Филипп Лунин и драконье училище

Перед занятием у профессора Лэнг за наш с Лууной ряд подсаживаются Снежок и Кин’Нара: — Вы не представляете, что вчера было! — красная драконица возбуждена, но не понять, больше радуется или злится. — Вы ведь знаете, кто такой Леонард? — Если ты имеешь в виду того, что бывает на поэтическом междусобойчике, то да, — киваю я, внутренне напрягаясь. — А что случилось? — Прямо знаешь, кто он такой? — Снежок уточняет. Лууна вздыхает: — Нежить, которая оправдывается психологическим проектом, чтобы удовлетворять свою потребность манипулировать окружающими, сводить их с катушек и доводить до самоубийства. Хорошо спелся с Танатой, пока та была жива. Снежок удовлетворённо кивает, Кин’Нара скорее удивляется нашей осведомлённости: — Вот как? Что же, сюрприз не вышел. Но оно и к лучшему. Наверное, вы и не пошли вчера на собрание, потому что об этом догадывались. А мы пошли. Но сначала вместе с Кальцией посетили Жарегнева и рассказали ему, что Леонард решил добить то, что не добила Таната. То есть устроить массовый выпил ради остановки Волны конца света. Жарегнев на этот раз не стал самодеятельность устраивать и просто позвал гайдуков, то есть, стражу. И в неделю наш кружок накрыли Светлые во главе со жрецом. Леонарда с поличным изгнали из Аднирваны, а кружок наш запретили. За это реально обидно, без этих дебилоидов-руководителей мы бы просто мирно собирались и обсуждали книжки. Но, вроде бы, теперь за жизни молодых писателей не надо беспокоиться. Нам даже наградные геммы выдали за помощь в расследовании, — драконица показала кристалл с выгравированной на нём сложной руной и тонким литьём в бороздках в виде драконьей головы из платины. Я глубоко вздыхаю и облегчённо улыбаюсь. — Ну, тем лучше. Благодарю за отличные вести! Только бы эта мёртвая скотина не решила вернуться, чтобы отомстить… Вообще, я даже удивлён, что его всего лишь выгнали, а не ликвидировали — учитывая то, что я сам видел повешенных за неудавшееся изнасилование. А тут, вроде как, обвинение посерьёзней. — Скажем так, — вздыхает Снежок, — он сбежал, и этот провал решили сделать менее позорным, объявив это изгнанием. Тем не менее, его лицо, аура и всё, что можно, теперь в памяти охранных големов и защитного купола Аднирваны. Если Леонард вернётся, его казнят на месте и автоматически. Я морщусь, качая головой. — А вот это мне уже не нравится. Из той четвёрки один тоже сбежал… этот сбежал, будучи уже пойманным… Что-то слишком легко они сбегают, не находите? Особенно если учесть, что прямо из-под стражи. — А вы же, — Кин’Нара понизила голос, — принимаете заказы на убийства? Я готова вам отдать свою наградную долю, если вы поможете его выследить и добить. Мне справедливость важнее почестей. Лууна немного повела носом и принюхалась: — Так-то я справлюсь его выловить за день. Если он после лекций не сдрыстнет куда-то дальше, чем он сейчас. Но оплату вперёд и никому не распространяйтесь, а то привлекут уже и нас. Мне не удаётся сдержать удивление — настолько, что я бросаю взгляд на Лууну, изумлённо подняв брови, прежде чем снова повернуться к драконице. — Вообще, у нас с этой тварью личные счёты, так что будем рады решить его проблему даже сами. Твоей награды нам не нужно, ты её заслужила, но я не уверен, что у нас найдётся довольно времени, чтобы гоняться за ним неизвестно где. Скажем так: если он внезапно окажется в нашей зоне досягаемости, прибьём с превеликим удовольствием. Могу даже его скальп в подарок тебе принести, если желаешь. Но позволь полюбопытствовать: а кто тебе сказал о том, что у нас, м-м… такое случается? Я имею в виду род занятий. — Вы об этом болтали буквально на ресепшене, — Снежок хмыкнул. — Мы подслушали. — Ладно, за бесплатно чисто по-дружески мы его кокнем, если встретим… — Лууна смотрит на меня с кривой миной: «Нужны Парижу рыцари, но деньги тем паче», — но, если доплатите, мы точно выкроим время, чтобы им заняться. Пару охот пропустим, не беда. Он же может убежать, пока мы тут шаркаем лапками реверансы… Потом входит профессор Верелда Лэнг, и мы уже не можем себе позволить споры о жизни, смерти и деньгах. — Доброго понедельника, ученики! Итак, вторая серьёзная зачётная единица. Теперь в формате ответа по билетам. Не пугайтесь, сейчас мы активируем поле антимагии и постановщик помех… А, среди вас есть существа с протезами. Ладно… Я очень понадеюсь на вашу сознательность. Не думайте, что я не пойму, что вы гадали на вопросы или играли с вероятностями выпадения билетов! На всякого мудреца довольно простоты… Интересно, а поймёшь ли ты, если кто-то будет использовать такие старые добрые штучки, как «невидимые бомбы» или вообще банальную запись ручкой на запястье? Спросил бы мнение Лууны об этом, но сейчас лучше не перешёптываться прямо на глазах у учителя. Себе самой Верелда магию вполне позволяет: перед нами возникают по три билета на выбор. Мы подцепляем себе по одному, в основном наугад — всё равно из магии прорицания я владею лишь аурозрением, и магия призыва на бумажках — всё, что я могу определить. AVIS URSUS Вопросы, достаточные для удовлетворительной оценки: • Повадки • Места обитания • Стиль ведения боя • Рацион Вопросы, достаточные для хорошей оценки: • Брачные игры • Теории происхождения • Методы дрессировки • Содержание в качестве компаньонов или фамилиаров Вопросы, достаточные для отличной оценки: • Кексы, маффины и их связь с существом • Вернейший признак того, что поблизости находится данное существо • Разные варианты названия существа в известных вам языках и регионах • Известные вам представители вида Так… Тут подразумевается совомед. Он же медвесыч. «Могу подсказать», — игриво предлагает Ртуть. «Мерси, но нет нужды», — улыбаюсь я в ответ. — «Это-то я помню». Довольно читерски, вообще говоря, давать совомедведя — между прочим, лекция-то велась не на латыни, а обещаны были тварюшки на «а»! Повезло ещё, что мне слишком любопытно было не прочитать побольше… Итак. Повадки: отвратительные. Туп, агрессивен, злобен. Обитает: в основном в лесу, причём не только у нас, у фей тоже. Дерётся: как берсерк. Рацион: мясо. Брачные игры: медвесыч слишком туп, чтобы устраивать здесь что-то сложное, поэтому просто показывает избраннице личную физическую силу и/или приносит кучу мяса. А чтобы найти её, тупо орёт. Откуда взялся: самая популярная теория, что некий волшебник спарил гигантскую сову с медведем. Что-то подсказывает мне, что волшебника звали Граз’зт, и ему просто было скучно. Альтернатива — это развлекались у себя феи. Дрессировка: сложно. Либо долго избивать (но он может потом отомстить), либо долго сюсюкаться с ним (что кого угодно достанет). Проще всего подчинить его себе магией разума, благо никакой устойчивости к ней у медвесыча нет. Содержание компаньоном: после дрессировки, со всеми вышеуказанными проблемами. Причём, даже если медвесыч признает вас боссом, его скверный характер у него останется. Вам точно нужен такой компаньон? Уж лучше адская лошадь, она хоть красивая. Содержание фамилиаром: бессмысленно ввиду крайне низкого интеллекта медвесыча и полного отсутствия магии. Кексы: из медвесыча получаются очень вкусные мясные кексы. Предпочтительно использовать мясо молодой особи, не занимавшейся перед смертью долгой физической активностью. Лучше всего брать его с шейки или грудины, но, если поработать кухонным молотком, то окорока тоже подойдут. Мясо маринуется с душистым перцем, лавровым листом, чесноком и кориандром. В тесто лучше добавить корицу для оттенения вкуса начинки. Кексы выпекаются при температуре не выше 200° в духовке, предварительно прогретой, или в кирпичевой печи. Маффины: мясные маффины не делаются, но при творческом уровне пекаря можно придать обычным маффинам форму условного медвесыча. Вернейший признак того, что медвесыч рядом: вонь. Логово медвесыча вечно смердит тем, что он не доел, так что эта вонь впитывается в его шубу, сопровождая повсюду. Варианты названия: медвесыч, совомед, медвесов, оулбеар, пернатая скотина. Известные мне представители вида — напавшее однажды чучело считается? Если нет, тогда нет. Удовлетворённо отметив последнюю точку, я вопросительно смотрю на Лууну. Ответ она пишет быстро и с саркастически-довольной ухмылкой, что обещает всех уделать назло добру, злу и балансу. Успокоенный в отношении своей особенной гончей, иду к дриаду ответ держать. — Господин ученик недели? Ну, что же, сейчас будем подтверждать твой статус, — Верелда с интересом смотрит в мои ответы. — Лес — это понятно… А какое именно логово у них? Из чего постель собирается? — Густая шуба медвесыча позволяет не тревожиться о малогабаритных недостатках, так что специальная постель ему не требуется, он отлично спит на любой мало-мальски ровной лежанке, — бодро отвечаю я. — Летом ему, в сущности, логово вообще не требуется, а зимой — берлога, как у обычного медведя. Если же лес редкий, типа бора на приарктической территории, то он может выбрать заросшую низину, в которую не проникает обычно ветер, и навалить там на упавшее дерево валежника. На что-то более сложное его интеллекта обычно уже не довольно. — Интеллект-то у него на уровне попугая или двухлетнего ребёнка, что уже немало… Кстати, это и подсказка, какой есть ещё способ их дрессировать, простой, но идиотски выглядящий для стороннего наблюдателя. Ладно, с другой стороны зайдём — может ли ависурсово логово быть так же задействовано в брачных ритуалах? Как через обиталище показать силу? А касательно вопросов со звёздочкой… Ты правильно отметил запах, и этот факт связан с маффинами и кексами… Точнее, маффины и кексы могут запах совомеда устранить, как и часть его свирепости, потому что смягчают один его врождённый недуг. Совершенно обычные кексы, не совомедоедские, — Верелда делает паузу, давая мне ход высказаться. — Конечно, логово тоже может, — киваю я. — Дело в том, что медвесыч имеет обыкновение оставлять рядом недоеденные останки жертв. Соответственно, чем останков больше, чем более впечатляющей дичи они когда-то принадлежали, тем этот медвесыч крупнее, сильнее, тем лучше сможет прокормить самку с детёнышами. Как вариант — банально сделать логово побольше, навалить навесом стволы потяжелей… что, собственно, отлично объединяется с первым вариантом. Что же касается упомянутого недуга… рискну предположить, что он связан с его пищеварительной системой. Недостатки пищеварения обуславливают… неприятный запашок от медвесыча. Маффинов-то в дикой природе не найти, а одно лишь мясо… ну, базово-то медведи больше растительностью питаются, чем мясом. — Вот, это я и хотел услышать, — Лэнг довольно крутит билет. — Костями они и декорируют свои гнёзда, а самые успешные особи стараются устроить берлогу не в пещере, а в руинах. А тесто с маргарином восстанавливает щелочной баланс в их желудке. Ладно, насчёт дрессировки… Ты, я знаю, более практичный человек, по крайней мере чучело приструнить смог. Ты согласен на «хорошо», или проведём дополнительное практическое задание? — Верелда вытаскивает из-под стола у кафедры ящичек с яйцом размером с кулак в подстилке из соломы. — Ты, я читал в ведомостях, ходишь на биософию. Сможешь попробовать проинкубировать особь совина? За полчаса мягкой подачи энергии прекрасно справишься, а я пока допрошу книгоедов без практического опыта. — Мамой я ещё никогда не работал, — озадаченно потираю я затылок. — Но… мало ли что ждёт меня в будущем — как минимум, это будет интересный опыт. Давайте! — Даю, — Верелда подхватывает яйцо из «упаковки» и вручает мне. — Учитывая твои навыки, особый инвентарь не требуется, а новолупки не агрессивные, просто потом передашь детёнка мне. Хотя к совомедам я пиетета не испытываю — представляю, в какую тварюгу потом это вырастет, — обращаюсь с яйцом очень аккуратно и даже нежно. На кону пятёрка, как-никак! Когда я возвращаюсь к столам, в защитную оболочку моей ауры ударяется чужое ментальное воздействие — вроде того, какое Нахожаев описывал на «подскользнуться на лестнице». Успешно отбив удар, мечу взгляд в сторону его источника и вижу переглядывающуюся парочку. В мелкой гномке я узнаю ту самую, голограмму которой показывал мне кракалевн Сщк — и кто должна была вместо Пигритии пустить нас с Лууной и Авророй на стадион тренироваться. В компании с ней — похожий на сову грифон, который тоже посещал менталистику. — Шувадри! — кричит грифону Верелда. — Ты уже скучаешь, значит, готов ответить. Лети-ка сюда с билетом. Тому приходится подчиниться. На всякий случай я делаю вид, что ничего не понял и даже не смотрю в сторону этой парочки, но на будущее отмечаю что ту, что этого. Нет, медвесычи мне действительно не нравятся. Но не настолько же, чтобы губить беспомощного детёныша, который ещё даже не вылупился! Здорово было бы, если бы подвернулась возможность отвертеть головы этим двум скотинам… но об этом потом. Запомню вас, уроды, не сомневайтесь. Прилетит вам ответочка в нежданчик. С некоторым усилием вышвырнув из головы злые мысли, не способствующие тонкой настройке — всё равно никуда не денутся, — я, объяснив Лууне данную мне задачу, устраиваюсь с яйцом на парте. Поразмыслив, делаю из сумки для него мягкое ложе, чтобы и вылупляться детёнышу было удобнее, и меньше шансов было бы, что плюхнется куда-то не туда. Затем, покомфортнее навалившись на парту и взяв яйцо в кольцо рук, я прикрываю глаза и сосредотачиваюсь. По нежному мерцанию ауры несложно понять, что зародыш внутри уже почти созрел для вылупления — видимо, поэтому мне и дали возможность довести дело до конца, ведь совсем немного осталось. Поразмыслив о том, как лучше приспособить показанную Артарой методику к полученному вопросу, я принимаю решение сначала обволочь аурой яйцо, чтобы лучше почувствовать пульсацию его жизни. Это получается безо всякого сопротивления с его стороны; мне кажется даже, что зародыш радуется, тянется навстречу теплу. Отлично… но как ускорить вылупление? Он явно ещё не готов! Пускай осталось немного, но всё же ещё не готов… Поразмыслив ещё, я обращаюсь к познаниям в биологии. Развитие — это результат деления клеток. Для деления им нужна энергия и материя. Причём вся потребная материя изначально заложена в яйце, через скорлупу ничего не проникает. Значит, вопрос только в энергии… где её взять? Ну… кажется, только у меня самого. Благо едва ли её потребуется слишком много, а передача при прямом контакте не должна быть сложна. Сосредоточившись, я заполняю тем, что Артара назвала «ментальным телом» всё яйцо, мысленно как бы сливаясь с ним. Никакого сколько-нибудь заметного сопротивления со стороны зародыша, что естественно, не следует. Самым сложным оказывается вопрос о том, как именно теперь следует представить ускорение развития. Такого мне не объясняли… Снова поразмыслив, я «ныряю» ещё глубже, сначала на уровень органов, потом тканей, затем клеток — и останавливаюсь на уровне ядра. Разом все ядра рассматривать по отдельности, разумеется, невозможно, так что я как бы «подключаюсь» ко всем на одном уровне. Ощущение внешнего мира растворяется, теперь чувствуется лишь моё тело, и вот эта группа тоже — как часть его. Теперь я вливаю мою же энергию в ядра и клетки, побуждая ускоряться процесс работы всех РНК — матричных, транспортных, рибосомальных. Приказываю ядрам отдать приказ живее выбрасывать из клеток отходы, живее забирать новые ресурсы. А чтобы новый, бешеный ритм работы не истощил клетки — передаю энергию из моего же тела митохондриям зародыша, помогая незамедлительно фосфорилизировать отработанный аденозиндифосфат до заново готового трифосфата, чтобы универсальная энергоячейка каждой клетки не переставала питать её силы. Некоторое время идёт на то, чтобы приспособиться к процессу, найти оптимальную комбинацию передачи энергии, стимуляции работы генного аппарата ядер. Но, когда она обнаруживается, всё прочее становится уже буквально делом техники. Одна за другой группы клеток — ткани, органы, — мягкими горячими волнами сообщают остальному телу зародыша, что они уже готовы. То в ответ готовится пробуждаться, готовится проломить клювом скорлупу, сделав первый в жизни вдох из воздушного кармана яйца, и я мягко отпускаю ускорение, позволяя перейти в последний момент на естественный ритм, а затем убираю и энергетическую структуру, окутывающую яйцо. Слышится треск — сначала слабый, но всё быстрее делающийся громче. По скорлупе идут трещины, одна за другой, затем отваливается небольшой кусочек, повисающий на тонкой плёнке — в образовавшуюся дырку сразу же просовывается клюв, раскрытый в поиске воздуха. А затем яйцо как-то почти сразу распадается — видимо, вылупляющийся уже не зародыш, но детёныш, набравшись сил от кислорода, разом надавил во все стороны всем телом. М-да, он, конечно, смотрится не слишком приглядно — весь мокрый, пёрышки вперемешку с младенческим пухом торчат во все стороны… Но всё же, не могу не признать, в нём есть нечто милое. Особенно когда он, едва перевернувшись на живот, с радостным писком лезет тыкаться клювом в мою щёку. — Мама Филипп, — беззлобно ехидничает Лууна, с довольной улыбкой наблюдающая за всем этим, подперев подбородок рукой. Угу, в некотором роде, так! Уф, надеюсь только, ему дадут нормальную жизнь, а не пустят на какие-нибудь… новые опыты. Бррр! «Радина, нельзя ли как-нибудь пометить его, чтобы узнать в будущем при встрече? Каким он ни вырос бы, я не желаю по случайности налететь на него, как на добычу!» «А не хочешь ли его взять фамилиаром? С нашими возможностями это реально», — она неожиданно предлагает. Я даже замираю от удивления, пока новорождённый медвесычёнок, всё так же позитивно пища, продолжает тыкаться в меня клювом: «Ну… эм… не думаю, что с моим образом жизни у меня сейчас имеется время воспитывать ребёнка, даже такого. Опять же — где держать, чем кормить… Думаю, ему лучше будет с его сородичами». Радина не настаивает: «В таком случае я просто его запомню, и если вдруг ты его встретишь, об этом скажу». Я беру малютку в обе ладони и, поглаживая, несу к Верелде. Медвесовёнок лупоглазо озирается вокруг и особенно в мою сторону. Да, бедняга, придётся маме тебя отдавать… Не вспоминай обо мне теми же словами, как о своих родителях вспоминает Лууна. Лэнг, перенимая детёныша у меня, ставит его на стол. А птенец тут же пытается подняться на задние лапы. Дриада подмечает мне, выставляя «отлично» в ведомость: — Медвесовы учатся через повторение. Если хочешь научить их ходить на задних, надо почаще ходить вокруг самому. Если тренируешь ездовое животное — надо ползать перед ним на четвереньках. — Что ж, как, в общем-то, и все живые существа, которые в принципе обучаются, — киваю я, проглатывая окончание «у родителей». — А можно узнать… что с ним теперь будет? — Это уже не от меня зависит, но постараюсь, чтобы о нём заботились и не мучили, — дриад помещает совомеда в ту же мягкую подстилку в коробке. — Или, в крайнем случае, отпустили вдали от цивилизации. — Или передали семейной паре его сородичей, — добавляю я. — Ну, если у этого вида бывает усыновление. Понимаю, смешно, если посмотреть логически, но он мне как-то теперь совсем не чужой после того, как я помог ему вылупиться. — Я это могу понять, — Верелда улыбается серьёзно. — Если ты ему мать, то я отец с решением его вылупить в принципе. — Только не говорите, что следующее логическое звено — это что мы с вами в браке, — невольно хихикаю я. — К такому я не готов! — Это был бы брак по расчёту, — он помахал ведомостями, а потом перелистнул их на страницу с данными Лууны, что гордо протягивала ему листик. — Так… вроде всё верно, один вопрос только. Почему анкхег «ебучий»? — Потому что так, блядь, и знала, что мне выпадет редкая херобора! — А ещё, может, он действительно бывает ебучим… если сезон размножения, а самки нормальной не нашлось, — раздумчиво почёсываю я шею. — Ставлю вам отлично только за клятву больше не материться адским наречием при преподавателях, — Лэнг заносит перо над ведомостью. — Клянусь, — кивает Лууна. И отходит со мной, скрытно поигрывая в пальцах геммой Кин’Нары. — Обматерю на русском. — Пока, малыш! — наклоняюсь я к коробке с медвесычонком. — Расти большой и сильный, удачи тебе на жизненном пути! — Пып! — он пропискивает басовито. Улыбнувшись от умиления, я машу ему на прощание и иду вместе с канидкой собирать вещи. Ещё одно дело на сегодня мы сделали. Выйдя из Книгоцентрали, мы неспешно бредём к общежитию, даже не сговариваясь. Как-то само собой возникает ощущение, что лучше всего сейчас — туда. — Куда этим вечером? — спрашиваю я, когда рядом не остаётся потенциально любопытных ушей. — Ловить беглого покойничка? — Пока он далеко не съебался, — раздумчиво пошевеливает ушами Лууна. — И вряд ли он вообще намеревается именно смыться подальше. Куда он, нахер, теперь пойдёт с клеймом разыскиваемого преступника? В Нашаре ему теперь разве что к другим преступникам бежать. Но он без криминальных навыков, кому он там нужен будет? А пытаться манипулировать бандитами, уговаривая самовыпилиться… Он, конечно, уёбок, но не клинический же дебил. Опять же, сразу в альфачи его никто не возьмёт, а быть ушлёпком на побегушках у бандюков после того, как был уважаемым студентом такой школы, как эта… гордость ему не позволит. Так что, короче, этот вариант едва ли зайдёт. Куда ему ещё? В другой мир? Не нателепортируешься, дорого открывать новые места для перемещения. На Землю, откуда сюда явился? Имею я неслабое такое подозрение, что в родном мире ему тоже на хвост присели. С его-то душонкой гнилой не мог он не заиметь кучу недругов ещё там. Очень возможно, что он сюда смотался прятаться, а заодно — насобирать сил, чтобы отомстить. А что теперь, когда ни здесь некуда, ни обратно не будут рады? Имеешь идеи, что при таком раскладе он решит? Я рассеянно ерошу себе волосы, мысленно пробуя вообразить себя на месте беглого. Куда теперь? — Сложно решить, не зная досконально, что он умеет. Может, он уже многому навострился? — Сильно сомневаюсь, — качает головой Лууна. — Ты слышал когда-нибудь о его достижениях не манипуляторского толка? Вот и я не слышала. Видел его когда-нибудь колдующим? Я тоже нет. Да и, в конце концов, вспомни, как легко я ему в тот раз голову отвинтила. Можешь себе вообразить супермага, который в принципе позволит с собой проделать такое? — Нет, — решительно качаю я головой. — Супермаг предвидел бы такую угрозу, наложил защитные чары. Не полагался бы только на банальную живучесть… если это слово вообще тут употребимо, учитывая, что мы говорим о нежити. — Согласна. Ещё вот что: в ответ он помнишь решил что сделать? Банальную кляузу настрочить. По-твоему, это поведение крутого мага? — Совершенно верно мыслишь, — снова ерошу я себе волосы. — Не наложить проклятие какое, не на дуэль вызвать, даже не огнешаром из кустов кинуть… а побежать жаловаться? Даже если собирался получить кайф от того, что чужими руками… когда всё провалилось, ничего нового он не предпринял. Ну или я ничего не знаю об этом. — То бишь — даже если предпринял, тоже обосрался. Снова, — утверждающе кивает канидка. — Не думаешь, что это больше всего смотрится не как поведение крутого, а как поведение полного лузера, который только пытается прикидываться, что он типа крутой? — Абсолютно согласен. — В общем, если собрать всё вместе… — Лууна пожимает плечами. — Вырисовывается такая картина, что он нафиг никому не нужен ни здесь, ни там. Нихуя не умеет, разве что лапшу на уши вешать. Прямо как незабвенная мамаша Кальции — недаром спелись. Теперь же, ещё раз: что бы ты предпринял на его месте, учитывая всё это? Я молчу примерно с минуту, смотря вперёд. — Я был бы жутко обозлён и околачивался бы где-нибудь поблизости, пытаясь найти удобный случай, чтобы отомстить. Неважно, кому именно даже. Просто чтобы как-то выплеснуть ощущение, что всё ёкнулось. — Молодец, верно мыслишь, — одобрительно кивает гончая. Откликнувшись мне моим же недавним выражением, она затем разворачивает мысль шире. — А околачиваться он может долго — он же нежить. Жрать не нужно, спать не нужно, ночью не замёрзнет. Но на территорию самой школы сунется он едва ли, потому как трус. Так что спать-то мы можем спокойно, но вот высовываться наружу… — Думаешь, он будет стеречь именно нас? — Необязательно. Вообще любого, кто за пределы границы высунется. — А чаще всего это именно мы… — Ну, вообще говоря, не факт; едва ли мы тут единственные охотники. Да и не только по таким делам можно в лес двинуться. — Слушай… А как насчёт того, чтобы устроить ловушку? — от идеи, неожиданно пришедшей в голову, я даже резко останавливаюсь. — Если ему пофиг, в кого вцепиться, значит, будет ждать первого встречного. Что, если показать ему того, кого он пожелает прибить особенно — или, наоборот, решит, что можно уболтать, переманить к себе помочь? — Чую, уже имеешь кандидата? — с любопытством щурится Лууна. — Не кандидата, а кандидатку. Кину. Она же вовсю была в его игре. На её месте я бы желал очень капитально отомстить тому, кто столько времени дурил мне голову… а на месте неугомонного нашего экспериментатора я бы дико обрадовался, увидев, что кто-то из былой коллекции жертв мне ещё верит. Так что… — делаю я многозначительную паузу. — Предлагаешь, чтобы она его выследила, заманила… а потом мы его взяли? — гончая раздумчиво проводит пальцем по вибриссам. — Идея, конечно, интересная… Но тогда придётся делиться гонораром. — Не факт, Кина — из учениц Ярины. Такая, по идее, должна видеть главным гонораром возможность уничтожения зла. Да и много ли мы получим? О цене вообще ещё не договорились ведь даже. Будет ли им вообще, чем заплатить? Как я понимаю, в награду им выдали вовсе не пачку золота, а медальки. — Это геммы - одновременно и кристаллы с памятной гравировкой, и кошелёк для энергии душ. Её-то я и получу, — прищуривается Лууна, сцепляя пальцы. — Ну, коли так… могу мою долю Кине за помощь отдать, мне не жалко. — Тоже за идею работаешь? — фыркает Лууна. — Предпочитаю долгосрочные вложения. Договорившись с нашей волчицей-мечницей, мы разом улучшим отношения и с ней, и с её учительницей, да ещё и упростим себе задачу: вместо того, чтобы лазать по лесу самим, рискуя угодить в ловушку, подождём в засаде со всем комфортом. Удобно ведь, верно? Гончая не торопится отвечать. Она слегка покачивается на лапах туда-сюда, раздумчиво постукивая себе пальцем подбородок. На её лице отражается серьёзная работа мысли. Но в конце концов она, подняв на меня глаза, широко улыбается. — Помнится, я уже говорила тебе, но с удовольствием повторю: из тебя вышел бы отличный гончий. — У меня чудесная учительница, — подмигиваю я. — Подлизун! — мне достаётся мягкий шлепок по затылку. — Просто девушки любят комплименты, не так ли? — Да можно подумать, парни не любят… Ладно! Сделаем по-твоему. Вообще говоря, — Лууна осматривается и понижает голос, — я собиралась тебя на нём натаскать… Тебе же обоняние тренировать теперь нужно. В твоём новом обличье. — Чтобы отличный гончий из меня не «вышел бы», а точно выйдет? — Теперь уже сам на комплименты напрашиваешься, — фыркает канидка. — Но да, и это тоже. — А может, тогда совместим? Как насчёт того, чтобы ты сегодня вечером мне показала общие принципы, примерно указала, где беглого покойничка искать нужно, а потом я под твоими указаниями нашёл бы Кину? — М-м… Вай нот, как говорят. Только будем всё это делать осторожно, если ты всё ещё желаешь сберечь твой новый облик в тайне. Я бы даже посоветовала подождать до темноты, время ещё будет. — Отлично, — я смотрю на небо, начинающее понемногу вечереть. — Тогда у нас ещё прямо сейчас имеется некий запас. Чем займёмся? Лууна мечтательно закусывает губу, смотря на меня очень внимательно. Я ещё не очень привык к языку тела канидов, но сейчас подаваемый сигнал так чёток, что спутать едва ли возможно. — Мы уже очень давно не трахались. — Двое суток, — слегка хихикаю я. — Я молодая, здоровая гончая! Так что да, это давно! — Лууна упирает руки в бока, смотря на меня требовательно. — Буду только счастлив помочь, — предвкушающе улыбаюсь я. — Так что… К тебе или ко мне? — Один момент… — канидка медленно, в глубоком раздумии втягивает воздух сквозь зубы, а на её лице неожиданно появляется неуверенность. — Филипп… Как насчёт обмена? — Какого именно? — Мы сейчас занимаемся сексом так, как пожелаю я. Ты не сопротивляешься… точнее, сопротивляешься, но в рамке того, что укажу я. А потом ты сможешь проделать всё то же самое, когда пожелаешь. Заняться сексом так, как пожелаешь ты, и я тоже не буду сопротивляться больше того, что ты укажешь. — Разумеется, всё без членовредительства? — С членоублажением! — Лууна вскидывает руки к небу. — Я согласен. — Оу, — канидка удивлённо шевелит ушами. — Вот так, сразу? Даже не спросишь, чего именно я желаю? — Пускай это будет сюрпризом, — улыбаюсь в ответ. — Я тебе доверяю. Лууна снова с присвистом делает глубокий вдох сквозь сжатые зубы, но на этот раз её плечи взволнованно подрагивают, а лапы нетерпеливо переступают по земле. — Фил? — Да? — Я тебя люблю, — тонкие, но от того не менее милые губы канидки расползаются в счастливой улыбке. — Иди ко мне, — протягиваю я ей навстречу руки, и оказываюсь вознаграждён через секунду объятиями, а через две — жарким поцелуем. — Тогда пошли, — нацеловавшись, не менее жарко выдыхает мне в лицо гончая. — У нас не так много времени… а торопиться в таком деле нельзя. Пошли! По коридору мы едва ли не бежим, коротко переглядываясь и то и дело хихикая на ходу. Повезло ещё, что по дороге нам после лестницы уже никто не встречается — явно бы что-то заподозрили. Нетерпеливо открыв дверь её комнаты левой рукой, Лууна тут же едва ли не засовывает меня внутрь другой. — Уф, я только надеюсь, в самом сексе так спешить не будем? — смеюсь я, проходя вперёд и оборачиваясь к ней. — Ещё далеко не стемнело, время имеется! — Знаю, что имеется, — гончая, зайдя следом, тут же защёлкивает за собой дверь. — Но мне больно уж не терпится тобой овладеть! — Как сексуально звучит, — я специально неторопливо, напоказ, облизываюсь. — Что ж, как же именно ты желаешь это проделать? Лууна подпирает правой рукой подбородок, а локоть той — ладонью левой. Кажется, она ещё то ли не раздумывала об этом, то ли никак не может выбрать. Впрочем, думает гончая недолго. — Ты точно согласен, чтобы без возражений было всё по-моему? — Точно, — подтверждаю я, давя шевельнувшуюся было неуверенность. — Отлично. Тогда слушай… — Лууна глубоко вздыхает. — Я… желаю… разыграть сюжет. Как будто мы на той самой базе, с которой ты, по легенде, сбежал. Но ты ещё не сбежал. — Окей. Типа ты — учёная, которая решила изучить, как у моего вида обстоят дела с сексуальным желанием? — Довольно близко, но не совсем. Я не учёная, а уборщица. — Уборщица?! — мои брови взлетают ко лбу. — Вот это я не ожидал. — Для большего эффекта. Чем ниже статус, тем круче будет доминирование. — А, это понятно. Но я ведь сам тоже, по легенде, там не сказать чтобы статусный. — Ты ценный экспонат, уникальный даже. Да вдобавок молодой красивый самец. Так что в данном случае — вполне. — Окей… Так, значит, мне превратиться? — Подожди, я только за антуражем сбегаю, снова запрёмся — и тогда уже… Я киваю и сажусь у окна в ожидании. Ждать, впрочем, совсем недолго — уже через несколько минут довольная канидка возвращается со шваброй, ведром да халатом. — Ну, готов? — предвкушающе щурится она, снова плотно запирая дверь. — Ещё как. Превращаюсь? После кивка Лууны я, поднявшись на ноги, с наслаждением перетекаю в мою новую форму. Антрособачье тело чувствуется, как родное. Протяжно облизнувшись и усмехнувшись, Лууна разминает руки и… принимает то самое «маскировочное» человеческое обличье. — Ну, не думал же ты, что уборщица на той базе могла являться кем-то, кроме как человечкой? — разводит она руками в ответ на мою удивлённую физиономию. — Вообще, логично, — признаю я. — Знаю, тебе больше нравится мой натуральный облик, и я рада этому. Но, видишь ли… я жутко желаю опробовать в сексе это твоё тело. — Без презервативов, — понимающе произношу я через несколько секунд. — Именно. Без презервативов, но чтобы не париться насчёт беременности. А значит, сама я при этом не должна быть гончей. Это во-первых. — А что во-вторых? Канидка — точнее, пока человеческая девушка, — укоризненно смотрит на меня: — Удивишься ты или нет, но, пока у тебя наш облик, я буквально телом ощущаю тебя, как брата. Моего брата-близнеца. Я… в общем, мне тебя даже поцеловать сложно было бы. Пока. — Но ведь я сейчас именно в этом облике! — Да, но зато я — нет, — девушка с наслаждением потягивается. — Пока наши тела принадлежат разным видам, всё спокойно. — Всё, дошло, — дружелюбно усмехаюсь я. — Оригинальный способ обойти затык… но, не могу не признать, действенный! — Ещё бы. Ну что, готов? В ответ я разворачиваю пошире плечи и чуть расставляю пошире лапы, чтобы Лууна могла вволю полюбоваться на мои причиндалы, благо у канида они представлены гораздо лучше, чем у человека: яйца не прячутся за членом, а сам член, благодаря ножнам, не висит вяло, а ещё до эрекции уже бодро вертикален. Да ещё и сами ножны играют роль той самой драпировки, которая больше подчёркивает и дразнит, чем прячет. — Первый класс, — девушка показывает большие пальцы. — Ну — давай тогда! Значит, смотри: ты сидишь здесь, читаешь книгу. Я, типа, зашла и убираюсь. — А потом? — Увидишь, — на человеческом лице такая улыбка смотрится, пожалуй, даже несколько пугающе. — Да, чуть не забыла: пока я в человеческом обличье, зови меня Дженна. — Всегда? Или только сейчас? — Пока только сегодня, а там посмотрим. — Окей, всё ясно. Тогда — начинаем? — Ага! Я беру со стола первую подвернувшуюся книгу и усаживаюсь на предложенный стул, честно разворачивая её и даже пытаясь действительно читать — впрочем, дальше букв разобрать от волнения и предвкушения ничего не получается. Лууна… то есть Дженна, накинув на себя халат, окунает в ведро швабру и начинает возить ею по полу. Судя по мокрому следу и плеску, об антураже она позаботилась не менее глубоко. — Эй ты, пёс, лапы подними, — грубо бросает она мне, добравшись до моего стула. Я молча поднимаю те и возлагаю на её кровать, не отрываясь от книги. Дженна усердно возит шваброй под стулом и вокруг него, пыхтя от усердия. В какой-то момент она оказывается в такой позе, что получает возможность близко рассмотреть мои лапы — каковой и пользуется, судя по направлению её взгляда и по замедлившимся движениям. Я молча посматриваю на неё, и в какой-то момент наши глаза встречаются. Девушка почти сразу же отводит те, выпрямляется и обходит мой стул сзади. Точнее, пытается — места явно мало. — Ну-ка подвинься, псина! Ишь, расселся тут… — она толкает спинку стула. — Вежливости тебя не учили? — интересуюсь я, пододвигаясь вместе со стулом вперёд. — Ещё чего, перед говорящей собакой раскланиваться… — она протискивается мне за спину. Я коротко фыркаю, пожимаю плечами и снова поднимаю книгу. Плеск швабры на полу на некоторое время возобновляется, затем начинает словно пульсировать, то прерываясь, то снова начинаясь. Я раздумываю, не обернуться ли мне… но тут внезапно на мою шею рывком накидывается тонкая верёвка и дёргает назад, заставляя выронить книгу. Судя по дальнейшим рывкам и пыхтению Дженны где-то за моей шеей, она приматывает эту верёвку к спинке стула. — А ну не рыпайся, псина! Будешь дёргаться — только сильнее вопьётся. — За что? — приглушённо выдавливаю я, с трудом не срываясь на хрип. — За то, что, хоть ты и пёс, но человек при этом отчасти тоже… Мне подойдёшь. — Для чего? — Сейчас узнаешь. Да не дрожи так, не собираюсь я тебя убивать. И калечить тоже. Я покорно замираю, подчиняясь давлению верёвки. Намотана та весьма умело: действительно, любое движение шеей приводит к тому, что и без того резкое давление становится невыносимым, и я снова замираю. Сзади снова доносится пыхтение, и Дженна, скребя ножками стула о пол, не без труда разворачивает стул так, чтобы мои ноги оказались на полу и по направлению к двери. — Лягать ты себе ляжки наел, кобелина. Ничего, сейчас растрясём маленько. Она снова появляется в моём поле зрения и деловито подтаскивает к моим лапам второй стул, более простой — без подлокотников. Взяв мои голени в кольцо левой руки, она просовывает те в полую спинку второго стула и приматывает к ней на обе стороны другой верёвкой. Получается, что я как бы сижу на двух стульях разом, повёрнутых друг к другу и прижатых почти в упор, причём мои лапы лежат на сиденьях под прямым углом по отношению к моему телу. Руки, правда, не привязаны… но Дженна быстро это исправляет, примотав те к подлокотникам. — Ну вот, пёс. Теперь ты никуда уже не денешься, проблем не доставишь. Сейчас я сниму верёвку с шеи, но не советую кусаться или звать на помощь. Потому что тогда все увидят тебя… таким. — Я что-то не уверен, что это хуже, — сиплю я через давящую верёвку. — А я уверена. Потому что… — она наклоняется и слегка шевелит пальцами по моим подушечкам лап. — Уйхи-хи-хи-хах! — вырывается у меня, пока ступни резко дёргаются, пытаясь уйти от щекотки. — Я видела, как доктора тебя ощупывали, измеряли. Видела, как ты от прикосновений к бокам ёрзал. Ты боишься щекотки, псина! Так вот: будешь непослушным — вся база про это узнает. — Чего ты желаешь? — выдыхаю я, когда мучительно-дразнящие ощущения её ногтей исчезают, а Дженна выпрямляется. — Секса, — коротко отвечает она, пожимая плечами. — Я же не человек! — Ну, судя по тому, что я вижу у тебя между лап, ты вполне довольно человек, чтобы удовлетворить меня. А ещё я могу тебя выебать, не опасаясь, что залечу или дрянь какую подцеплю. Без таблеток, без презика. Удобно, да? Я тяжело дышу. Лууна, в облике Дженны, отыгрывает так убедительно, что мне самому начинает казаться, что всё это реально. — В общем-то, твой ответ неважен, — девушка огибает стул и отвязывает самую первую верёвку, позволяя мне отдышаться. — Главное, что мне удобно. Но не дрейфь, ты тоже недовольным не останешься. Кончить тебе я дам. Ни одна другая девка здесь всё равно тебе не даст, так что у тебя, в общем-то, выбора особого нет. Тебе повезло, что я готова трахнуть тебя. — А если я этого не желаю? — Тогда я зову всех на тебя полюбоваться. А также на то, что с тобой делает щекотка. — Тебя после этого ко мне на пушечный выстрел не подпустят. Чтобы… хех, ценный экспонат не портила. Дженна раздумчиво чешет за ухом. — Значит, я тебя просто выебу. Смотри! Девушка легко сбрасывает с себя на пол одежду. У неё худое, довольно крепкое тело, узкие плечи, небольшая грудь. Фигура почти подростковая, только пропорции уже взрослые. — Ты в первый раз видишь обнажённую девку, кобель, я знаю. Ну что, хороша я? Дженна приподнимает груди, то сдвигая те руками, то разводя пошире. — Вживую — впервые, но в порно видывал и получше, — ухмыляюсь я, и лицо Дженны вспыхивает гневом. — Вот так? Ну что ж, посмотрим, как ты завоешь, когда кончишь от меня. А ты кончишь, не сомневайся. Но сначала кончу я! — Это едва ли. Разве что сама себе нашликаешь. У меня на тебя не стоит! — О, поверь, это-то легко разрешимо! Дженна приближается ко мне и, снова наклонившись, начинает перебирать пальцами мои гениталии. Это… приятно, не могу возразить. Но, учитывая общую обстановку, а также моё желание досадить ей — не настолько приятно, чтобы я дал волю телу! Я упорно дышу через нос, глядя в сторону и отталкивая прочь возбуждение. — Что ж, вижу, это, и верно, непросто, — девушка выпрямляется, разминая пальцы. — Вообще, я бы могла тебе отсосать… но я ещё не до такой степени опустилась, чтобы у пса отсасывать. — То, что ты собираешься этого пса трахнуть, тебя при этом не смущает? — Не-а, пиздой на хуй насадиться — совсем не то, что ртом. — Ну, значит, останешься голодная. — Это ещё не факт, — Дженна усаживается на кровать перед моими привязанными лапами. — Знаешь, псина, я ведь тоже порно смотрю. Видала такое, где парню всяко-разно ноги дразнили, а у него от этого вставал. Сейчас я твои лапы щекотать буду. Вдруг поможет? А ты того давай, потише смейся, иначе сам знаешь, что будет, если нас услышат. Я насупленно сжимаю зубы, всем видом демонстрируя, что готов сопротивляться. Дженна смеётся в ответ, коротко оборачивается на дверь и, удовлетворённо кивнув, начинает снова елозить ноготками — почёсывая, почиркивая, повинчивая, вырисовывая зигзаги, перебирая сверху вниз и обратно, то поочерёдно, то разом всеми пальцами дразня мои почти беззащитные лапы. Сразу же выясняется, что они не менее чувствительны, чем у человека. Особенно подушечки и между пальцев — и Дженне есть, где разгуляться! Она довольно хихикает, глядя на моё лицо и на то, как я без особого успеха давлю смех, то гулко фыркая, то истерично хихикая, то прыская сквозь зубы и мотая головой. Оба стула изрядно поскрипывают подо мною, но разваливаться явно не собираются. — У тебя такие большие ла-а-апы, — неторопливо, с явным удовольствием протягивает Дженна. — И такие чувствительные! Такой большой, сильный кобель — и с такими нежными лапами! Ай-яй-яй, ну как же можно такому большому псу быть таким щекотливым? Щики-щики-щики, псина! Щики-щики-щики! Нравится тебе, а? — Пфффхахахахихихха-хах-ха-ха… Пшла в жопу, Дженна-ха-ха-хааа! — Туда тоже можно, — кивает девушка. — Но, глядя на то, как у тебя стоит — тебе всё-таки нравится! Я опускаю голову вниз и тут же чувствую, как к моему лицу приливает кровь. Мой фаллос оказался вполне успешно вызван из ножен методичной, творческой, усердной щекоткой лап. И теперь он, воздвигнувшись у меня между лап, нетерпеливо подрагивает, колебаясь то туда, то сюда — похожий и непохожий на человеческий одновременно, тёмно-розовый, не защищённый никакой плотью, с напряжёнными венами, проступающими то тут, то там, с нижним выступом на головке и начинающим набухать узлом у основания… — Ступни — эрогенная зона, — назидательно говорит Дженна. — Ебать как странно, но факт. Нужно только верно к ним подойти. — Кажется, у меня нет выбора, верно? — С самого начала не было, — девушка поднимается с постели, напоследок ещё раз пробежавшись пальцами по моим подушечкам и вырвав у меня фыркающий смех. — Ну всё, кобелина. Наслаждайся. Только не вздумай кончить раньше меня! — А то что? — приподнимаю я брови. — Защекочу, — просто отвечает Дженна, перекидывая ногу через мои бёдра и, взявшись рукой за мой член, медленно опускаясь на него. Ощущение её узкого, тесного влагалища, понемногу скользящего вниз по моему фаллосу, начиная смешивать начавшие выступать наши смазки, заставляет меня всё-таки застонать и податься бёдрами навстречу. — Во-о-о-о-от, молодец, да… хороший мальчик, — Дженна полузажмуривается и, опустившись до самого конца, сама испускает довольный стон. — Мне нравится твой хуй, кобель. Он хорошо проникает вглубь меня. И в основании толстенький такой, приятно. Тебе ведь тоже приятно, так ведь? А ну, отвечай! — Приятно, — сквозь зубы бурчу я. Глупо отрицать то, что очевидно. — Вот сразу бы так. А теперь — давай ебаться! Взявшись за мои плечи, Дженна начинает скользить по моему члену то вверх, то вниз — сначала медленно, а потом, когда набралось побольше смазки и её влагалище лучше приспособилось к нему, всё резвее и резвее. Ей явно очень нравится, она то и дело отрывает то одну, то другую руку, чтобы потискать себе груди, а стонет она, пускай довольно негромко, но зато непрестанно. Фаллос мой пришёлся в её влагалище весьма ко двору — уже через несколько минут она содрогается, приникая ко мне, и я ощущаю, как по члену выжимающими, доящими движениями прокатываются оргазмические волны её интимных мышц. — Ну что, довольна? — спрашиваю я, дождавшись, когда её дыхание более-менее придёт в норму. — Нет. В смысле, довольна, но мне мало. Продолжаем! Скачки Дженны на моём фаллосе возобновляются, и я очень скоро понимаю, что на этот раз такими темпами первым кончу уже я. — Дженна, я сейчас… — О, нет! — обрывает она меня, раздражённо мотнув головой так, что её длинные волосы стегают по моему лицу. — Неужели не можешь потерпеть немножко?! Я первая кончаю! — Это вряд ли… Ааааааа… Вспышка оргазма едва не выталкивает меня на грань дурмана, перед глазами на несколько мгновений мутится. — Тебе пиздец, кобель, — слышу я через эту муть. — Я ещё не кончила! Пожалуй, нужно тебя за такое наказать, чтобы знал впредь, что женщину вперёд пропускают… Пальцы Дженны резко впиваются мне в бока и живот, и я начинаю истошно ржать — оргазм, как обычно, задрал до небес чувствительность к щекотке. Вдобавок, что ещё хуже, это не мешает ей продолжить движения тазом — которые теперь из насладительных превратились в мучительные, ведь я только что кончил! И теперь каждое скольжение влагалища по моему несчастному члену — как проволочной щёткой по нервам… — Ах-ха-ха-ха-а-а-а ооо мммм довохохоооольно-хохоаххахаихиххахих! — Недовольно, псина, недовольно… — шепчет над моими ушами Дженна, не переставая двигать ни тазом, ни руками. — Вот я кончу, тогда будет довольно! По счастью, ждать этого оказывается не так уж долго. Наверно. Потому что в этой бурлящей смеси удовольствия, мучения и щекотки различить десять секунд от минуты становится совершенно невозможно. У меня стучит и звенит в ушах кровь, когда, наконец, Дженна снова громко, судорожно стонет, дёргается и обмякает на мне — довольно тяжёлым грузом, несмотря на стройную фигурку. — Молодец, — через минуту-другую вяло выговаривает она, рассеянно похлопывая меня ладонью по плечу. — Продержался. — Довольна? — Да, псина. Довольна. Хороший мальчик. Мы замолкаем на какое-то время. Остановка мучительных фрикций оказывается почти так же великолепна, как оргазм. — Пожалуй, я буду тебя ебать и впредь, — решает девушка, всё так же рассеянно переводя похлопывания в поглаживания. — Блядь, в жизни бы не подумала, но мне реально зашло, как ты держишься. Эти учёные — дебилы полные, даже не знают, где тебя на самом деле изучать нужно. Но ты не волнуйся, я им не скажу. Ты будешь мой, только мой… — Думаешь, сможешь второй раз накинуть на меня удавку? Дженна приподнимает голову, и наши глаза встречаются. — Я накину на твой хуй пизду, а это держит лучше любой удавки. — Согласился бы, если бы не финал. — А. Да, — на её лице впервые появляется некое подобие смущения. — Увлеклась и злилась. Слушай, давай вот как: если ты согласишься со мною ебаться без вопросов, без того, чтоб я тебя привязывала, то, обещаю, больше так мучать не буду. Сделка? Медлю я недолго и больше для приличия. Первая часть всё же была, и верно, классная. — Сделка, — соглашаюсь я. — Ты больше так не заканчиваешь потрахушки, а я позволяю ебаться со мною, когда тебе вздумается. — Договорились, — Дженна плюёт себе на ладонь и, дотянувшись, крепко стискивает мою, точно вжимая печать. После этого мы просто молчим сколько-то времени, ловя релакс, пока мой член не начинает медленно расслабляться. Девушка со вздохом соскальзывает с меня и развязывает державшие мои конечности узлы, а затем, быстро одевшись и взяв рабочие инструменты, сначала прижимается ухом к двери, после чего, удовлетворённо кивнув, выскальзывает наружу, подмигнув мне на прощание и улыбнувшись. Лууна возвращается быстро — уже без антуражно-уборщицкой амуниции, уже в обычном обличье. К тому времени, когда она снова проскальзывает в дверь, быстро прикрывая её за собой, я едва успеваю убрать все следы нашей игры и привести себя в порядок. Гончая, защёлкнув замок, шагает ко мне как-то неуверенно, и я, повернувшись к ней, сразу же отмечаю опущенные, прижатые к голове уши, виноватое смущение на лице и повисший хвост, даже не пытающийся покачиваться. — Прости, — выпаливает она, не поднимая глаз. — Я знаю, это было больно. Прости меня, пожалуйста. Я раздумчиво потираю ладонью щёку и скулу. Если честно, она выглядит такой несчастной, что злиться на неё совсем не желается. Ну да, было больно. Что поделаешь, защитный природный механизм, делающий на некоторое время после оргазма фрикции болезненными — специально, чтобы увлёкшийся кайфом самец не продолжал бы после того, как дело сделано, всё трахать и трахать самку, стирая ей и себе половые органы до крови. Но это всё-таки не та боль, которую нельзя вытерпеть или которая причиняет повреждения. Да и я сам согласился перед сексом… — Желательно предупреждать в следующий раз, когда такое затеешь. — Я… Я думала, ты тогда не согласишься, — признаётся Лууна, поднимая на меня взгляд на мгновение и тут же снова его опуская. — А мне очень-очень желалось такое опробовать… Чтобы как в порно. — Лууна! Вообще-то в порно такое… — Знаю, знаю! — канидка поспешно поднимает руки перед собой. — Там специальные препараты дают, актёры тренированные, монтаж делают… да и зарплату платят. Но мне так желалось, разок в жизни бы просто, ощутить, каково это! Прости, я знаю, что виновата. Но я готова тебе это оплатить! Как мы договаривались: теперь ты можешь трахнуть меня абсолютно как тебе угодно, только без травм. — Можно подумать, я бы в принципе когда согласился тебя травмировать… — вздыхаю я. — Значит, теперь моя очередь делать секс с любым желанием? — Да! — горячо кивает Лууна, наконец выпрямляясь. — Вот прямо что пожелаешь. Даже если решишь капать на меня горячим воском. — Лууна, это только для людей такое годится… или чешуйчатых, — укоризненно качаю я головой. — Ты вообще представляешь себе, каково будет потом этот застывший воск выбирать из твоей шёрстки? Проще выстричь будет… — А я готова, — негромко, серьёзно отвечает гончая. — Знаешь, если приют чему важному в жизни и учит, так это тому, что у любого твоего проступка будут последствия. Не всегда заранее знаешь, какие, но чем-то заплатить за промах придётся, даже если воспитатели ничего не узнают. Так что… я готова. — Ты заранее решила проделать со мною такое, заранее же предполагая, что потом за это придётся себе самой шёрстку клоками выстригать? — удивлённо приподнимаю я брови. Лууна, неловко помявшись, кивает. — М-да, видать, и верно тебе здорово желалось так самца отдоминировать… — ерошу я себе гриву. — Ну, что ж… Скажи для начала вот что, только честно: тебе понравилось? Было не напрасно? — Не напрасно, — со смущённо-виноватой, неловкой, но всё же явно сытой улыбкой признаётся гончая. — Кайф я словила от тебя по всей программе. Понравилось до ёршика хвоста. — Ну, уже как-то утешает, — улыбаюсь я, ловя удивление в её глазах. — Да, мне действительно было больно; но было бы сейчас ещё неприятней, если бы опыт закончился провалом. А так… — Ты сейчас делаешь меня ещё более виноватой, — канидка вздыхает с мрачным видом. — Умоляю, только не нужно меня сейчас прощать. Иначе я почувствую себя последней скотиною. Давай, накажи меня… как-нибудь. Чтобы я знала, что получила заслуженное наказание и теперь меня можно простить. Да и тебе легче это будет сделать после того, как меня накажешь. Так что… давай, Филипп. Можешь не сейчас, а позже, если сразу не придумывается, как. Но сделай это. Можешь считать меня садомазохисткой, но… я бы повторила всё, откати мы сейчас время назад. Мне очень жаль, правда, что я сделала тебе больно. Но весь процесс был для меня так приятен… Так что — давай, накажи меня, и утешимся вместе, зная, что всё по справедливости. — Ну не хлестать же мне тебя плетью, — развожу я руками. — Если желаешь… — Лууна ёжится. — Я… согласна. — А если я пожелаю тебя отодрать жёстко? Под хвост. Канидка морщится, обнимает себя руками, покусывая губу, но всё же молча, коротко кивает. — Ну, а если… — я серьёзно размышляю, что бы ещё такого можно придумать — неприятного, но не травмирующего. — Если «золотой дождь»? — Можно, — фыркает гончая, неожиданно расслабляясь. — Ну, что так смотришь? Ты сейчас так глубоко в себя ушёл, что я уж прямо боялась, чего ты можешь придумать. — Ты эту прелестную шёрстку даже от спермы бережёшь, а уж от мочи… — Моча имеет одну положительную черту: она не липкая. Отмыться от неё куда как проще, чем от спермы, которую даже мыло не вмиг берёт. Так что, если желаешь привязать меня к батарее… тьфу, её же тут нет? Ну, не суть: привязать к чему бы то ни было и обоссать… Так уж и быть, можно. — Это было бы совсем некультурно, не в моём стиле, — машу я рукой. — Ладно, тогда придумай, как меня наказать культурно. На этот раз я раздумываю ещё дольше. Сбалансировать такое требование не так-то просто! Вот что придумать, чтобы наказать убедительно, но так, чтобы не переборщить? Была бы Лууна кобелём, очевиден был бы вариант просто повторить всё то же самое, но у девушек-то такой блокирующей продолжение после оргазма конструкции нет… Тем паче что я в принципе не привык использовать секс как наказание, даже самый жёсткий. Эге. А что, если… — Лууна, а тебя обязательно наказывать именно через неприятный секс? — Эм… Ну вообще, наверно, необязательно, — раздумчиво потирает затылок канидка. — Это непринципиально. А какие у тебя ещё идеи имеются? Мои губы медленно, предвкушающе расплываются в улыбке. Лууна снова ёжится. — Ну давай уж, скажи! Не пугай несчастную псину. — Поцелуй меня. — Что?! — от изумления на гончей вся шёрстка прямо дыбом идёт. Ну, почти вся. — Поцелуй меня. Да не просто так, а тоже по всей программе. С языком, глубоко, страстно. Долго, пока я сам губы не разомкну. С объятиями. Да не молчи при этом, а постанывай. Чтобы был самый что ни на есть полноценный поцелуй. Как в порно, — и я снова улыбаюсь. Лууна ошарашенным взглядом обводит меня с головы до лап и обратно. — Артемис! Ты же мой брат! Ну да, я всё ещё адский гончий. И всё ещё не отягощённый одеждой. — Сейчас, значит, вспомнила? — Ну я же объясняла! — гончая всплёскивает руками. — Когда у нас разные обличья, это совсем иначе ощущается. Как обычно. Но, когда ты канид, и я канидка… Я тоже обвожу её взглядом — смущённую до алоты скул, отводящую взгляд. Изучаю эту шёрстку, изящно петляющую на ней границу белого и серого. В точности, как на моей же. Да, в этом определённо что-то имеется. Я её понимаю. — Тем лучше, — развожу я руками. — Причинять тебе боль, даже в справедливое наказание, у меня ни когти, ни клыки не поднимаются. Но вот прогнать тебя через конфуз — вполне. А заодно сам получу компенсирующее боль удовольствие… Давно было интересно, каков он на вкус, твой поцелуй. — Артемис!!! — Лууна нервно колотит кулаком о ладонь. — Я твоя сестра! — Обещаю, никто не узнает. Но ты сама предложила мне выбирать, не так ли? Я выбираю твой поцелуй. Долгий, вкусный, полноценный. — О-о-о… — гончая стонет, закатывая глаза. — Ты извращенец, братец! — Давно ли поцеловать красивую девушку стало извращением? — Красивую? — Лууна неожиданно игриво бросает на меня взгляд искоса, тут же, впрочем, снова делающийся возмущённым. — Красивую, — подтверждаю я. — Ты очень красива, сестрёнка. Иначе бы, просто так, мне такое в голову не пришло… Канидка долго массирует виски, прежде чем, вздохнув, сначала проверяет ручку двери, а потом, подойдя к окну, плотно задёргивает занавеску и проверяет на отсутствие щелей. Удовлетворившись осмотром, она поворачивается ко мне и, нервно потирая плечи руками, вздыхает снова. — Ладно… Уговорил, пёс языкастый. Но чтобы никому ни слова! Особенно… папе. — Да уж это-то понятно, — я развожу руками. — Не дурак же я, в конце концов. Ну? Иди сюда. Закатив глаза, Лууна неохотно шагает мне навстречу, продолжая явно ёжиться. — Расслабься, — нежно говорю я, мягко привлекая её к себе за талию и лопатки. — Это всего лишь один поцелуй. — Угу, зато какой… Ладно уж, раз обещала… Руки гончей неуверенно поглаживают мою грудь, ероша на ней шёрстку, а затем обнимают меня в ответ. Лууна осторожно подаётся вперёд и, зажмурившись, приоткрывает рот, одновременно наклоняя голову набок. Вперёд подаюсь и я, зеркаля её позу для классического «длинного поцелуя», аналога французского для созданий с длинными челюстями. Наши рты бережно смыкаются по линии губ, её дыхание мягко бьётся сейчас в моё левое ухо, моё — в её. Размеры ртов настолько ровно подходят для заполнения друг друга, что это волей-неволей снова поднимает в голове мысль о том, что мы сейчас, биологически — сиблинги-близнецы. Это вызывает лёгкое смущение, но гораздо сильнее поднимается при этом, как ни странно, совсем другое чувство: желание сделать этот поцелуй как можно приятнее для Лууны. Именно потому, что мы сейчас — родные по крови. Наверно, в этом имеется что-то такое… неправильное. Всё-таки она тоже совершенно верно об этом заявляла. Но разворачиваться сейчас, когда наши губы уже нежно потираются друг о друга, как-то поздно. Ну, точнее, никто не мешает, конечно, но почему-то у меня внутри стойкое ощущение, что вот сейчас задний ход будет воспринят не как благоразумие, а как трусость. А мне дико не желается быть трусом. Прижав к себе Лууну ещё немного плотнее и ощутив вспышку радости от того, что её руки на моей спине оказываются небезответными, я нежно, деликатно, почти бережно протягиваю язык вперёд, пока он не соприкасается с языком сестры, в первое мгновение испуганно дёрнувшимся было в сторону, но, помедлив несколько секунд, осторожно вернувшимся обратно, навстречу моему. Мы начинаем ласкать языками языки друг друга, скользя туда-сюда, чередуя соприкосновения разными сторонами, пока ещё действуя осторожно, бережно — но с каждой секундой, приносящей вместо чего-то неприятного лишь новое, сладкое удовольствие, мы смелеем. Осознание того, что мы при этом делаем нечто запретное, сейчас лишь придаёт остроты ощущениям. Наше дыхание учащается, взаимно бьётся нам в уши, а движения руками на спинах становятся то чаще, то сильнее, но при этом одинаково хаотичней. Борьба языков между нашими челюстями превращается в какую-то яростную пляску, когда оглаживанию уже подвергаются не только сами языки, но и нёба, и зубы, и даже подъязычные пространства — всё, докуда в принципе мы можем сейчас дотянуться нашими языками, а благодаря длине и гибкости тех у нашего вида дотянуться можно много куда. Но прежде всего они ласкают у нас, конечно, именно друг друга. Это и похоже, и непохоже на тот, другой наш первый поцелуй — как бы смешно, конечно, ни звучало само сочетание «другой первый». Такое знакомое страстное буйство, о, да — но насколько же разнятся ощущения, когда не только у той, которую ты целуешь, но и у тебя самого длинный и гибкий язык! Это настолько широкие возможности даёт, что даже не сразу про все додумываешься. Здесь целоваться ещё и целоваться, чтобы всё изучить! Но всё-таки даже это удовольствие имеет пределы. Как бы ни подогревала нас взаимная страсть, мышцы языков не могут работать безостановочно без передышки. Наши движения сначала замедляются, затем по обоюдному молчаливому согласию и вовсе останавливаются, прежде чем мы медленно размыкаем наши губы, сразу же обдавая те взаимным тяжёлым дыханием. Языки к этому моменту уже так утомлены, что нам требуется некоторое время постоять просто так, давая им передышку, прежде чем вообще начать говорить. — Я предполагал, конечно, что это будет круто… Но не думал, что получится так круто! — наконец изрекаю я, чувствуя себя Капитаном Очевидностью. — Согласна, — от души кивает Лууна. — Это было… Извини за мат в такой момент, но это было просто охуительно заебаться как круто. Я смеюсь чуть хрипловато, потом кашляю, приводя голос в порядок. — Вот видишь, иногда нарушать правила очень даже классно. — Ебать, братец, вот тебе обязательно нужно было сейчас об этом вспоминать?! — Сложно забыть, глядя в твои глаза, как в зеркало! Гончая гневно фырчит и пытается выбраться из объятий, но не сказать, чтобы с особым успехом — да и явно не с особым желанием, скорее просто демонстрируя недовольство, чем на самом деле вырываясь. — Ну всё, всё, прости меня, — я утыкаюсь носом в её плечо, шепча в мягкую шёрстку. — Прости, я дурак. Но ты так прекрасна, что иногда крышу просто сносишь, и говоришь, что думаешь! Лууна снова гневно фыркает, но уже с немного другой интонацией, что-то вроде «Да знаю, что ты дурак, можешь не объяснять!». Вырываться при этом, однако же, перестаёт, позволяя себя обнимать. Удивительно, как иногда глуповатые, но искренние объяснения могут дать больше, чем обширные и просчитанные. — На самом деле… это удивительно, — неожиданно говорит она совсем другим тоном: медленным, раздумчивым. — Всё это. Я была бы готова сейчас поклясться, что знаю тебя всю мою жизнь… или, как минимум, много лет. Что ты действительно мой брат, причём брат-близнец. Что ты… Артемис, Артемис! — Лууна опускает глаза следом за ладонью, которой ведёт вниз по моей груди. — Откуда, откуда я знаю каждую чёрточку твоего тела? — Ну… ты же меня уже видела голым, — неуверенно фыркаю я, поводя плечами. — Причём не раз. Особенно в человеческом обличье. А это создано на основе твоего собственного. Так что… — Так, да не так, — упрямо качает головой гончая. — Человеческое тело не считается, оно у тебя заметно другого сложения, не говоря уже об общем облике. Это — пускай создано на основе моего, всё так, но оно же кобелиное, не сучье. Да и всё-таки… на пару дюймов ты меня повыше. Так что нет, я не могла так это тело узнать, всего несколько раз его повидав. А ты даже вообразить не можешь, насколько оно мне знакомо. Вот смотри: я сейчас зажмурюсь, и… Лууна на самом деле зажмуривается и встаёт ровно передо мною, сначала держа меня за плечи, а потом отпуская. Дважды провернувшись полным оборотом, она ещё раз касается моего плеча мимолётным движением, удовлетворённо кивает и выпрямляется. — Смотри… — шепчет она, облизывая губы и поднимая руку. — Левое плечо. Правое плечо. Левый локоть. Правое запястье. Пупок. Левое подрёберье. Правое бедро. Правая ключица. Левая ключица. Левый сосок. Правый сосок. Кончик носа. Левое ухо. Правое ухо… Убедился? Можешь повернуться — я точно так же назову всю твою спину, от макушки до хвоста. Каждый раз, когда Лууна называет очередную часть моего тела, она безошибочно касается её, по мере размера, пальцем или пальцами, протягивая руку — так же безошибочно, как проделывала бы это сама с собою. Всё, что мне остаётся — это изумлённо выдохнуть, качая головой. Да, такое не выучишь за пару-тройку встреч, которые к тому же были отведены вовсе не этому. Внимательно она меня рассматривала вообще всего один раз — сразу после первого превращения, перед зеркалом. — Ты, и верно, знаешь меня наизусть… Как будто… — Как будто я твоя сестра не только генетически — не так ли, Артемис? — Лууна резко распахивает глаза, пристально глядя в мои. — Как будто мы, вполне реально, росли друг с другом, деля все радости и печали — сначала кутячьи, затем щенячьи, потом подростковые… теперь же — взрослые. С той самой поры, как наши оплодотворённые зиготы начали делиться друг рядом с другом… Вообще-то зигота по определению уже оплодотворённая, так что, видимо, Лууна имела в виду яйцеклетки. Но эта мысль, возникнув на мгновение, так же легко уплывает прочь — слишком взволнованно и пристально сейчас глядит мне в лицо гончая, чтобы думать о чём-то ещё, помимо её слов. — Это не говоря уже о том, что, вообще-то, разнояйцевые близнецы, в отличие от однояйцевых, отнюдь не всегда выглядят, как копии друг друга, — продолжает она, всё так же не отрывая взгляда. — По большому счёту, генетически это обычные сиблинги, только одновременные. А мы… Ты сам видишь. Да, я знаю, что дело тут в магии, принявшей мой облик за основу; но это была твоя магия! Я-то ничего не копировала! Так откуда… откуда я так знаю тебя? Откуда эти наши сны прошлой ночью? Откуда это ощущение у меня — которое вот здесь… и вот здесь… — Лууна последовательно касается лба и промежутка между грудями, — что ты не просто так такой вот, что ты действительно мой брат-близнец? Артемис, у меня уже голова идёт кругом… Объясни мне, раз ты такой начитанный! Первым делом я шагаю вперёд и привлекаю её к себе за плечи. Лууна даже не думает сопротивляться, наоборот — охотно позволяет притянуть себя в утешающие объятия и даже утыкается мне переносицей в ключицу, начиная обдавать взволнованным, жарким дыханием мою грудь. — Ну… сказать по правде, уверенного ответа на этот вопрос я не имею, — начинаю я, бережно поглаживая сестру по спине. — Возможно — только возможно! — те сны были действительно не случайны. Я могу допустить, что в самом деле существует некий… параллельный мир, где существуем другие мы. Где мы с самого начала были безо всякой магии близнецами. Возможно, что после того, как я создал мой новый облик на основе твоего, мы как-то… ну, не знаю, вошли в резонанс с теми нами. Поэтому во сне мы ловим воспоминания, которые принадлежат нам и не нам одновременно… поэтому ты сейчас так меня ощущаешь, так меня помнишь. Это… что-то вроде ноосферы, сферы разума. Которая путается, ловя сразу две версии нас… и порою мешая, так сказать, пути передачи файлов. — Значит ли это, что те мы тоже могут ловить уже наши воспоминания? — Лууна поднимает голову и серьёзно смотрит на меня. — Ну… думаю, вполне, — неуверенно пожимаю я плечами. — Если эта гипотеза, конечно, вообще верна. — Мля… Прости меня, моя другая я, — вздыхает гончая. — Честно, я совсем не желала скидывать тебе такие воспоминания. Очень надеюсь, что ты сможешь меня простить… если поймёшь, что это не случайные глюки. Да, между прочим… А ты не помнишь — в том твоём сне, где мы жили в семье, мы тоже учились в магической академии? — Нет, — мотаю я головой. — Я вообще не припомню там ни следа магии. Как будто это был самый обычный мир… ну, в смысле — такой же обычный, как мир Земли. — Если так, то, наверно, те другие мы воспримем сны о нас — вот этих нас, — как просто забавные сны… Это радует, — канидка снова вздыхает, но на этот раз уже облегчённо. — Артемис, ещё один дурацкий, но важный вопрос: а те мы… они тоже целовались? — Ну… — я медлю, старательно припоминая всё, виденное во сне. — Кажется, нет. Но видел-то я обрывками — знаешь, как это бывает во сне. Отдельные эпизоды, не подробную летопись. Так что… кто его знает. Если это действительно просто те же мы, но в другом мире… Ну, имею подозрение, что могли где-то и поцеловаться. Сестра раздумчиво, медленно почёсывает за ухом. — Скажи, если вдруг что интересное увидишь. Я желаю… знать. Вдруг это такое предупреждение для нас. — А если я увижу, что они в итоге не просто остались жить вместе, но даже и детей завели? — приподнимаю я бровь, слегка улыбаясь. — Тоже сочтёшь это знамением? — Нет. Да. Возможно! Проклятье, да не знаю я, братец, ну что ты меня спрашиваешь?! Я просто… я только желаю знать. Всё, что может оказаться важным. — Как пожелаешь, сестрёнка. — Сестрёнка… — медленно протягивает Лууна, пофыркивая носом то лукаво, то нежно. — Видимо, так. Кто знает, может, то, что ты так удачно превратился — тоже фокусы этой самой твоей… ноосферы. Помогла собрать по проверенному образцу. — Ну, положа руку на сердце — это лишь моё предположение, — пожимаю я плечами. — Самое вменяемое из всех, что мне являются в голову. Наверно, подтвердить или опровергнуть его мы не сможем никогда. — Неважно. Важно то, что оно выглядит вполне довольно убедительно для того, чтобы у меня не ехала крыша больше. Это уже радует, — гончая успокоенно снова склоняет голову на моё плечо. — То-то я в это время, когда мы одного вида, через раз называю тебя братом просто на автомате, даже не раздумывая. Да и ты меня тоже ведь сестрой так же зовёшь, верно? — Иногда чуть раздумываю, прежде чем сказать, но гораздо чаще действительно зову прямо так, не думая. И даже думаю о тебе так же. — Что ж, отлично. Пускай будет так. В конце концов, я только рада этому… ноосфера там, не ноосфера, — Лууна выпростывает одну руку, зажатую между нашими телами, повыше, дотягивается до моей макушки и ласково треплет мне гриву. — Артемис, брат, ты мамин мне подарок! — И ты мне тоже, сестрёнка, — нежно фыркаю я в её лоб, шевелюра на котором растрёпана не меньше. — Да, именно так. Знаешь, я очень желаю думать, что где-то я всё-таки оказалась желанная дочь, а не никому не нужная обуза… Что у меня где-то нормальный дом, нормальная семья… Я не знаю, Артемис, возможно, я бы отдала любую магию за возможность просто нормально жить, самой обычной жизнью. Обычная школа, обычная карьера, обычная перспектива. Без супермагии, но без детства в приюте для низшего сословия преисподней тоже. Мы ведь там нормально живём? — Ну, вроде не богато, но не нищенствуем. Я видел домик где-то среди холмов и лесов, пару машин рядом — старые, но вполне ещё рабочие. Вроде бы какая-то провинция, но в школу ездим на собственном авто. — Круть. Одобряю, — канидка, довольно улыбаясь, похлопывает меня ладонью по груди. — Да, о такой жизни я когда-то мечтала… Ну, теперь у меня имеешься ты, так что сочту это добрым предзнаменованием! Собственно, сама идея насчёт параллельного мира пришла мне в голову, когда я вспомнил слова Кальции про параллельные версии из разных измерений, которые могут влиять друг на друга. Вообще говоря, я совершенно не поручусь, не придумана ли вообще вся эта байда на пару Танатой и Леонардом, чтобы вернее дурить головы наивным поэтам, а если даже вдруг не придумана совсем — то, поди, искажена капитально. Но сейчас это неважно. Важно, что, действительно, Лууна успокоилась и, кажется, даже пришла в ещё более лучшее расположение духа, чем раньше. Ну, а даже если и верно где-то… там существую другой я, я-канид, рождённый таковым… если где-то она без оговорок моя сестра-близнец, мы мирно живём в отдельном домике, в любящей семье… Так это же классно! — Ну что, сестрёнка — помирились, успокоились? — улыбаюсь я. — Жизнь ажурна? — Во всяком случае, определённо лучше, чем за час до этого! Ну — что, пошли на курсы юного гончего? — А-а-агась! — довольно щурюсь я. — Так… только один момент, — Лууна потирает переносицу. — Ты собираешься говорить Кальции о том, что теперь у тебя новый оборотный облик? — Ну… — я медлю. — Как тебе сказать. Вообще, рано или поздно нужно будет сказать, конечно. Но пока… пускай пока это будет наша маленькая тайна? Мало ли… вдруг пригодится. Мне… это сложно объяснить, но мне ещё и чисто душевно приятно иметь облик, в котором меня никто не знает, помимо тебя. Облик, превращаясь в который, я словно снимаю с плеч весь груз забот и тревог, завязанный на те мои, обычные. Облик… отдохновения от прежнего меня. Облик, в котором можно ощутить новую жизнь. — Я понимаю, о чём ты говоришь. Когда я обернулась драконицей, тоже такое ощутила… Словно это я и одновременно уже не я. Я-другая. Меня никто не знает такую, я для всех, для кого пожелаю, незнакомка… можно всё начать сначала, скорректировать, что пожелаешь, ощутить себя совсем другой. Так что — да, я тебя полностью понимаю. — Очень приятно это слышать, — я ласково касаюсь носом её уха. — Так что… Прибережём это пока, как важные сюрпризы. — Ага. Но вообще, собственно, я почему эту тему подняла-то… — Лууна смущённо прижимает уши, одновременно поводя ими из стороны в сторону. — Я бы желала… кое о чём тебя просить. — Конечно, о чём угодно. — Как ты отнесёшься к тому… если я пожелаю… — гончая слегка запинается, — не трахаться с Кальцией в этом твоём обличье? Удивлённо сдвигаю брови, анализируя то, что услышал. — Именно в этом? В любом другом ты не против? — Да, — серьёзно кивает сестра. — А с кем-то ещё в этом обличье если я пересплю — тоже будешь не против? — Ну… не то чтобы очень, — её скул касается нежный румянец, — но более-менее соглашусь. Особенно если мимо меня это тоже не пройдёт. — Как интересно звучит, учитывая то, что ты как раз пока это не приемлешь… Даже на поцелуй не просто так согласилась. — Да, я знаю, — вздыхает Лууна. — Понимаю, как… иногда полоумно это звучит. Будто меня колышет то туда, то сюда. Я люблю тебя, как Филиппа, и с Филиппом я готова лечь в постель в любое время дня и ночи. Можно даже без постели. Но как Артемиса, я тебя тоже люблю — люблю как брата. И эти две любви, они смешиваются во мне, понимаешь? Я одновременно мечтаю о том, чтобы ты меня повалил на мягкую травку в цветущей дубраве и отделал этим великолепным членом по самое не могу — и дико стыжусь такой мечты, потому что всем телом чувствую тебя, как брата, и отлично понимаю, что сестре никак не подобает мечтать о брате в таком ключе — даже в преисподней это перебор. Поэтому меня словно качает туда-сюда, как в шторм… Я ревную тебя, я не желаю, чтобы ты ложился в этом виде в постель с Кальцией. Мы договаривались на Филиппа; на него она имеет полное право. Но об Артемисе речь не шла! А ты ведь… у тебя даже аура другая сейчас. Не только внешне, не только телом ты сейчас другой. Поэтому… Артемис, пожалуйста: не трахайся с Кальцией! Именно с ней! Я соглашусь закрыть глаза на то, что ты ляжешь в постель с кем-то ещё… особенно если этот кто-то тоже окажется нашего, канидского рода. Но… я желала бы… я желаю… Румянец делается всё ярче, расползаясь пятном пожарища со скул на щёки, переносицу и лоб. Наконец алеть начинают даже уши гончей. — Не женись на другой! — внезапно резко выпаливает она и тут же прячет разалевшееся лицо в ладони. Что ответить на это, у меня даже не сразу обнаруживается. — Лууна… Но ведь я, вообще говоря, ни на ком не женат пока. На Кальции тоже. — Знаю, — не очень разборчиво бубнит из-за сомкнутых ладоней канидка. — Это сложно объяснить… но, понимаешь… Уф, сейчас постараюсь разобрать. Я желаю… желаю, чтобы некая твоя частичка, она осталась только для меня. Я чту заключённый договор, пускай он даже неофициальный и только на словах. Кальция имеет на тебя такое же право, как и я — включая все твои облики, которыми ты обладал на тот момент. Но этого облика у тебя ещё не было, о будущем речь не шла. Поэтому ты можешь его включить в договор… а можешь не включать. Причём ей даже не обязательно об этом знать, даже если она узнает об Артемисе. Ты всегда можешь сказать ей, что предпочитаешь заниматься сексом в другом обличье… да она и сама, помнится, благодаря её литературе гораздо сильнее интересуется людьми, чем адскими гончими. А почему я при этом не против, если ты кого-то ещё трахнешь… да просто потому, что ни с кем другим у нас не заключён такой договор, который, как ни крути, больше всего напоминает брачный. Понимаешь? Мне нет особого дела до того, кого ты там ещё отваляешь на стороне. Это даже в какой-то мере мне повод для гордости — вот какой соблазнительный у меня кобель, не я одна на него вешаюсь. Но вот отношения в рамке договора, отношения, так ли, сяк ли, напоминающие брачные… Пускай для Кальции останется Филипп, я совершенно не против. Но ты, Артемис… ты останься, пожалуйста, для меня. Я отлично знаю, что нас нигде, даже там, у меня на родине, не обвенчают по-настоящему… ну, мы можем, конечно, соорудить фальшивые документы или что ещё, но так я не желаю. Я желаю, чтобы моя свадьба была открытая, честная, безо всякого притворства… А такой с тобой не получится, конечно. Наши рожи в момент выдадут, кто мы друг другу. Но всё же, пускай классической свадьбы у нас никогда не получится — я в любом случае мечтаю, чтобы отношения, которые можно назвать брачными, были у нас! У нас с тобою! Чтобы Артемис был только для Лууны… а Лууна — только для Артемиса. Как супруги. Как любовники на одну ночь — это дело десятое. Но вот взаимные обязательства, то, что делает… делает… семью — это пускай будет только между нами! По мере выдавания этой немного сбивчивой, но предельно искренней речи Лууна понемногу опускала руки, пока те под конец не оказались на уровне груди и не стиснулись плотно между собой в тон пристально упёртому в меня взгляду и… да, молящим глазам. — А как же Лууна и Кальция? — я слегка склоняю голову набок. — Или ты собираешься принять для неё другой облик? Или вообще сказать, что тебе такие ласки не нравятся? Гончая неожиданно фыркает с явным облегчением и улыбается. — Я знаю, и ты знаешь, что без тебя я бы с ней в одну постель никогда не легла. Да и сейчас-то, по большому счёту, для меня это лишь дополнительное сексуальное удовольствие… причём не сказать, чтобы колоссальное. Скорректируй, если я ошибаюсь, но мне почему-то кажется, что ты не будешь ревновать, видя, как Кальция ласкает меня языком. Даже… там, — её рука мимолётно касается гениталий. — Скорее, это доставит тебе удовольствие, не так ли? Не видывала ещё ни одного кобеля, которому бы не нравилось порно сучки с сучкой. Ну, признайся: тебя ведь это тоже возбуждает? Я молча развожу руками в стороны, и Лууна удовлетворённо кивает. — Как видишь, здесь проблемы, фактически, не существует. Можешь считать, что я с Кальцией для поддержания контакта, для сексуального удовольствия, чтобы тебя порадовать… Но готова поклясться, чем пожелаешь, я никогда не рассматривала её, как полноценную супругу. Как подругу — да. Как «подругу с привилегиями» — да, отчего же нет. Не буду врать, отлизывает она охуительно. Но ни раньше, ни сейчас, ни в будущем я не вижу в ней ту, кого именно люблю. Тебя люблю. Её — нет. Чувства мои к ней, пускай отчасти настороженны, довольно теплы… но это не любовь. В отличие от того, что я чувствую к тебе… Я люблю тебя даже как Филиппа, а уж как Артемиса… Сердце ёкает, когда вижу тебя голым. И, поверь, далеко не только сердце! — А если я оденусь? — лукаво ухмыляюсь я и тут же получаю лёгкий щелчок по носу. — Можешь считать, что я регулярно буду думать о том, как тебя раздеть. Некоторое время мы молча улыбаемся, глядя друг на друга: я — тепло, гордо и радостно, она — очень смущённо, но при этом настойчиво и упорно. — Значит, ты желаешь, чтобы я приберёг этот облик только для тебя? — Да — в рамке договорных отношений. Просто так, «one night stand» можешь устраивать с кем угодно. Но вот нечто постоянное, нечто, что оформлено как… как что-то большее, чем одно лишь физическое… или биологическое? Неважно! Короче, если совсем на пальцах: мне неважно, кого ты трахаешь мимолётом, я не против, что ты в человеческом или драконьем обличье трахаешься с Кальцией… но договорные отношения, когда ты Артемис — прошу, прибереги это только для меня! Голос Лууны повышает напряжение по мере приближения этой короткой речи к концу, и последние слова гончая произносит почти звенящим тоном, смотря так, что не нужно долгого раздумья, чтобы понять: это для неё очень важно. Договорив, она нервно передёргивается, обнимает себя за плечи и слегка отводит голову в сторону и вниз, не разрывая, впрочем, глазного контакта со мною. — Я… наверно, эгоистка, да? — Эгоистка, — с кивком соглашаюсь я, замечая печаль в милых ало-белых глазах. — Но утешу тебя: я тебя вполне понимаю. И не против того, чтобы удовлетворить твою просьбу. — Правда?! — Лууна резко снова поворачивается ко мне в лоб, а длинный, пушистый хвост канидки так и мечется за ней. — Клянусь! — подтверждаю я. — Я совсем не против того, чтобы оставить этот мой облик для отношений, договором определённых и фиксированных, только с тобой. При всех озвученных перед этим тобой условиях: что Кальция не останется без сексуального внимания всех остальных вариантов — по мере интереса, что ты не будешь рычать на меня за любой взгляд на мимофланирующую симпатяшку… В общем, всё то, что ты сказала. Мимолётный секс для мимолётности, Филипп не забудет про Кальцию… но серьёзные отношения Артемис зарезервирует для Лууны. Персонально! Сестра со счастливой улыбкой несколько раз взмахивает довольно стиснутыми кулаками, прежде чем повиснуть у меня на шее со счастливым вздохом. — Только этого мне и было нужно… Значит, ты правда совсем-совсем не против? — Совсем-совсем! — подтверждаю я. — Но… — Но? — Лууна напрягается, снова поднимая на меня тревожный взгляд. — С тебя поцелуй! — Что?! — тело гончей резко расслабляется в порыве облегчённого смеха. — Опять платить поцелуями?! — Просто повод лишний раз тебя поцеловать, — я слегка касаюсь носом её носа. — Впрочем, можно ли назвать такой повод лишним? — На моё… или, точнее, наше общее счастье, это та валюта, запас которой у меня не кончается, — умиротворённо фыркает Лууна, снова приникая ко мне и чуть приподнимая нос моему навстречу. — Целуй давай. Этот поцелуй не похож на первый. Он совсем другой — неторопливый, успокоенный. Неспешно движутся наши рты, неспешно губы раскрываются друг другу навстречу, неспешно посасывают друг друга, неспешно, можно даже сказать — вальяжно, проходятся друг по другу языки. Если предыдущий поцелуй был поцелуем страстных любовников, то этот скорее напоминает уютный, домашний… семейный поцелуй. А когда он заканчивается, Лууна так же умиротворённо опускает голову мне на плечо. — Только не думай, что ты теперь совсем когда угодно можешь меня целовать… Вообще-то я всё ещё смущаюсь и даже местами стыжусь, честно! Просто… иногда всё же не сдержаться. — У тебя хвост виляет. — Ах ты же…! — гончая резко оборачивается и удерживает тот на месте рукой, пока я, не в силах удержаться, легонько дрожу от смеха, уже сам утыкаясь носом в сестрино плечо. — У, ебало ты бесстыжее! — второй рукой канидка вцепляется мне в гриву и символически-назидательно её трясёт. — Что ржёшь? Сейчас как защекочу тебя — будешь знать, как ржать! — Всё обещаешь, обещаешь… — театрально закатываю я глаза. Теперь от смеха не можем удержаться уже мы оба. — Кстати, между делом, — отсмеявшись, Лууна деловито смотрит на меня. — Мне показалось, или, когда я щекотала тебя в облике Дженны, ты реагировал более бурно? — Ну… не исключаю, — раздумчиво сдвинув брови, отвечаю я. — Человеческие ногти тоньше и поэтому лучше надавливают, чем наши когти. А человеческие пальцы, будучи голыми, безо всякой шёрстки, должны лучше чувствовать тонкие особенности поверхности, по которой скользят. Так что да, вероятно, как Дженна, ты щекочешь меня эффективнее. Но сложно сказать точно, ведь ты почти не щекотала меня в одном и том же месте. Когда ты делала это там, у себя в квартире, то почти всё пришлось мне на подмышки, а сейчас — уже на подошвы лап… — Так давай проверим, — гончая мягко отшагивает назад. — Ну-ка, коленями на кровать! Я со смешком послушно принимаю указанную позу, придерживаясь руками за стену. А Лууна, наклонившись, начинает внимательно и, я бы даже сказал, с каким-то исследовательским интересом методично водить когтями по моим подошвам, подушечкам и даже время от времени проникать между пальцев лап. Эта щекотка отличается от предыдущей почти так же, как отличались друг от друга наши поцелуи: если прежняя была сильная, решительная, быстрая, то эта, скорее, мягко-дразнящая, на грани с массажем. Занятно, что такая, кажется, даже нравится самой Лууне больше: щекоча так мои лапы, она отнюдь не торопится ни притормаживать, ни спрашивать, как ощущения. Оглядываясь через плечо, я вижу, как она с явным удовольствием наблюдает за тем, как босые канидские ступни покачиваются, подёргиваются и вертятся под её пальцами туда-сюда, а судя по тому, как уши сестры нацелены прямо на мою голову — мой смех она сейчас ловит не меньше, чем эти движения. — Ка-а-ахаха-же-хе-хе-тся-а-ха, тебе-хе-хе нра-а-аха-ха-хавится-хахахах… — дыхание при такой щекотке не сбивается, но говорить, не путая слова со смехом, всё же невозможно. Лууна вздрагивает, отводит уши и смущённо, следом за ними — руки. А я ругаю себя за длинный язык — сейчас бы ещё кайф половил! — Я… уф… ну… да. Наверно, пожалуй, да. Подозреваю, что у нас имеется нечто общее во вкусах, причём даже большее сейчас. Не могу сказать, что особо интересуюсь твоими человеческими ногами, но точно так же не могу сказать, что не ловлю некий особый кайф, когда щекочу твои лапы. Именно твои лапы гончего. В этом что-то такое определённо имеется… пока не уверена, что, но как-то это меня будоражит, что-то в этом есть. Может, ты меня лапофильством заразил… если такое вообще возможно, конечно. Но твои лапы мне, скажу вот честно, очень даже нравятся! — А ты думаешь, я против? — широко ухмыляюсь я. — Я только за! Особенно если учесть, что щекотать-то ты меня можешь даже безо всякого секса. — Без секса тебя это в лучшем случае возбудит, а потом в туалет кинешься снимать напряжение… — Лууна выпрямляется, разминая пальцы и с явным сожалением глядя на мои лапы. А я не удерживаюсь от того, чтобы дразняще пошевелить пальцами — так же, как когда-то шевелила ими в воде она. Взгляд сестры на несколько мгновений приковывается к ним, затем, с усилием отклонившись, натыкается на мой — и на её лице снова расплывается румянец смущения. — Лапы-лапы-лапы? — с невинным видом приподнимаю я брови. — А ну слезай давай, волосатая задница! — канидка лёгким, хлёстким движением шлёпает меня чуть повыше хвоста. Я послушно опускаю лапы на пол и слезаю с её постели. Но, едва я разворачиваюсь, как лицо Лууны начинает заливать румянец ещё стремительней. — А ну, давай прикройся! — она поспешно отводит глаза в дальний угол потолка от моего фаллоса, который от такой нежащей щекотки лап благополучно воздвигся из ножен снова. — Ладно-ладно, — я послушно натягиваю шорты. — Всё, готово! — Нет, не готово! — едва бросив взгляд через плечо, сестра снова торопливо отворачивается. — Издеваешься? Да они на тебе палаткой торчат! — Ну что я могу поделать, если ты так чудесно щекочешь? — развожу я руками. — Как ты совершенно верно недавно заметила, лапы — эрогенная зона и на ласки откликаются легко. — Гррр… Ну, тогда стой там, пока у тебя не спадёт! — Неужели тебя даже «палатка» так смущает? — Представь себе, братец — да! Я беззлобно фыркаю, но возражать не пытаюсь. — Ну, зато мы выяснили, что даже в твоём нормальном обличье щекочешься ты отлично. — Или, во всяком случае, довольно для того, чтобы ублажить тебя… Впрочем, вспоминая, о чём мы начали — так в каком виде я лучше щекочусь, Дженны или Лууны? — Ну… скажу так, острее ощущалось от Дженны. Зато нежнее — от Лууны. — Это мало о чём говорит, ты ведь описываешь общий темп… — раздумчиво протягивает гончая. — Общие ощущения, — я развожу руками. — Если желаешь совсем-совсем точного ответа, щекотка должна быть полностью идентична, по всем канонам научного эксперимента. — Ну уж нет, Артемис, третий раз я тебя сегодня щекотать не буду. И так уж немного у нас времени уже имеется… — Так необязательно сегодня. Когда-нибудь! В ответ доносится насмешливое фырканье, и Лууна возводит глаза к потолку. — Меня вот прямо интересует, в любом ли нашем воплощении у нас случается такое. Неужели те наши версии, которые тебе приснились, тоже угорают по щекотке? Точнее, брат мечтает о том, чтобы сестра его как следует защекотала… а сестра — о том, чтобы брат как следует занялся с ней сексом. — После чего они обнаруживают в итоге, что эти желания отлично сочетаются и нисколько не противоречат друг другу, более того — даже усиливают… — Сейчас подушкой промеж ушей получишь. — Для этого тебе сначала нужно обернуться. Лууна наполовину страдальчески, наполовину шутливо вздыхает. — Вообще, я терпеть не могу подколки… Но твои меня почему-то больше веселят, чем злят. — Потому что я твой брат-близнец, Луни. Мы выросли, приучаясь к тому, что стебём мы друг друга беззлобно. В ответ Лууна молча показывает мне большие пальцы руками, оттопыривая те от души. — Ну что, спало уже? — спустя несколько минут мирного, даже в какой-то мере уютного молчания спрашивает она. — Ага. Поворачивайся, всё спокойно. Фыркнув ещё раз, сестра оборачивается через плечо, окидывает меня взглядом с ног до головы и только потом успокоенно поворачивается вся целиком. — Что ж, это было… впечатляюще. Меня прямо в какой-то шок вогнало, когда ты развернулся и я внезапно увидела твой член в полном размере… и осознала, что это моя работа, что это он от моей щекотки так у тебя встал. И, между прочим… Лууна внезапно замолкает и начинает сосредоточенно тереть пальцами сначала один висок, а потом и второй. — Ты в порядке? — тревожусь я, шагая вперёд. — Голова болит? — Нет. Не то чтобы болит, это… секундочку… Можешь меня обнять? — О чём разговор, — я немедленно заключаю её в объятия, бережно прижимая к себе. — Может, воды? Или… — Помолчи, — коротко, как-то сосредоточенно роняет гончая, и я послушно замолкаю, не выпуская сестру из рук. Она плотно приникает ко мне и зажмуривается. Я вижу, как движутся под сомкнутыми веками её глаза — словно в фазу быстрого сна, когда снятся сновидения. — Мне кажется… может, это только моя фантазия, я не знаю… Но вроде я… я словно увидела отблески такого воспоминания, — наконец, говорит она. — Когда вспоминала это недавнее зрелище. Я видела… это вроде берега реки. Маленькой речки. Нам где-то по тринадцать-четырнадцать лет, не больше. Я повалила тебя на песок и щекотала… Левой рукой я держала запястья тебе над головой, а правой рукой щекотала тебе живот. Мы смеёмся… мы дурачимся. Это детская игра. Как всегда. Но внезапно я осознаю, что чувствую что-то необычное под собой, а когда опускаю глаза, то понимаю, что это твоя эрекция. О, конечно, далеко не такая впечатляющая, какая она у тебя сейчас… но всё же явно эрекция. И я сразу выпускаю тебя, отшатываюсь назад, вся на нервах. Потому что уже знаю, что это такое, когда случается… но никак не думала, что впервые увижу это у моего же брата, да ещё во время такой знакомой игры. А мы, кажется, до этого очень часто щекотались… Когда ты меня, когда я тебя. Когда соревнуясь… — губы Лууны трогает смущённая, мягкая улыбка, навевая нечто ностальгическое. — Так что это был вдвойне шок. Я потом спросила, запинаясь, что-то вроде «Э-э-то у тебя из-за… меня?» А ты, весь красный, как рак, сначала молча кивнул, а потом еле-еле выдавил «К-кажется, да». Мы по-быстрому собрались, не глядя друг на друга, пошли домой… а больше я ничего внятного не видела. Но, кажется, через некоторое время папа сумел выделить нам отдельные комнаты, потому что мы слишком часто стали ссориться… Или нет? Блин, дальше ничего толком не могу сказать. Всё смутно, всё невнятно. Но вот это воспоминание, как я впервые увидела, как у тебя член встал… Артемис, сейчас — вот чем пожелаешь, поклянусь, — оно как вживую передо мною встало. Притом, что я отлично помню и совсем другое — то, как я на самом деле впервые увидела стояк у кобеля. Там, в приюте. Мы втихаря проделали дырку в стенке душевой, кобелиная граничила с сучьей… и какое-то время, пока воспитатели её не засекли и не заделали, подсматривали за кобельками, когда у тех душевое время было. А они за нами, конечно… когда уже наша пора начиналась. Готова поспорить, для кого-то мои подростковые сиськи оказались первыми увиденными в жизни сучьими прелестями. Так что это я тоже отлично помню… Помню сочащийся в дырку пар из душевой, вынуждающий всё время моргать, помню эти молодые, ещё нескладные тела… Помню даже жаркое дыхание подружек и горячий шёпот на ухо: «Всё, всё, дай теперь я гляну!»… Лууна покачала головой и внезапно громко рассмеялась: — В общем, единственное, что более-менее совпадает — это возраст. Тринадцать-четырнадцать лет, самая пора полового созревания. Но всё прочее… Слушай, а может, ты действительно верно всё понял? Может, действительно где-то всё было именно так, как я сейчас увидела? И мне сейчас привиделось, на том самом резонансе, воспоминание моей другой «я» из другого мира? — Ну… или пригрезилось, — неловко пожимаю я плечами. — Может, это всё просто потому, что тебе очень желалось такое увидеть? Извини, я понимаю, ты мечтаешь, чтобы где-то действительно был такой мир… Я тоже об этом мечтаю. Но вдруг это… вдруг мы сейчас просто выдаём желаемое за действительное? — Может, — рассеянно обронила Лууна и грустно пожала плечами. — Даже, наверно, выдаём… Но знал бы ты, как сейчас ярко я это вспомнила! Клянусь, одно воспоминание ничем не слабее другого… Может ли так быть, если это просто фантазия? Я не знаю… — Ладно, какая разница, — наконец решаю я, утешающе потрепав её гриву и ласково коснувшись губами виска. — Если ты желаешь, чтобы моё предположение оказалось верным — я не против. В конце концов, кому от этого плохо? Так что — да, ты видела то, как это у нас случилось в другом мире. В другое время… в другом месте. На резонансе, вызванном аналогичными эмоциями. — Ты сам-то в это веришь? — сестра серьёзно смотрит мне в глаза. — Имею горячее желание поверить, но мне сложно делать это, пока ситуация не проверена… а как её проверить, понятия не имею, — признаюсь я. — Более того — даже не знаю, проверяема ли она вообще. Но, вне зависимости от того, во что верю или не верю я… Я желаю, чтобы тебе было приятно. Если мысль об альтернативном мире, где живут параллельные версии нас, тебе приносит удовольствие — я с радостью готов её поддержать. Неважно, насколько она точна, если она тебя радует. Я ведь люблю тебя, сестрёнка. — Я тоже тебя люблю, Артемис, — тело Лууны расслабляется у меня в руках. — Каким ты бы ни был, я тебя люблю и буду любить. Артемис Финлей… Э, секунду. Всё тебя спросить собиралась: а почему именно Финлей? Мне почему-то не кажется, что ты себе фамилию просто так назвал, которая первая в голову пришла. — Конечно, нет, — хихикаю я в её гриву. — Только, если я скажу, почему, как бы ты меня не поколотила! — Теперь точно поколочу, если раззадоришь и не скажешь. А ну, говори давай! — Ну… слышала, может, был такой поэт — Роберт Бёрнс? Или это Вальтера Скотта… нет, наверно, всё-таки первое. Каюсь, точно не помню. Ну так вот, есть у него весёлый стишок, он и вспомнился. — Зачитывай, — Лууна поуютнее устраивается у меня в объятиях. — Матерный, что ли, раз ты так смутился? — Да если бы. Короче, слушай… «Кто там стучится в поздний час?» «Конечно, я — Финлей!» «Ступай, все спят уже у нас!» «Не все!» — сказал Финлей. «Тебе калитку отвори…» «А ну!» — сказал Финлей. «Ты спать не дашь мне до зари!» «Не дам!» — сказал Финлей. «О том, что буду я с тобой…» «Со мной!» — сказал Финлей. «Молчи до крышки гробовой!» «Идёт!» — сказал Финлей. — Пффф… — Лууна давится от смеха, от души лупя меня ладонью по груди. — Что ж, признаю, братец: лучшей фамилии ты подобрать бы не смог! — О чём и речь! Мы снова дружно смеёмся, пока наши хвосты не менее дружно качаются за нашими спинами. — Даже жаль, что по документам у меня другая фамилия… Предложила бы тебе сменить на мою, но что-то мне кажется, что «Баксо» тебя не очень вдохновит. — Ну, вообще говоря, это фамилия твоего приёмного отца… — А Финлей — твоего приёмного дедушки по легенде, — парирует Лууна. Я смущённо пожимаю плечами, молча признавая — крыть нечем. — С другой же стороны… Не удивлюсь, если мои биологические родаки в этом мире вообще имели такую мудозвонскую фамилию, что даже в кайф, что она мимо меня прошла. Конечно, теоретически она, может, наоборот, красивая… но нафиг. Раз я оказалась им не нужна, они мне тоже, даже будь эта фамилия самой блестящей в мире! — сестра зло фыркает через зубы, тяжело дыша и покачивая головой. — Ладно. Нафиг, нафиг. Абсолютно не желаю думать о дряни, когда ты меня обнимаешь. Это нафиг не в кайф. Давай лучше… о, а, кажется, уже всё. Время подошло. — Для чего? — удивлённо гляжу я на неё. — Для заката, — Лууна кивает на окно. Пускай оно занавешено, оценить уровень освещённости за ним вполне можно. — Да, пожалуй… — несколько разочарованно протягиваю я. — Значит, на охоту? — На тренировку охоты, — уточняет сестра. — Пока превратись, когда выйдем и отойдём подальше, снова Артемисом станешь. — Желал бы я жить там, где никто не станет спрашивать, что да как… Где наш вид рядом никого не удивит. — Я бы тоже! — горячо признаётся Лууна. — Я тоже, Артемис… Но что поделаешь, пока имеем дело с тем, что имеем… Впрочем, можешь всегда утешиться тем, что ты реально симпатичный кобель. Тут тебе жаловаться не на что. — О, так значит, с канидской точки зрения всё тоже так? — я довольно смыкаю пальцы в замок и от души потягиваюсь, вставая на цыпочки. — Я себе очень понравился в зеркале, но вдруг, думалось, это восприятие человеческим сознанием… — Не уверена, насколько оно у тебя сейчас человеческое, раз даже аура другая. Но, так или иначе — а заверяю тебя моим честным канидским словом, что ты по нашим меркам тоже очень даже симпатичный. Сказала бы даже — секси. Сочный двадцатидвухлетний кобель… — Мне тридцать два! — В человеческом теле, — ухмыляется сестра, задорно мне подмигивая. — Этому же, раз уж ты мой близнец — двадцать два! — Блин. А ведь и верно… Вот это кайф! Получается, я ещё и омолодился? — Да, будешь стариться, превратись в гончего!.. Блин. А я, значит, постарела — в драконьем варианте… — Ну, мой точный возраст как дракона — биологический, — я сам не знаю, — смущённо развожу я руками. — Впрочем, по счастью, драконы от возраста только сильнее становятся, так что здесь это не страшно. — Уф. Гора с плеч… Всё верно, — вздыхает Лууна с огромным облегчением, проводя тылом ладони по лбу. — Тогда норм. Ну, а ты можешь не волноваться. С таким телом, как у тебя, ты в бизнесе моделей можешь работать. Но очень не советую — поверь, это жуткий змеюшник. На подиуме бродить в белых штанах — это лишь самая макушка айсберга… — Окей, проверять не буду. Вполне удовольствуюсь твоим экспертным сучьим мнением, что я — очень красивый кобель. — Только имей в виду, что тебе нужно будет за собой следить, если желаешь оставаться таким же сочным, — весело фыркает гончая. — Уровнем-то мускулатуры я с тобой поделилась… но его нужно поддерживать. — Охота… — Мало, — обрывает она меня, делая отрицательный жест и резко качая головой. — В человеческом обличье ты уже сколько охотишься? А результат… по сравнению с этим, не очень. Желаешь оставаться таким же, как сейчас — будь любезен в тренажёрку наведываться. Или в спортзал, как минимум. — Ну блин… Не привычен. — Обрюзгнуть желаешь? — Нет! — Тогда делай, как я сказала, — лицо сестры смягчается, и она слегка похлопывает меня по щеке. — Я помогу. — Правда? — мои уши обрадованно приподнимаются. — Ага. Ты сэкономишь на фитнес-тренере, а при мне всё такой же секси кобель будет. Система вин-вин, слышал про такую? — В нашем случае её можно переименовать в Фин-Фин, — шучу я, лукаво улыбаясь. — Фин-охуин, — ласково произносит Лууна, на этот раз сначала растрёпывая мне гриву на лбу, а затем легонько щёлкая по носу. — Фин-Фин это одному тебе преимущества… Ладно, сейчас и займёмся первым фитнес-занятием. Заодно отработаем пару душ, и… Как насчёт твой нюх потренировать на сладком гнилостном запахе врага? Или хотя бы Кину поискать? — Давай с неё, на удачу, — ерошу я себе гриву на затылке. — Пускай мой первый раз будет на ком-то, кого выслеживать приятно. — Кгм! — Я не в том смысле! — закатываю я глаза. — А просто живая волчица пахнет лучше, чем мёртвый человек! — Да уж, не поспоришь, — Лууна весело хмыкает и подталкивает меня в бок. — Тогда превращайся, и пошли на твою первую тренировку!