о пропавшем Лукасе Глиссане я так и не обнаружил, хотя перерыл почти всё. Выходит, что его еще не нашли? Неужто старуха Глиссан смирилась с его исчезновением и решила всё-таки обрезать короткий поводок, на котором Лукас сидел как послушный бигль все эти годы?
— Эйдан? Добро пожаловать в Канаду, — Кай дергает меня за плечо и улыбается широкой улыбкой, а я оглядываюсь по сторонам и узнаю знакомые пейзажи.
— Поверить не могу, что я сюда вернулся.
— Уверен, что эта поездка пойдет тебе на пользу.
— А я уверен, что она выльется в какое-нибудь дерьмо, задницей чувствую.
Мы проезжаем по Ванкувер-Блейн Хайуэй, сворачиваем на восьмое авеню, а меня пробирает какая-то детская ностальгия по временам, когда я убегал из дома. Когда брал свой велик и ехал, куда глаза глядят. Я проезжал весь город, чтобы добраться до набережной Фрейзер, а затем полакомиться вишневым клафути, что подавала в своей пекарне миссис Блэксмит. Интересно, как она там сейчас и работает ли еще? Прекрасная была женщина. Лучшая из всех женщин, что мне довелось вообще видеть в своей жизни, не считая моей матери.
Когда мы проезжаем по Марин Драйв, вдалеке я вижу холм, на котором должен стоять мой дом на Роял-Авеню. Я пытаюсь разглядеть его в окно, но из-за деревьев и крыш соседних домов ничего не вижу.
— Это где-то здесь? Скажи, где мне повернуть, Эйдан.
— Сверни на Фостер-стрит, а затем направо, увидишь дома по обе стороны.
— Ты как? — Кай мельком поглядывает на меня, когда заворачивает, а затем снова пытается меня успокоить, — я буду рядом, Эйдан.
— Я давно должен был вернуться домой. Еще давно, — повторяю как эхо.
Мы едем по Роял-Авеню, а я с детским страхом смотрю по сторонам. Знакомые соседские дома медленно проплывают мимо нас, сменяя друг друга. Некогда подожженный дом старухи Глиссан — отремонтированный с новым фасадом. Дом миссис Браун и миссис Бакет, старых кошелок, которых я на дух не переносил, соседствуют друг с другом. Дом старого Гилберта, к которому все боялись заходить в подвал, потому что он там целый месяц хранил труп своей жены, после того как она умерла от рака груди. Он соорудил ей крепления для рук и головы и нарядил в свадебное платье. Многие соседи думали, что там до сих пор остались какие-то фрагменты ее тела, а потому на пушечный выстрел не подходили к дому старого Гилберта. Дом миссис Симонс стоит неподалеку, женщина, похожая на постаревшую версию Пэгги, ковыряется на своем придомовом участке. Мы проезжаем мимо дома семьи Дэвис, и я натыкаюсь взглядом на полуразрушенные, сожженные стены, почерневшие в углах.
— Мы приехали, Кай.
— Это здесь? Ты уверен?
— Да, мы дома.
Я выхожу из машины, подхожу ближе к подъездной дорожке и поднимаю голову, таращусь на свой старый разрушенный дом и поверить не могу, что он всё еще стоит. Он выглядит так же, как и в ночь пожара. Поверить не могу, что его не снесли. Делаю шаг вперед, поросшая трава во дворе достает мне до лодыжек. Покосившийся забор порос сорняком. Белые стены дома превратились в серые, а местами в черные, со слезшей краской, болезненными трещинами и отсутствием жизни. Гуляющий ветер в выбитых оконных стеклах порывами приподнимает обрывки сожженных жалюзи, что висят в нашей гостиной.
Ступаю на разбитую лестницу, ведущую наверх, и делаю шаг навстречу прошлому, которое сгорело вместе с домом и моей семьей. Кай идет за мной следом. Под ногами хрустят разбитые стекла, обломки сожженной мебели и посуды. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь обнаружить здесь хоть что-то уцелевшее, но не нахожу ничего. Картины, некогда висевшие на стенах сгорели дотла. Вся наша мебель, кухня и гостиная так же сгорели. От них остались лишь детские воспоминания, как мы с мамой и Вилли собирали в гостиной пазлы.
Я прохожу в спальню отца и, кажется, будто до сих пор чувствую запах его парфюма, но умом понимаю, что это невозможно. Скорее всего, просто память так играет со мной. Его сгоревшее кресло стоит посреди гостиной прямо перед опаленным телевизором, с расплавленным экраном. На нем он умер в ту ночь. Уснул и так и не смог проснуться. Я прикасаюсь к обгорелой спинке рукой, и на моей ладони остается черная сажа. Кай говорит, что ему ужасно жаль, что всё так произошло. Мне тоже ужасно жаль. Но тогда я и, правда, не видел другого выхода.
Поднимаюсь наверх в спальни Санни и Ханны, в них не осталось ничего, кроме обгорелых досок и разбитых стекол. Здесь до сих пор пахнет горелым. От постели Санни остались одни угли. Шкаф, которым придавило Ханну, лежит на полу, разбитый и обгоревший. Ее крики всплывают в моей памяти так ярко, что на мгновение я затыкаю уши.
— Эйдан? Всё в порядке?
— Ощущение, будто я до сих пор ее слышу.
— Боже, это ужасно, — Кай аккуратно ходит по сожженному паркету и с сожалением оглядывается по сторонам.
Я захожу в свою спальню, и меня снова накрывает ощущение, будто я оказался заперт здесь навсегда. Оглядываюсь вокруг, не хватает телевизора. Наверняка его забрала полиция для изучения. Кай проходит за мной следом и оглядывается.
— Ого, твоя спальня почти не пострадала, — Кай внимательно рассматривает картины, висящие на стенах.
Мы изображены там всей семьей. Я, мама, отец, Санни и Ханна, Ронни и Вилли, стоим, как одна дружная и любящая семья. На фото мне почти двенадцать лет, на заднем фоне виднеется надпись «Праздник тюльпанов», в руках у мамы желтые тюльпаны, которые папа подарил ей в тот день.
— Это и есть твоя семья? — Кай вглядывается в изображение, — ты такой милый здесь, Боже. Вы такие счастливые, Эйдан.
А были ли они хоть когда-нибудь счастливы, пока я был частью этой семьи? Я снимаю картину со стены, вытаскиваю фото из перепачканной сажей рамки и засовываю его в карман своей толстовки. Это всё, что мне останется от семьи.
— Тебе повезло, что твоя спальня не пострадала, Эйдан. Не знаю, что было бы, если бы тебя не стало.
Здесь нет никакого везения. И наверняка, всё было бы даже проще, если бы меня тогда не стало. Я спешу убраться из проклятой спальни, потому что ее стены медленно, но верно начинают на меня давить.
Спускаюсь вниз по лестнице и слышу странный шум, доносящийся из лимонного сада. Даже сейчас мне страшно туда возвращаться вновь. В этом саду, в бассейне, в тот день утонул Вилли. Когда я вспоминаю о проклятом бассейне, эти воспоминания снова возвращаются ко мне вместе с прежним ужасом. На мгновение я зажмуриваюсь, чтобы выкинуть их из головы, а затем снова ступаю по разбитым, опаленным стеклам, сгоревшим обломкам мебели, вперед, к лимонному саду, в котором мы так любили проводить с мамой время.
Когда я отодвигаю сгоревшие шторы и прохожу внутрь, то натыкаюсь на силуэт. Я не узнаю его со спины, но чувствую в нем что-то знакомое. Я щурю глаза, присматриваясь к нему, но не могу узнать. На нем капюшон, ветер колышет светлые волосы, в воздухе будто повисло что-то знакомое, до боли родное, но я не могу понять, что именно.
— Эй? — я окликаю его и он, наконец, оборачивается.
Когда он поворачивает ко мне своё обожженное лицо, я замираю. Знакомые, родные глаза, изуродованное огнем лицо моего брата. Единственного выжившего члена моей семьи. Кажется, что я перестаю дышать, когда вижу его.
— Ронни? Это ты? — я делаю шаг ему навстречу, а его глаза смотрят на меня со злостью.
— Я знал, что ты вернешься. Рано или поздно, но вернешься сюда, — Ронни встает так резко, что бутылка из-под пива падает с громким дребезжанием, скатывается и плюхается в бассейн с характерным всплеском.
— Господи, я глазам своим не верю, Ронни, — я делаю шаг вперед и тяну к нему руки, чтобы обнять, но вместо этого чувствую, как он с силой их отталкивает и со знакомой злостью хватает меня за толстовку.
— Пришел посмотреть на то, что ты сотворил с нашим домом и нашей семьей, ублюдок!?
— Ронни, я не… — я даже не успеваю ничего сказать, его сожженные руки с силой держат меня, а глаза смотрят на меня с такой ненавистью, что его лицо перекашивает от злости.
— Я говорил, что найду тебя, Эйдан? — Ронни шипит сквозь зубы, а меня пробирает до мурашек. То письмо с угрозой, что он прислал мне в исправительный центр Торонто. Он писал, что я отвечу за смерть Ханны и за смерть всех остальных. Я ведь поэтому больше не возвращался домой, или нет?
— Ты это всерьез? — а я удивляюсь тому, что он всё еще не отпустил эту безумную идею, — Ронни, мы единственные, кто остались друг у друга, о чем ты говоришь?
— Тот поджег твоих рук дело, ты сделал это намеренно? — он заглядывает в мои глаза, пытаясь выудить оттуда ответ, а я цепляюсь за его руки и пытаюсь съехать с темы, как любил делать это всегда.
— Ронни, у меня нет причин причинять тебе боль, поверь, и никогда не было. Я приехал сюда не за этим. Мы можем просто поговорить?
— Ты сжег наш дом и перебил всю нашу семью, зная, что так произойдет?
— Ронни, я не хотел их смерти… — я пытаюсь убедить его в том, во что он никогда в жизни не поверит, — я просто хотел выбраться. Я хотел выбраться отсюда. Сколько бы он держал меня здесь? Сам подумай, я не хотел этого.
— Я не верю ни единому твоему гребаному слову, — он щурит глаза, вглядывается в моё лицо, его обожженное веко почти скрывает подслеповатый глаз, а мне становится больно смотреть в его лицо, и я спешу отвернуться, потому что чувствую, как проклятый ком встает посреди глотки, — что такое, Эйдан? Не охота смотреть в такое лицо? Ты будешь смотреть, ублюдок!
Ронни с силой прижимает меня к обгоревшей стене нашего дома и хватает за подбородок. Заставляет смотреть на него, кричит мне в лицо, что это я во всём виноват, что это я разрушил его жизнь и перебил его семью, кричит, что ненавидит меня, что я сучье отродье, чудовище и что моё место в аду.
— Ты сломал мне всю жизнь, ублюдок, — Ронни стискивает зубы, когда говорит об этом, а его голос начинает ломаться, пока по щекам не текут слезы, — ты хоть представляешь, во что ты превратил мою ебаную жизнь, Эйдан!? От нее ничего не осталось. Ты забрал у меня всё!
— Прости меня, Ронни, прости. Я не желал никому зла, поверь мне, прошу, я не хотел этого.
— Ты с самого начала был ебаным чудовищем. Отец всё это время был прав. Они все были правы. От тебя должны были избавиться раньше, — он злобно скулит и еще сильнее прижимает меня к стене, — мать постоянно жалела тебя, и где она сейчас? Ты хоть понимаешь, что ты натворил, Эйдан!? Нахуя ты это делал!?
Тогда я и в самом деле не понимал, почему это делал. Зачем калечил соседских детей, животных и вообще всех, кто попадался мне под руку. Почему я слетаю с катушек всякий раз, когда меня разозлят, почему не могу вовремя остановиться. А теперь мне кажется, что я сам провоцировал их всех, потому что где-то в глубине души я хотел, чтобы меня убили. В глубине души я всегда знал, что представляю опасность для окружающих, а потому я сам пытался самоустраниться таким вычурным способом. Я опасен сейчас и был опасен всегда. Просто на моем пути до сих пор не появлялось того, кто бы смог закончить мою историю.
— Должно быть место в аду для тебя и для таких, как ты, Эйдан, — слезы текут по изуродованному лицу, а мне становится его до безумия жалко. Он был прав во всём. Не было смысла с этим спорить, и я не стал.
— Прости меня, Ронни.
— Закрой свой гребаный рот! — он хватает меня за горло и тащит к бассейну, тому самому бассейну, где утонул Вилли, а моё сердце уходит в пятки, — я никогда не прощу тебя. Никогда, Эйдан! У тебя нет никакого права на прощение, сукин ты сын!
— Ронни, пожалуйста, остановись, — я цепляюсь за его руки, а он швыряет меня почти у самого бортика, садится на меня сверху и снова хватает за горло. Моя голова висит над талой, стухшей водой, длинные пламенные волосы опустились под воду, а я цепляюсь ногтями за его кожу, лишь бы не уйти под нее с головой.
Ебаная вода. Он знает, что я до смерти боюсь проклятой воды, а потому еще сильнее сжимает бедрами мои ноги, еще крепче стискивает руки на моем горле и надавливает сверху так, что я чувствую своим затылком ледяную воду, пахнущую подгнившими осенними листьями.
— Ронни, умоляю, прекрати! Остановись! Прошу тебя, ты не можешь, Ронни! — мой голос превращается от этого ужаса в охрипший вопль, на который прибегает перепуганный Кай и останавливается буквально в нескольких фунтах от нас.
— Эйдан? Какого хера, Господи, происходит!?
— Убегай отсюда! — я кричу ему, чтобы он уносил отсюда ноги, потому что первое о чем я думаю, это то, что Ронни может причинить вред и ему тоже. В отместку мне. Это было бы вполне на него похоже.
— Ты чудовище, Эйдан, ты не заслуживаешь жизни! — холодные пальцы Ронни смыкаются на моей глотке, а я пытаюсь оттолкнуть его руками. Холодная вода обволакивает мою голову и меня пробирает чертов страх буквально до костей.
— Эйдан!? Боже… — Кай оглядывается вокруг в поисках чего-то, что могло бы ему пригодиться, но я снова окликаю его, кричу, что есть сил:
— Убегай отсюда, пожалуйста! Беги, мать твою!
— Я не брошу тебя, Эйдан!
— Пожалуйста, беги!
— Ты поехавший ублюдок, ты всегда таким был, больным выродком. Как ты вообще мог появиться в нашей семье!? — Ронни кричит мне в лицо и еще глубже опускает меня под воду, я пытаюсь хвататься за его одежду в какой-то жуткой панике, от которой моя голова буквально разрывается на части.
— Оставь его, твою мать, слышишь! Хватит! Ты убьешь его! — Кай в панике кричит ему, но Ронни не реагирует, продолжает сдавливать свои пальцы на моем горле и кричать, что я чудовище, что я был чудовищем с самого начала, что меня стоило удавить еще до того, как я родился.
— Кай, беги, блять, послушай меня!
— Я тебя не оставлю! Я не могу, ты же знаешь, черт! — Кай продолжает торчать здесь и игнорировать мои просьбы.
— Ты сломал жизнь нам всем, сукин сын! — Ронни продолжает шипеть мне в лицо.
— Кай, убегай, да чтоб тебя! Ты оглох!? — я кричу ему и чувствую, как всё глубже погружаюсь под чертову ледяную воду. Страх окутывает меня до кончиков волос, мои руки мертвой хваткой вцепились в руки Ронни, он не может меня ни утопить, ни отпустить. Всё, что он может, это кричать от обиды и злости, а я — цепляться за него до последнего.
— Хватайся за мою руку, Эйдан! — Кай протягивает мне свою руку, а я вновь кричу, чтобы он убрался отсюда, в панике, в истерике, в ужасе. Я так хочу, чтобы он был в безопасности. Так хочу, чтобы с ним ничего не случилось. Хочу защитить его ото всех. Ценой всего, даже если это будет мой собственный брат. Я не дам ему снова уйти. Только не снова.
— Оставь меня, беги, пожалуйста, Кай!
Когда Ронни оборачивается и смотрит в его сторону, меня будто пронзает этот чертов страх. Я не позволю причинить ему боль. Только не ему.
— С кем ты разговариваешь, твою мать!? Посмотри на меня, ублюдок! — он лупит меня по лицу, а у меня остается странное ощущение, — ты всегда был поехавшим на башку сукиным сыном. С тех пор ничего не изменилось!
— Что? — я смотрю в обезумевшие глаза Ронни, затем в перепуганные до смерти глаза Кая, тяну к нему свою руку, он тянет ко мне свою, кричит, чтобы я хватался за нее.
— Я не дам тебе умереть, Эйдан!
Я поворачиваю к Каю голову, с силой тянусь к его руке и едва касаюсь пальцами его холодной ладони.
— Я всегда буду рядом с тобой, Кай, — я еще сильнее тянусь к его руке и, наконец, хватаю ее, крепко держу, а затем чувствую очередной удар по лицу.
— Куда ты смотришь, ублюдок!? Я с тобой говорю! — Ронни снова хватает меня за подбородок и сдавливает его своими пальцами, — там никого нет, ты, выродок! Что тебе снова мерещится!?
— Что ты сказал?
Его слова пробирают меня до костей. Обожженное лицо продолжает смотреть на меня с ненавистью. Волосы почти утонули в ледяной воде. Мороз бежит по моей коже, а я только в этот момент понимаю, что мой голос не вернул его.
Мой голос стал им.
— Ты чудовище, Эйдан! — надрывный, охрипший от злости голос Ронни гремит у меня в ушах, — гори в аду, сукин ты сын!
Он прав, я чудовище, и я должен это исправить. Хотя бы сейчас.
Я смотрю в его покалеченное лицо, пытаясь запомнить его, как можно четче. Светлые волосы висят небрежными сосульками, половина лица сожжена вместе с глазом, он выглядит словно молочным, будто его заволокло пеленой, губы искривлены в какой-то звериный оскал, сгоревшие руки крепко держат меня за горло и пытаются опустить мою голову под воду. Не отрываю от него глаз, запоминаю его родные черты, а вместе с ним и весь тот ужас, который я собираюсь забрать с собой. Он заслужил это.
— Прости меня, Ронни… — я шепчу вполголоса и отпускаю свои руки.
Резко погружаюсь под талую воду. Страх и холод, паника, моя чертова фобия, всё смешивается в одно, а я до последнего пытаюсь задерживать дыхание. До сих пор вижу перед собой его поплывшее лицо, Ронни крепко продолжает держать меня за горло. Глухой голос Кая где-то вдалеке, совсем приглушенный кричит мне, чтобы я сопротивлялся. Я больше не буду сопротивляться, я всё проебал.
Когда кончается кислород, я начинаю в ужасе кричать, и ледяная вода вновь заполняет мои легкие, прямо как в тот день, когда мы ездили на озеро Боундари Бэй на Рождество, а я едва не утонул. Еще тогда должно было всё закончиться. Почему ты не дала мне тогда умереть, мам? Еще тогда.
Мутная вода с привкусом подгнивших сухих листьев заполняет рот, глотку, заполняет меня изнутри, легкие жжет словно огнем, а Ронни, наконец, отпускает моё горло. Я чувствую, как отказывает моё тело, вода подхватывает его и несет на самую глубину. Лицо Ронни остается отдаленным обгоревшим силуэтом, оно больше не выражает такой острой ненависти, как мгновение назад. Перепуганное, болезненное лицо Кая кажется мне самым несчастным на земле, а я до боли сожалею, что так и не смог его вернуть.
Моё тело упирается в кафельное дно бассейна, грязная, стоячая вода заволакивает собой всё вокруг. Перед глазами плывут короткие клочки воспоминаний вместе с мокрыми листьями, тиной и фрагментами мусора. Я умираю точно так же, как и Вилли. Там же, где и Вилли. Скоро мы с тобой встретимся, малыш. Скоро я встречусь со всеми вами. Даже с тобой, Кай. От этой мысли становится тепло.
Я закрываю глаза, окончательно погружаясь в ледяную тьму, а последняя улыбка навсегда застывает на моих губах.
The End
Спасибо за прочтение =)
Отзыв добавляет плюс к Вашей карме - честное слово;)
