Филипп Лунин и драконье училище

Понятия не имею, как, что, когда у меня получается; не уверен даже, что всё делаю осознанно, а не грежу на грани бодрствования и сна. Но всё же, в какой-то момент, сознание проясняется, и я ощущаю себя парящим среди бескрайней ночи, озаряемой лишь далёкими звёздами да висящими передо мною небольшими картинками, чем-то похожими на компьютерные гифки — несколько дёрганых секунд видео. Едва я присматриваюсь к какой-то, как она подаётся вперёд, увеличивается, удлиняется, позволяя рассмотреть больше подробностей. Через какое-то время я понимаю, как именно вычленить главные моменты — что-то вроде тегов, меток для сортировки. Окидывая взглядом бесконечные ряды вариантов, можно только вздохнуть — как было бы любопытно пересмотреть это всё! Но едва ли у меня тут время не ограничено. Как, помнится, говорила Радина однажды — я могу растянуть у себя время субъективно, но не до бесконечности. Так что, наверно, здесь так же… значит, нужно выбрать. Я начинаю сортировать кадры, примечая и выбирая самые интересные. Делаю, что занятно, это почти теми же движениями, что на экране смартфона… вот любопытно, это моё сознание так трансформирует подачу информации в привычный облик, или она объективно так оптимизирована? Жаль, сейчас не выяснишь… Но, так или иначе, а я отбираю в итоге несколько самых любопытных. Усевшись… воспарив? — посреди нигде, присматриваюсь к ним внимательнее. Вот если сюда загляну, точно будет «утреннее древо»… даже не древо, наверно, а целый дуб! Мир, где все разумные расы обладают чётко выраженным и заранее известным сезоном размножения, а вне него могут заниматься сексом, не опасаясь нежелательной беременности. Поэтому эротика там не табуирована, а является совершенно привычной частью быта… вот это да! А уж вот этот подвариант, тропический, где одежду носят вообще только если нужно принарядиться для особого события… подвариант подварианта — мир, где получила особое признание эротическая щекотка! Мммм… Нет, туда мне точно лучше пока не заглядывать. Буду торчать там всю ночь, а наутро девушки обнаружат себя в моей сперме, которой щедро забрызганы… не сомневаюсь, что от такого сна мне даже дополнительная стимуляция гениталий не потребуется. Не, ну, может, Лууна с Кальцией и не будут против так проснуться, но как-то это будет слишком себялюбиво — обкончаться самому, пока они спят. Так что со вздохом этот мир пропускаем… пока. О, вот этот, наверно, тот самый, где Лууна и я — с самого начала действительно близнецы. Даже планета очень похожа на нашу Землю. Подвариантов полно… Европа, Азия, Северная Америка, Южная Америка, Австралия… Где-то мы живём предельно обыденно. Где-то разругиваемся так, что последний раз видим друг друга на совершеннолетие. Где-то благополучно отыскиваем себе супругов — причём не в каждом подварианте официально, не в каждом даже другого пола. И не в каждом подварианте — только одного… Всё, что придумало человечество. А где-то мы остаёмся вместе. Иногда между нами пролегают долгие года расставаний, когда мы разбегаемся друг от друга прочь, боясь последствий, боясь того, что не сможем ужиться друг с другом — но рано или поздно мы всегда возвращаемся друг к другу. Между нами — неизбывная тяга. Иногда же мы это понимаем сразу и не мучаем себя и друг друга бегством. Мы не можем официально оформить наш брак, но это не мешает нам любить, жить вместе… и даже заводить детей. Здоровых детей, как я вижу с радостью! Моё предсказание сбывается — наши гены обладают прочностью, которая вполне достаточна для этого. Никакого выщепления рецессивов не наблюдается… Какой счастливый мир. Нырнуть бы в него… да там и остаться. Теперь я понимаю, что имела в виду Лууна, говоря о таком обмене. С глубоким, печальным вздохом я всё же медленно откладываю прочь эту картинку, постаравшись напоследок запомнить тщательно все её приметы, чтобы сразу узнать, если когда-то встречу вновь. Вот как нужно, да!.. Смотреть бы этот вариант всю ночь… но грустно затем будет просыпаться, слишком уж безмятежно и счастливо Лууна и я живём там, не тревожась ни о чём. Сейчас лучше поискать что-то другое, что-то, пускай не совсем счастливое, но более привычно смотрящееся… Варианты протекают между моими пальцами один за другим, пока, наконец, я не отыскиваю совсем интересный. Мир, снова близкий к нашему, но такой, где генная инженерия развивалась активней. Это привело к тому, что среди людей появились фурри — антропоморфные звери. Кто-то был раньше человеком, но решил, что такой облик ему нравится больше; кого-то вывели в лаборатории с нуля для помощи и работы там, где человеку было бы не обойтись без приборов или защитного снаряжения… Два пути слились воедино, приведя к появлению антрозверей. Вот только немало нашлось среди людей ксенофобов, которые радостно расширили список «недочеловеков», отправив туда помимо такой «классики», как евреи-негры-цыгане, ещё и фурри. Ну и, разумеется, тех, кто сострадал отверженным — «предатели крови», так, помнится, обозначал это Волдеморт у Роулинг. К счастью, времена геноцидов в том мире тоже уже прошли, но вот то, что у нас называлось расовой сегрегацией и «стеклянным потолком», ещё осталось. Несмертельно, но противно. Но всего любопытней оказывается то, что в этом мире те две сущности, которые я привык считать единым, существуют раздельно… Не удержавшись от желания узнать больше, я протягиваю руку, позволяю обволочь пальцы цветам картинки, потянуться дальше… расшириться… Кто я здесь? Человек, обычный человек. Восток американского континента, старая часть. Мама — врач, так что живу я вполне прилично, по меркам провинции даже зажиточно. Когда я живу? Сложно сказать, но, кажется, это конец двадцатого века, время перед цифровым миром. Но живу я долго. Передо мною разворачивается река времени, в которой я вижу себя в этом мире. Выбери любую часть, нырни туда… смотри, сколько пожелаешь. Я касаюсь многоцветия, выбрав место — и цветные воды закручиваются водоворотом, обнимая меня, увлекая вглубь… Я иду по улочке городка и вижу, как мои одноклассники пристают к паре фурри. Нам всем в этом видении лет по десять, ну может, двенадцать — не больше. Фурри — каниды, мальчик и девочка, брат и сестра, судя по тому, как они похожи. Он загораживает её, стискивая кулаки, оба прижались к стене. — Двуногие шавки! — Команды выполнять! Вас что, не учили? Сидеть! Лежать! Стоять! Во, хорошие пёсики! — Голос! Я кому сказал, голос! Ау-у-у-у! Гав, гав! Чё молчите, вам лаять положено, гы-ы-ы-ы! Девочка с трудом держится, чтобы не заплакать. Мальчик так сжимает челюсти, что видны желваки. Он не побежит. А я… Уйду ли я? Страх зовёт пройти мимо. Стыд зовёт остаться. Страх говорит мне — оставь, это не твоё дело. Тебя никто не тронет, если ты просто уйдёшь. Это нормально, «шерстяных» далеко не все любят. Они тоже это понимают. Уйди, просто уйди, тебе ничего не будет. Стыд — не дым, глаза не выест. Нет, возражает мне стыд. Как можно? Они же ни в чём не виноваты. Ты сейчас просто уйдёшь, боясь, как бы не задразнили потом зоофилом? Из этого страха оставишь неповинных на муки? А как потом на себя в зеркало смотреть будешь? Куда дальше покатишься, что следующим пунктом себе разрешишь? Тебя же учили, что только злые дураки ненавидят просто так, только из-за «не той» крови… Я нерешительно шагаю вперёд, касаюсь плеча одного из приятелей. — Э, остынь, Джонни. Что такого они сделали? — Они? Да ничего, просто дразним. Это весело! Давай с нами! — Им больно, разве ты не видишь? Зачем вы так? — Да кому какое дело? Они животные. Просто напоминаем, где им место! Я непонимающе смотрю на него. Он что, реально не понимает? Не чувствует? Как он может… как я мог считать его нормальным человеком? Облик того, с кем когда-то делил на дне рождения конфеты, словно меркнет, тусклеет… мерзеет, как в кино, где человек, попав под какую-ту жижу, превращался в чудовище. Подробности я уже не помню, помню лишь, что тогда сбежал из комнаты — было слишком страшно дальше смотреть. Сейчас тоже страшно… но больше мерзко. Внезапный вскрик девочки заставляет меня резко обернуться. Кто-то запускает в неё бутылкой из-под колы — та разбивается, угодив в стену. — Мразь! — выкрикивает мальчик-канид, вовремя дёрнувший в сторону сестру. — Чё ты там пролаял, дворняга? — лыбится в ответ здоровяк Джим. — Может, проучим как следует? — его приятель, сделав несколько шагов в сторону, отламывает от куста здоровую ветку. — Э, парни, эт уже слишком… — начинает протестовать ещё один мой знакомый. Раньше он молчал, но и не мешал тоже. Просто стоял, отводя взгляд. Вообще, он добрый, любит учиться, носит очки… его ещё за это дразнят нередко… может, сейчас стоял тоже, чтобы не вспомнили про «очкарика» лишний раз? — Цыц, очкарик. Твоё место — у доски, когда математичка спрашивает… Джек, ну-ка давай вместе! — Прекратите! — неожиданно даже для себя кричу я. — Или я сейчас полицию позову! Они оборачиваются на меня. В первый момент вздрагивают, но потом мерзко лыбятся. — О, Филипп пришёл, глядите. Ты же у нас животных любишь, верно? Собачек пожалел? Хнык-хнык! Теперь уже сжимаю кулаки я, беспомощно глядя, как они смеются, и понимая, что в драке мне никак не одолеть, а до телефона бежать долго. Слишком долго. Ловлю взгляд девочки и, вспомнив, как в книге это делалось, веду глазами в сторону — убегайте, мол. Пока они на меня отвлеклись. — Перестаньте! — громко говорю я. — Это нечестно! Они ничего плохого не сделали! — Так и мы не делаем! — гогочет Джим. — Сейчас только поучим малясь шавок драных, всего и делов-то… Да убегайте же вы, отчаянно думаю я, продолжая пытаться показать глазами канидам, что им делать. Вас не догонят, если вы сейчас рванёте прочь! Убегайте! — Они давно получили права, — вспоминаю, что первым в голове всплыло. — Гражданские права! Они не хуже людей! — Филипп, я чёт-не понял — ты чё, за этих, что ли, топишь? — разводит руками Джек. — «Топлю» я, как ты выразился, за равноправие! — обиженно отвечаю я. — Чтобы никого не обижали! Так всем будет лучше! — А, «равночеловек» ты у нас, — ехидно скалится Джонни. — Ну, это не по адресу… Съёбывай, хуйло. Пока тебе тоже рыло на жопу не натянули. — Сам ты хуйло, — чётко выговариваю я в ответ. В висках пульсирует гнев от незаслуженного, несправедливого оскорбления, подсказывая, что, если кто здесь и заслуживает определения недочеловека, то как раз вот этот вот. — Чё ты сказал, падла?! — Чё слышал, уёбина! Так, а слово «уёбина» вообще существует, или я неправильно сказал? Впрочем, какая разница — сейчас меня явно начнут бить… — Так, парни, — он демонстративно вколачивает кулак в ладонь, — кажется, нам тут ещё кое-кого проучить нужно… — Да бегите же вы! — отчаянно кричу я всё ещё замершим у стены канидам. — Бегите, идиоты, чего ждёте?! Мальчишка что-то рычит на ухо сестре и с силой отталкивает её прочь, но сам остаётся, подбирая горлышко разбитой бутылки. — Не сегодня, — мрачно выговаривает он, пригибаясь для броска. Дальнейшее расплывается, а когда картинка вновь становится чёткой, мне больно. Сразу много где больно. Я сижу на асфальте, рядом тот самый мальчишка-фурри. Ему тоже досталось, это видно сразу — синяки, кровь… Но, судя по окровавленным клыкам и валяющемуся неподалёку горлышку — тоже заалевшему — радетелям чистоты человеческой расы тоже прилетело. — Скоро полиция будет, — вздыхает он. — Шёл бы ты домой, а то тебе тоже достанется. — На меня всё равно наговорят, — вздыхаю я в ответ. — Теперь будут считать, что я неправильный. Острый взгляд глаз орехового цвета впивается в меня. — Жалеешь? Вопрос задан ровно, но я как-то резко понимаю, как многое сейчас зависит не только от ответа, но даже от того, как я этот ответ дам. — Жалею, что у нас так много… реально неправильных, — посмотрев немного перед собой в пространство, отвечаю я ему. — Так не должно быть, они ведут себя не так, как нужно! Жалею, что теперь дразнить меня примутся… или даже приставать… Взгляд фурри снова мрачнеет, и я тороплюсь добавить: — Но вот о том, что сделал — я не жалею! Больно, да… Но всё же на душе такое чувство, что я всё-таки правильно сделал. Правда, наверно, меня ещё за это побьют. Может, даже не раз. Но всё же… Странно, но, наверно, мне легче, когда я думаю об этом, чем когда думаю, что вместо меня сейчас они бы все били тебя с сестрой. Вы ведь сиблинги, да? — Да, — ореховые глаза резко мягчеют. — Спасибо. Некоторое время мы ещё сидим на тротуаре, прежде чем канид с кряхтением встаёт на ноги… то есть на лапы, и протягивает мне лапу… нет, всё-таки руку: — Поднимайся давай. Что-то они не торопятся. Может, ещё обойдётся. — Тебе нужна помощь, — приняв его руку, я с трудом поднимаюсь, ощущая вспышки боли во всём теле. — Пойдём со мной! У меня мама — врач. — Я знаю, — фурри впервые улыбается, осторожно, неуверенно, но улыбается. — Но… у меня нет… — Неважно! Я упрошу, тебе помогут! Бесплатно. — Ты уверен, что она не скажет… — он оглядывается туда, где стояли любители поиздеваться, и тут на меня накатывает горькая обида за неё. — Ты мою маму не обижай! — сурово говорю я, стараясь не заплакать и сурово сдвигая брови. — Это она меня научила. Как правильно. — Тогда извини, — новая улыбка канида уже увереннее. Он слегка похлопывает меня по руке. — Хороший человек твоя мать. Пошли тогда, если это можно. — Да конечно, — обида отхлынивает так же быстро, как появилась. — Пойдём, отчего же нельзя. Мне тоже нужно. — Меня зовут Артемис, кстати, — говорит он через полминуты после того, как мы начинаем медленно брести к моему дому. — А сестру — Лууна. — Приятно познакомиться, — вспоминаю я о правилах приличия. — А я Филипп. — Знаю, — третья улыбка получается уже совсем нормальная, несмотря на следы крови на губах. — Я тебя знаю, мы же в параллельных классах учимся. — О. А я не знал. Извини… — я смущённо опускаю глаза. — Да не страшно. Такие ботаны, как ты, обычно больше в книжках сидят. Зато много знают, — поспешно добавляет он, и я тоже улыбаюсь. Другой я — тот, который всё это смотрит, — я разделяю чувства порознь с моим Отражением, понимая, что это нужно, если я желаю промотать время вперёд, чтобы поспеть рассмотреть больше. Я словно поднимаюсь над улицей, глядя, как другой я, я-из-другого-мира, продолжает идти вперёд вместе с Артемисом. А потом «запускаю перемотку». Я вижу, как взволнованно встречает нас моя мама, как моё обещание сбывается, и раны без вопросов обрабатывают нам обоим. Как Артемис успокаивает по нашему телефону отца и сестру, как они заезжают за ним и благодарят меня за помощь, а я стою и не знаю, куда деться от стеснения, ведь моя мама присоединяется к ним и тоже меня хвалит. Затем мы расстаёмся, обещая увидеться завтра. Кажется, в этот день я нашёл что врагов, что друзей. Друзей по-настоящему, а не как те, дружба с которыми, как выясняется, не стоила увядшего осеннего листа. Поднимаясь ещё выше, ощущая себя над самой рекой времени — или жизни? — я ускоряю пробежку снова, временами прерываясь, чтобы рассмотреть отдельные эпизоды. Вот меня переводят в другой класс. Он считается не таким престижным, там учатся фурри вместе с людьми. Но меня там встречают гораздо теплее, чем я ожидал, и я, удивляясь сам себе, понимаю, что здесь обстановка добрее, и не только потому, что здесь уже никто не пытается ни толкнуть в спину, ни оскорбить злым шёпотом при учителе или в лицо на перемене. А ещё — здесь меня встречают, как друга, Финлеи. Артемис и Лууна. Вот первое наше лето, которые мы проводим вместе. Самое обыкновенное лето для подростков раннего возраста. Тенистые рощи, песок на берегу небольшой речки, всевозможные игры, закаты и восходы. Мы разговариваем обо всём и ни о чём, и Лууне далеко не всегда удаётся затолкать нас с Артемисом за домашнее задание на лето. Кажется, мы практически… счастливы? Сезоны сменяются, сливаясь в года. Мы взрослеем, начинаем задумываться о жизни. Медленно, но верно отношение к фурри начинает становиться лучше. Мы смотрим по телевизору протесты в разных штатах, людей, которые требуют относиться к антрозверям по-человечески, а не по-фашистски. От этого мне делается радостней — значит, нас больше, чем казалось. Настроение общества сдвигается медленней, чем мне того желалось бы, но всё же оно движется в лучшую сторону, а не обратно в средневековье. Время продолжает течь вперёд. Мы взрослеем. Четырнадцать лет… пятнадцать… Время полового созревания. Время, когда ты начинаешь понимать, что на самом деле имели в виду все эти книги, когда изучаешь собственное тело, что становится понемногу взрослым. А ещё — когда ты начинаешь осознавать твои интимные мечтания. Конечно, они смущают, так что, когда обсуждаешь это с друзьями, вы долго обходитесь иносказаниями, смешками, многозначительными взглядами, которые должны выразить твоё глубокое понимание обстановки и спрятать то, что ты на самом деле ни фига не понимаешь, но этого никто не должен узнать. Ты начинаешь думать о будущем. О том, куда ты пойдёшь работать, кем ты будешь. О том, как найти себе со временем жильё. Наконец, о том, с кем ты желаешь жить. Кто-то этого не знает совсем. Кто-то уже уверен. А кто-то, как я, думает сначала одно, но потом понимает, что всё совсем не так. Наверно, даже сам Артемис думал, что я выберу его сестру. Или она меня. Межрасовые пары у нас пока редки, но они уже появляются. Может, так оно и случилось — в другой версии этой реки событий. Но в той, которую смотрю я, всё вышло немного по-другому. Лууна начала со временем встречаться с парнями — иногда фурри, иногда людьми. Я радуюсь за неё, когда ей приятно, и грущу, когда ей на этот раз не везёт. Она смеётся и говорит, что у неё два брата. Я тоже начинаю встречаться — Артемис подсказывает, как лучше подойти к девушке, как верней заинтересовать её. Но что-то тоже не ладится, не получается сделать так, как в книгах. Ну, романтические свидания, конечно, получаются; но нет ощущения, что желаешь провести вот так остаток жизни. Даже когда занимаешься сексом. В какой-то момент я признаюсь Артемису, что меня это утомляет — встречи есть, а толку нет. Он утешает меня, говоря, что всё ещё впереди. А потом мы едем на природу — пострелять по банкам, посидеть у реки на закате. Вообще, я человек мирный, так что стрелять умею больше теоретически. Конечно, в нашем штате ружьё есть в доме едва ли не у каждого: как спускать курок, я знаю. Но всё же не люблю этим заниматься — ещё с той поры, когда в детстве неприятно получил в скулу прикладом от мелкокалиберки при первой пробе. Услышав это, Артемис смеётся. Нужно просто правильно прикладываться, говорит он. Прижимать к плечу, чтобы отдача толкала назад всё тело, а не била, разогнав оружие. И уж, конечно, не к лицу, даже если приклад оказался слишком коротким! Давай, я тебя научу… Это не первый раз, когда он учит меня обращаться с оружием. Обычно я рассказываю ему всякие богатые истории про военную технику, а он в обмен на стратегическую теорию показывает мне тактическую практику. Но в этот раз… всё как-то иначе. Или мне это кажется? Может, запах цветов слишком дурманящий, может, Солнце припекает как-то особо щедро, а может, сымпровизированный им коктейль из газировки да утащенного у отца виски оказывается слишком пылким, особенно если учесть, что пью только я — вести квадроцикл ему… Но на этот раз я ощущаю что-то новое в себе, когда Артемис показывает мне, как лучше держать ружьё, как правильно прилегать к прикладу, когда целишься, как нужно брать паузу, выдыхая перед нажатием на курок… Мы лежим на пригорке, и снизу я чувствую прохладу от земли, где передо мной успела полежать тень от дерева. Зато лёгкое, худощавое, но рослое тело Артемиса припекает меня через две майки — мою и его, — как обогреватель зимой. Я моргаю, тяжело дышу, а длинный ствол у меня в руках колеблется. — Крепче держи, — беззлобно ворчит на ухо молодой канид. — Снова же так в плечо получишь… Нужно вот так! Артемис почти наваливается на меня, корректируя хватку пальцев у меня на каждой руке, а я с шоком ощущаю, что думаю сейчас совсем не об оружии. А о… Как? Как это возможно? — Рано задерживать дыхание, руки трястись начнут, — пушистые пальцы мягко касаются моей шеи, и я легко вздрагиваю. — Совмещай мушку с прорезью — помнишь, как я учил? — Д-да… — выдыхаю я, всеми силами пытаясь взять себя в руки и на время отдалить от сознания ударившее, как молния, осознавание того, что мой друг-канид вырос в очень даже красивого парня. И, что ещё больше шокирует — я, оказывается, могу поставить слова «красивый» и «парень» рядом. Это не я, это не я, это не я… Дыхание послушно замирает на мягком выдохе, мушка — ровно посередине прорези целика, и вместе с ударившим по ушам громом я вижу, как слетает со следующего пригорка банка из-под газировки — раньше даже, чем заканчивается толчок отдачи. — Молодец! — со смехом хлопает меня по плечу Артемис. — В яблочко! — Это не я… — машинально повторяю я вслух, но тут же трясу головой. — А кто, я, что ли? — ещё веселей смеётся фурри. — Фил, ты что-то нынче как в себя ушёл… Случилось что, что ль? Я поворачиваю голову, гляжу в эти внезапно оказавшиеся так близко ореховые глаза и понимаю, что правду сказать невозможно. Это закопает нашу дружбу навечно. — Н-ничего, не обращай внимания. Перегрелся, наверно… — Тогда пошли окунёмся! — Артемис весело вскакивает на лапы и спешит к воде. — Я… без плавок! — отчаянно выпаливаю я, ища любой предлог, чтобы не отрываться сейчас от земли. Если он увидит, он догадается… — И что? — непонимающе оборачивается канид на полпути к воде, сбрасывая майку. — Я тоже. Зачем ты это сказал?! — Мы же всегда так купаемся, когда девчонок нет рядом, — он спокойно избавляется следом от джинс, а трусы сдёргивает едва ли не на ходу. — Пошли, пошли! Тебе нужно охладиться. О, да! Причём ты даже не подозреваешь, насколько! — Обещаю не брызгаться, — с лукавой улыбкой оборачивается он ко мне уже у самой кромки воды, а я с замиранием сердца понимаю, что ничего мне не примерещилось и не почудилось. Артемис… Почему ты родился таким красивым? Таким отважным. Таким добрым. Таким… Проклятье. Интересно, что сейчас преступней: влюбиться в парня или влюбиться в фурри? Я понимаю, конечно, что в моём случае разницы нет, но любопытно чисто теоретически… С юридической точки зрения ни за то, ни за другое меня уже под суд не отдадут, но это с юридической, а мнение общества от неё, бывает, сильно отличается… Однако же невесёлые мысли, по иронии судьбы, оказываются сейчас даже полезны — эрекция благополучно спадает, и я получаю возможность, не палясь перед Артемисом, тоже скользнуть в воду… молясь при этом, чтобы та оказалась достаточно прохладна, чтобы мне не запалиться и при выходе. А потом же ещё назад ехать, держа его за талию… проклятье! Когда я снова разделяю мысли «другого меня» от мыслей «оригинального меня», то отлично понимаю, что такое трагикомедия. Быстро проверив отдельные моменты прошлого, я убеждаюсь, что всё к этому шло — с каждым годом приятельские узы между нами делались всё теснее, а я обнаруживал в Артемисе всё больше достоинств. Нисколько не удивлюсь, если он там, на пляже, ощущал примерно то же, что и я, разве что лучше себя при этом контролируя, но зато ненавязчиво намекая… Ну, во всяком случае, если здешний Артемис тоже бисексуален. М-да, а уж если вспомнить, что изначально это вообще я сам и есть… Влюбиться в самого себя, какая ирония! Ох уж эти Отражения… Но мне теперь реально интересно, чем же это кончится. Я снова наклоняюсь над рекой, ища выделяющиеся моменты. Я стараюсь во время физкультуры не смотреть на Артемиса в раздевалке, но не коситься у меня не получается. Я тайком смотрю справочник по анатомии фурри, спрятавшись в библиотеке за стеллажами. Я пытаюсь как бы невзначай выспросить у Лууны, что больше любит её брат — чтобы дополнить то, чего я ещё могу о нём не знать. Я анализирую, какие черты ему нравятся в его партнёршах, когда он встречается с кем-то. Я пробую медитацию, психоанализ, чувство вины, молитвы, все мыслимые страхи, чтобы забить в себе пламя, вспыхивающее в груди при одном взгляде на него. Ничего не помогает дольше, чем до ближайшего вечера. И, наконец, я признаюсь себе: это одержимость. Доза купидоновой отравы слишком велика, чтобы от неё избавиться. Остаётся только молча страдать… а ещё, наверно, привыкать к мазохизму, потому что я скоро обнаруживаю, что ещё мучительней вообще не видеть его, так что выбора у меня нет. Но как же приятно делать ему что-то такое, отчего он улыбается, благодарит, дружески стискивает плечо, хлопает по спине… А за любое оскорбление в его адрес я теперь готов дать в морду едва ли не быстрее него — прежняя опаска за себя при этом совершенно исчезает. Жизнь продолжает течь дальше. Мы взрослеем, встречаем лето перед выпускным классом. Забавно, мы ещё школьники, но уже, формально, совершеннолетние. Как смеётся Лууна, обнаружив, что мы с её братом, не сговариваясь, отметили восемнадцатые дни рождения, купив порножурналы на заправке… Мой выбор я, конечно, не показываю, как она ни подначивает. Слишком уж явно бы меня выдавала уже обложка! Мы продолжаем летом выбираться подальше от города — когда все вместе, когда по двое, в том или ином сочетании. Артемис любит вывозить меня на то же самое место, где так удобно сначала пострелять, а потом искупаться. С ружьём у меня получается уже лучше, но он, конечно, обгоняет меня ещё больше. Да и, признаться, иногда я намеренно мажу — чтобы дать ему возможность снова взять меня за руки, корректируя стойку… И вот однажды, в августе, это случается. После того, как я сбиваю банку, Артемис не торопится отнимать руки прочь. В общем-то, раньше он тоже не торопился, но теперь… его пальцы как-то подозрительно долго задерживаются рядом с моими. Я медленно поворачиваю голову — и в который раз оказываюсь в плену глаз Финлея. Не догадайся. Не отворачивайся… — Тебе удобно? — мягко спрашивает он, и краем сознания я отмечаю, что вопрос задан почти шёпотом… и почти мне в губы. — Да, — так же легко, как осенний лист опускается на траву, роняю я в ответ. — Очень. Он улыбается — молча, задумчиво. — Ты начал лучше стрелять. — Да… стараюсь, — смущённо отвожу взгляд, но на считанные секунды. — Но… мне ещё так многому нужно научиться. Между нами повисает предательски-уютное молчание. — Ты… покажешь мне ещё раз, как это делается? — негромко спрашиваю я. — Конечно, — Артемис снова приникает ко мне, и я как-то внезапно обнаруживаю, что его левая лапа уже лежит даже не рядом с моей правой, а оказалась на ней. А обе руки канида легли на мои, в который раз выверяя правильность хвата. На этот раз они лежат так плотно, что Артемис, по сути, стреляет моими руками… Банка с коротким, сухим стуком слетает вслед за предыдущей. — Вот так, — мягко шепчет он. — Понял? Или ещё показать? И я, поражаясь сам себе, делаю то, что, наверно, можно объяснить только помрачением разума. Я чуть склоняю голову направо — чуть, но довольно для того, чтобы это было уже нельзя списать на случайную ошибку. Моя скула касается его щеки и замирает. Замираем мы оба. — Покажи, — шепчу я. — Пожалуйста. Я ощущаю его улыбку и скулой и щекой, и сердце, словно замершее на секунду, начинает осторожно биться снова. Мы стреляем вновь и вновь, пока на соседнем пригорке банок не остаётся совсем. Но Артемис не торопится размыкать наш телесный контакт, а я отчаянно пытаюсь придумать приличный предлог для того, чтобы так оно и оставалось. — Филипп, разреши задать… дурацкий вопрос, — с удивлением обнаруживаю, что никогда не лезущий за словом в карман фурри теперь явно мнётся. — Очень дурацкий. — Миссисипи впадает в Атлантический океан. — Нет, не настолько дурацкий! — даже вздрогнув в первую секунду, смеётся он, и я с облегчением ощущаю, как его тело расслабляется от этой шутки. — Но… наверно, тоже. — Так спрашивай. Обещаю, смеяться не буду! — Я знаю, — он закусывает губу. — Но… Так, нужно быстро. Филипп, нынче, кажется, прохладный вечер. — Эм, ну… — я неуверенно бросаю взгляд на тёплую лазурь вечернего неба. Довольно сложно согласиться, учитывая время года… — Тебе не будет холодно, если я встану? — голос Артемиса падает до шёпота, а мой взгляд, вернувшись, натыкается на другой безмолвный вопрос в его глазах. Мои губы медленно, неуверенно расползаются в робкой улыбке. — Наверно, я просто замёрзну. Губы канида начинают раздвигаться в такой же несмелой улыбке в ответ. — Я тебе этого не позволю. Его руки мягко вынимают у меня из пальцев ружьё, прежде чем переплести с ними его собственные. Я как-то плавно перестаю ощущать под собой землю. Вообще весь мир отстраняется в сторону, оставляя в фокусе лишь его глаза и улыбку. — Не позволяй, — шепчу я, подаваясь навстречу. — Никогда не позволяй. Он тоже наклоняется, подаваясь вперёд. Между нашими губами — от силы дюйм. — Ещё один дурацкий вопрос… — шепчет Артемис, глядя на мои. — Да, — просто отвечаю я. Его глаза вспыхивают радостью облегчения, и прежде, чем я успеваю это осознать, меня целуют. А потом мир исчезает совсем, за ненадобностью. Или это я закрываю глаза? Потом мы долго говорим. Пока не появляются первые звёзды. Говорим, и смеёмся, и целуемся, и обнимаемся, и снова говорим. Я узнаю очень многое. Например, то, что не только я всё это время боялся разрушить дружбу. Что, если бы не пинки догадливой Лууны, то нынешнего первого поцелуя могло не случиться. Что меня любят, кажется, даже ещё дольше, чем я сам люблю его. Что он пытался всё это время намекнуть, прощупать — но как-то не получалось… — Мы оба дураки, да? — В точку. Да уж, дураки, позволившие куче страхов так долго держать себя в плену. Сколько мы могли сэкономить времени! Но теперь дела пойдут на лад. Конечно, мы многим не сможем сказать. Придётся почти от всех прятать то, что мы чувствуем друг ко другу. Но это ничего. Не так страшно. Гораздо хуже было бы, если бы чувства оказались не взаимные. Но они взаимны, и это великое счастье. Теперь всё кажется преодолимым. — Что нам сделать, чтобы не облажаться так снова, как весь этот год? — Говорить, когда что-то не так, притом не дожидаясь, когда не так станет всё… А что потом? До колледжа всего год. Я планирую податься в юристы. Артемис сомневается, что ему вообще есть смысл думать о колледже. Но разлучаться? Нет никакого желания… — Да куда меня вообще возьмут? Я же фурри. — Вас принимают уже в одиннадцати штатах, если ты не в курсе. Причём не по колледжу на штат… Не слишком ли далеко мы заглядываем? Может, и слишком. Но когда же думать о будущем, если не в такой вечер, когда границы этого будущего внезапно раздвинулись до незримости? Раньше было страшно, но предсказуемо. Теперь нас ждёт мир, в котором нам придётся упорством выгрызать право быть счастливыми. Счастливыми вместе. — По крайней мере, первый пункт — это то, что я делал всегда. — А я — с десяти лет, пускай даже тогда речь шла о дружбе. Когда последние лучи закатного Солнца раскрашивают облака в красный, оранжевый и розовый, мы понимаем, что нам пора домой, если мы не желаем лишний раз рисковать, возвращаясь по дороге без фонарей в темноте. Квадроцикл, конечно, не мотоцикл, но разбиться на нём тоже вполне реально. — Когда мы в следующий раз сюда вернёмся? — Через неделю. Но так долго ждать совсем не нужно. Неужели ты думаешь, что мы до того не найдём места, чтобы встретиться? — Достаточно уединённого места… Я не нацеловался! — Оно будет отлично уединённым, обещаю! Артемис подвозит меня до самого дома, прежде чем, распрощавшись, уехать уже к себе домой. А мне стоит большого усилия не выглядеть перед матерью слишком счастливым. Нет, она, конечно, добрая, умная и всё такое, спору нет. Но как-то не уверен я, что она считает Финлея достойным быть не только моим другом, но и моим парнем. Или что вообще допускает, что второе понятие для меня возможно. — Моим парнем, — шепчу я позже под душем, словно пробуя эти слова на вкус. — Моим парнем! Блин, как же классно это звучит… Новое расцепление мыслей, и я снова смотрю на события со стороны. Впрочем, какие там дальше пока события — постель одна. Но вот что дальше? Снова играясь с рекой времени, я бережно вычерпываю из неё лучшие моменты. Непонятно почему, но ощущаю полную уверенность, что они не пропадут, останутся в памяти даже после этой ночи. К первому поцелую добавляются первое свидание, первые ласки, первый секс… потом я начинаю увлекаться, и следом за первым отдельно добавляется каждая новая ступень, на которую мы с Артемисом забираемся, экспериментируя друг с другом. Ко времени выпускного каждый из нас уже знает тело другого, как собственное, да и не только тело — души друг другу мы тоже уже раскрыли, не таясь. Нам удаётся преодолевать все страхи о том, что что-то где-то у нас не стыкуется. Рассудительность, доверие, забота и любовь дают нам силы, сколько нужно. Лууна тоже не остаётся одна, после долгого поиска она находит-таки себе парня, с которым у неё завязываются отношения… и даже больше того. Они так жарко ярятся друг с другом, что к выпускному она оказывается беременна. Но Кориолан — тот овчар, с которым у неё завертелось — к нашему с Артемисом приятному удивлению, даже не думает убегать прочь после этого. Напротив, он оказывает Лууне всемерную поддержку и, кажется, реально только доволен, что скоро станет отцом. Это окончательно растапливает нашу братскую подозрительность, и мы охотно принимаем его в нашу тёплую стаю. Вскоре даже решаемся признаться, какого рода отношения у меня и Артемиса. Кориолан удивляется гораздо меньше, чем мы ожидали, и говорит, что давно подозревал что-то в этом роде. Никакой неприязни он не выказывает, так что, несмотря на все трудности, связанные с ранней беременностью, конец школы мы встречаем в тепле и готовности к будущему. Даже решаем вместо общешкольного выпускного устроить наш, на холме в лесу — Лууна не горит желанием демонстрировать всем живот под обтягивающим выпускным платьем, а нам с Артемисом охота проводить школу там, где мы сможем танцевать и целоваться, не боясь злобы разных там… мимокрокодилов. — Филипп, — шепчет мне на ухо Артемис, сидя за моей спиною на склоне холма и укутывая теплом объятий. — У меня для тебя кое-что есть… — Это сюрприз, и мне закрыть глаза? — На самом деле, совсем необязательно, — смешок канида обдаёт жаром мою шею. — Просто… впереди столько всего… я не знаю… желаю быть в чём-то уверенным… сделать это здесь… в общем, вот! Резкое движение, и перед моим носом появляется маленькая коробочка, которую держат его подрагивающие пальцы. Я аккуратно беру её и взвешиваю на ладони, не торопясь открывать. Совсем лёгкая. — Что же это такое? — рассуждаю я вслух, аккуратно вертя туда-сюда. — Что-то напоминает… — Открой уже, — его голова ложится мне на плечо, а голос звучит чуть устало. Никакого запора нет, так что нужно лишь преодолеть лёгкое сопротивление петли. В свете звёзд нежно блестит… — Кольцо… — Да. Это от бабушки. На самом деле, я очень польщён, даже удивлён, что она решила передать его именно мне… Она сказала, что это мне на удачу. Чтобы мои супружеские отношения были счастливыми… — Боюсь, что она не предполагала, кому ты предложишь это кольцо… — шепчу я в ответ. — А я спросил. Ну, не напрямик. Что, мол, ты же знаешь, ба, что я с людьми тоже дружу. Что, если я полюблю кого-то из людей? А она улыбнулась и ответила: за этим всё равно будущее. Не вечно будет лежать подозрение между ними и нами. Главное, чтобы ты был счастлив, а уж с кем, неважно. Так что… я думаю, я могу расценивать это, как разрешение. Филипп… ты позволишь? Мои пальцы тоже подрагивают, когда я поднимаю левую руку на уровень лица, сжимаю, разжимаю, поворачиваю, осматривая со всех сторон, словно желая запечатлеть в памяти последние моменты прошлого. А потом молча протягиваю ему. Кажется, я чувствую мельчайшие детали всего, когда его левая рука бережно берёт мою, а правая — надевает мне на палец кольцо. На мгновение возникает опаска, что оно не подойдёт, но нет — к моему удивлению, оно садится так ровно, словно отливалось специально для него. — А теперь ты, — взволнованно сглотнув, шепчет он, протягивая мне другую коробочку. — Не скажу, что они парные… Это уже от папы. Ты же знаешь, у него был приступ… Справился, но боялся, что может не получится. Тогда передал мне это. Мама унесла другое, когда уезжала. Так что пары у него сейчас нет… но, может, в какой-то мере так даже лучше. Мы так на так будем знать, что эти кольца связаны. А чужой не догадается. — Я бы желал жить в мире, где мы можем не таить, кто мы друг другу, — с чувством говорю я, принимая коробочку и доставая второе кольцо. — А я желаю дожить до того времени, когда так будет у нас, — улыбается Артемис, медленно протягивая мне левую руку. Я беру её и так же мягко, даже нежно надеваю ему кольцо. Сердце так бьётся в груди, что пульс отдаётся в ушах. — Это значит… — С точки зрения общества — ничего, — пожимает плечами мой канид. — Ну, за исключением того, что вот эти двое уже кем-то заняты. А с точки зрения нас… Я смеюсь, протягивая ему руку навстречу. От блеска золота двух колец, прижатых друг к другу, невозможно оторвать глаз. — Я бы мог, конечно, придумать что-то торжественнее, — задумчиво продолжает Артемис, глядя туда же. — Но, вспомнив всё, что я знаю о тебе… решил, что тебе больше понравится, когда просто, интимно, ночью и под звёздами. Я ведь угадал? Я отвечаю не сразу, слегка прижмуриваюсь, вспоминая красоту. Взгляд моего… супруга! — делается несколько обеспокоенным… — Сегодня они снова встретились, впервые забыв сотни и тысячи встреч, оставшихся в прошедших мирах. Встреч, превратившихся в смутные сны и обрывки воспоминаний. И ещё до рассвета прозвучат клятвы, скреплённые Солнцем, огнём, дубом и омелой. Так было всегда. Так всегда будет, — негромко, певуче, нараспев произношу я и снова открываю глаза, встречая счастливый взгляд Артемиса. — И откуда ты только это всё берёшь? — Читай книги — источник знаний, — подмигиваю я ему. — В твоей голове знаний вполне довольно окажется на нас обоих! Мы смеёмся, падаем друг другу в объятия и перекатываемся на склоне несколько раз — вбок, конечно, не вниз. — Значит, мы теперь супруги? — Настолько близко к этому, насколько это вообще возможно, — кивает он. — Я много раз думал о том, как будет выглядеть моя свадьба… Когда мы начали встречаться, решил, что её вообще никогда не будет. А теперь… Это то, чего я никогда не ожидал; но всё же… я счастлив. — У нас, конечно, не будет такой церемонии, как у сестрёнки с Корио. Но, с другой стороны… Подумай о том, сколько мы на этом сэкономим денег родителям! Эдак тысяч двадцать долларов, не меньше. — Всё верно, — хихикаю я. — Пафосный оркестр. — Свадебный реестр, катись ко Ктулху, — вспоминает он следом под наши смешки. — Безумно дорогие одноразовые смокинги, — продолжаю я, закатывая глаза. — Ко Ктулху! — Мальчишник на всю ночь в ресторане. Ктулху! — Торт, что влезет в кузов пикапа. — Собор. — Видишь, не так уж и плохо, — улыбается Артемис, нежно уткнувшись мне носом в нос. — Мне всё ещё не верится, что это случилось… — я снова поднимаю руку, чтобы полюбоваться отблесками звёздного света на кольце. — Мне кажется, что я сплю. — Отличная идея! Тогда давай сделаем этот сон немного эротическим? Или не немного… — его голос делается игривым, а ладони ложатся на мои плечи. — А если нас обнаружит твоя сестра? — поддразниваю я его, водя пальцами ему за ушами. — Я тебя умоляю, они с Корио сейчас до рассвета будут заняты тем же, что и мы! — На той стороне холма? — Естественно. — И долго вы с ней планировали эту ночь? — Всю неделю. Я смеюсь, откидываясь на мягкую траву и любуясь нависшим надо мною на фоне звёздного неба другом… любовником… супругом. — Артемис, ты мерзавец. Ты вырвал меня из круга прежних друзей и подарил мне новых. Ты защищал меня и отнимал у меня. Ты показал мне то, что я считал невозможным. Ты стёр то будущее, которое я планировал себе с детства, и дал мне новое. Ты мой героин и мой налоксон. Ты — мои иллюзии, ставшие реальностью. Ты мои кошмарные сны. Ты мои самые дорогие воспоминания. Ты не можешь представить мою благодарность. Ты не можешь представить мою ненависть. Артемис, я люблю тебя безмерно. Его ореховые глаза вспыхивают беспримесным счастьем, и он медленно наклоняется ко мне, нащупывая мои пальцы, чтобы нежно, но крепко стиснуть те. А потом — накрыть мои губы поцелуем. Я мягко отпускаю продолжение сцены, которое вполне очевидно, чтобы вновь разделить мысли и сознания, а затем — подняться над этим холмом, всё выше и выше, возвращаясь в звёздную пустоту над разноцветьем реки времени. Несмотря на это, я словно продолжаю ощущать жар прикосновений и поцелуев на коже. Желание вернуться обратно так сильно, что я рывком всей воли начинаю метаться над этой рекой на несколько лет в разные стороны, зачёрпывая из неё всё, что выглядит ценным. Каждая сцена, что оказывается в моей руке, словно раздваивается, на мгновение вспыхивая ярким сиянием в пальцах, а затем словно растворяясь, просачиваясь в меня — но при этом оставаясь в реке тоже. Я не знаю, сколько у меня ещё есть времени, не знаю, вернусь ли я сюда когда-нибудь, так что продолжаю метаться, беспорядочно собирая всё ценное. Все закаты и восходы, все улыбки и слёзы, поцелуи и объятия, тоску и счастье, ошибки и удачи, всё то, что составило долгий, извилистый путь, который в итоге привёл нас с Артемисом друг к другу — и к нашему счастью. Запретному, тайному, но такому сладкому и нежному счастью… Зачерпнув и позволив впитаться в себя последней сцене — той, где мы с ним сидим в полуночном кафе, отмечая обустройство на новом месте и начало новой жизни, — я медленно выпрямляюсь, ощущая себя полным до краёв. Беспорядочно накинутые эпизоды из этой жизни со временем выстроятся в цепочку, возобновляя логический порядок, я это чувствую. Они будут всплывать то ли воспоминаниями, то ли грёзами. Иногда — когда я сам того пожелаю, а иногда — просто когда что-то уже в моей жизни навеет ассоциации. А иногда, вполне возможно, жизнь этого моего Отражения будет мне сниться. Какая ирония судьбы — в этом мире я влюбился в того, кто является моей же второй сущностью в том, другом мире. Сказал бы «настоящем», да только как тут определить, какой настоящий? Ладно, скажем «оригинальный» или «изначальный». Ну, а что до того, в кого я влюбился… В общем-то, это довольно логично, верно? Кто окажется тебе ближе, чем твоя собственная сущность, воплотившаяся в другое существо… А может, всё было наоборот? Это Артемис оказался настолько мне близок, что в другом мире превратился в часть меня уже не фигурально, а вполне себе реально? Такое впечатление, что… — Круг не имеет начала, — произношу я вслух, сообразив, что это самое точное определение. Река, что течёт внизу сейчас, одна; но сколько ещё подобных течёт в пространстве, имя которому — Метавселенная? Это даже не круг, это шар, у которого неизвестны ни площадь, ни диаметр… Я перевожу взгляд уже на себя, провожая плавно исчезающее, уходящее вглубь сияние воспоминаний. Каждое будет теперь не менее реально, как если бы действительно случилось со мною… Наверно, единственным способом не перепутать в итоге останется то, что я знаю: изначально Артемис был создан мною самим. Ну, при самом активном участии Лууны, разумеется; но суть в том, что я помню: когда-то его не было вообще. А здесь, в воспоминаниях этого мира, он мой ровесник. Я касаюсь рукой груди, мысленно… впрочем, здесь, где я сейчас осознаю себя, не соответствует ли это определению «физически»? В общем, так или иначе, а я дотрагиваюсь до воспоминания, вызывая в голове образ Артемиса. Он такой же, как в реале, за исключением разве что цвета глаз. Ну, неудивительно: ведь там, при всех проблемах жизни фурри, он всё же был обычным жителем нашего мира, а не адорождённым. Так что… вот, значит, какие должны были бы быть у него глаза в этом случае… а значит, и у Лууны тоже. Ореховые. Уф… ну и ощущение, когда смотришь в эти глаза. Сердце так и бьётся, а дыхание само учащается. Наверно, никогда не смогу забыть те чувства, которые разделил, пускай даже урывками, с самим собой из другого мира. Артемис, Артемис, Артемис… — Артемис, — шепчу я вслух, облизывая губы и сосредотачиваясь на том, чтобы представить его уже целиком. Стройная фигура, сочетающая в себе худощавость с мускулами. Пышная грива. Лукавая улыбка. Извилистая граница белого и серого на шерсти. Ровные, аккуратные когти. Подушечки лап, мощные, плотные. Шершавые, тёплые на руках. Плоский живот, широкая грудь, влажный нос, подрагивающие вибриссы. И снова — глаза. Прямо перед моими. Дыхание, бьющее мне в губы. — Артемис, — повторяю я, решаясь на большее бесстыдство: вообразить этот же образ движущимся. Обнимающим… приникающим. От прикосновений пальцев на коже разгорается пожар, но я усилием воли продолжаю представлять всё детально, сливая игру воображения с живыми воспоминаниями. Канид лукаво, игриво, ласково, понимающе улыбается мне — да, так бы он и сделал, разумеется… А затем, мягко скользнув когтями по моим груди и животу, оставляя покалывающие, разбегающиеся по коже искры предвкушения, он… опускается на колени. От его прикосновений член встаёт едва ли не за считанные секунды, и немедленно оказывается обнят жаркой пастью и мягко-шершавым языком… — А-Артеми-и-и-иссс… — в голос стону я. — Ну и наглость. Что ты там говорил, что самолюбие — это про другое? Голос, очень знакомый голос, вторгшийся в мои мысли, разрушает живую грёзу, заставляет её плыть и растворяться в воздухе. Последними задерживаются глаза и улыбка, прежде чем всё тонет в мареве, из которого спустя несколько мгновений оказывается соткан потолок спальни Кальции. Я снова ощущаю привычную реальность. Впрочем, как немедленно выясняется, далеко не всё из того, что было во сне, пропало; я лежу на спине, мои ноги раздвинуты, а между ними уютно устроилась Лууна, покачивая пальцем мой полностью вставший член и едва сдерживаясь от смеха, глядя на меня. — Артемис, значит? Какие интересные сны тебе снятся. Он там тоже решил, что разбудить тебя фелляцией — отличная идея, раз у тебя так на так уже стоит? — Подозреваю, что такое точно случалось… — отвечаю я чуть хрипловато со сна, а потом слегка кашляю и сглатываю, приводя голос в порядок. — Блин, мне прямо по уши любопытно. Расскажешь потом, ладно? — Без проблем… А почему не сейчас? — Потому что сейчас ты будешь отвечать на совсем другой вопрос, милый: кто отсасывает лучше, я или братец… Пасть Лууны нежно смыкается на моём члене, обвивая тот длинным языком, и очень скоро мне уже никак не удаётся сдерживать судорожные вздохи и сладкие постанывания. — Опа… А почему без меня? — сонно интересуется рядом Кальция, поворачиваясь и приподнимаясь на локте. — Извини, я думал, что ты ещё спишь… — Будешь тут спать, когда ты так стонешь сексуально над ухом. Впрочем… не буду ворчать, это очень даже приятный способ проснуться. Приятнее было бы только самой это ощутить… — В очередь, — ехидно улыбается Лууна, на секунду оторвавшись от моего члена и демонстративно-размашисто облизнувшись. — Это я с радостью, — Кальция подбивает подушку под спину, чтобы откинуться назад повыше, и, беря пример с меня, широко раздвигает ноги. Пассивным ожиданием она, впрочем, не ограничивается, начиная лениво теребить себя между лап. — Ну что, как спалось, милые мои? Удалось что-нибудь увидеть интересного? Лууна так внимательно наставляет уши на меня, что я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не хлопнуть между ними — «не пали контору!». Помогает только то, что я соображаю: всё подряд рассказывать совсем не обязательно. — Да так, много чего… Но всё как-то по-разному, расплывчато. Но удалось увидеть проблески миров, где я — не человек. — Ничего удивительного, — кивает Кальция. — Иначе бы у тебя не было здесь такого успеха в оборотничестве… Впрочем, с другой стороны, возможно, что и наоборот — то, что ты оборотень, помогло твоим Отражениям оказаться иными. Тут никогда твёрдо не скажешь, что был первым… Как созвучно это моим мыслям там, над рекой времени, — думаю я, вспоминая те. — А что ещё ты увидел? — жадно спрашивает Кальция, с глубоким любопытством глядя на меня. — Ну… — я тяну неторопливо, будто вспоминая, а на самом деле — решая, что рассказать. — Очень много похожего. Словно основные элементы те же, но взяты иными вариациями… — Да-да, так и должно быть! — активно соглашается она, сосредоточенно загибая пальцы. — Это ведь Отражения не только тебя, миров тоже. Читал ведь наверняка про параллельные миры? Вот это они самые и есть. А важного что-нибудь удалось тебе увидеть? — Ну… признаться, того жаба как-то не встретилось. — Да Герусет с ним, с жабом — ты женился?! — Эм… Ну, кое-где да. — На ком? — антродраконесса наставляет на меня уже и уши, точно опасаясь, что упустит какую-нибудь ценную деталь. — Ну… — я спешно пытаюсь придумать какой-нибудь убедительный вариант. Кальция качает пальцем между собой и гончей, а затем вопросительно поднимает брови. Я отрицательно мотаю головой. — А на ком тогда?! — На брате Лууны, — сдаюсь я, видя, как отвисает челюсть у харадолки. Тот же жест Лууны я одновременно ощущаю членом, даже не переводя взгляд. — Правда, здесь точнее уже будет сказать не «женился», а «вступил в брак»… — Да блин… — медленно, растерянно роняет антродраконесса, а потом поворачивается к гончей. — Лууна! Во-первых, не застывай давай, покажи, как ты умеешь. А во-вторых, может, Филиппу не стоит к вам на это самое… Грехждество? Канидка переводит взгляд на меня и медленно, многозначительно улыбается. — Согласна с обоими пунктами. Кальция облегчённо вздыхает, пока я расслабляюсь мысленно и наслаждаюсь телесно. Довольно скоро я стону уже в голос и выгибаюсь на постели, почти «вставая на мостик», от души извергаясь в довольно-жадную пасть гончей. — У тебя явно талант! — одобрительно кивает Кальция. — А теперь… надеюсь, твой чудесный язык ещё не очень устал? — Серьезно? Ты же была категорически против даже в пассивной роли быть, не? — Лууна расплывается в коварной улыбке, легко переваливается уже между лап к харадолке — а затем, медленно распахнув рот и показав, что он полон моей спермы, плавно нагибается к промежности Кальции, раздвигая пальцами её половые губы и опуская туда язык. — Ва-а-ау… — не сговариваясь, констатируем мы с антродраконессой, потрясённо, одобрительно и даже восхищённо наблюдая за этим зрелищем неторопливого стекания жемчужного по алому в розовое. — Луняш, ты неописуемо крута, — сообщаю я. — Всецело поддерживаю! — показывает ей большие пальцы Кальция, пока довольная Лууна, завершив «сеанс искусственного оплодотворения», широко облизывается. Отдельные жемчужные капельки ещё дрожат на её вибриссах, ловя огоньки свечей, что почти уже догорели. — Сейчас будет кое-что ещё покруче. Я ведь только начала. — Мммм… — глаза Кальции расширяются, едва язык Лууны проходится по нежным розовым складкам. — Да-а-а-а… язычок у тебя чудесный, м-м… Недостаёт техники, но это мы подкачаем, не волнуйся. Но какая текстура! Ты просто чудо… — Может, мне пока уделить тебе внимание здесь? — я провожу пальцем по уголку её губы. — Или предпочтёшь не целоваться, а стонать? Впрочем, это можно совместить… — Был бы ты девушкой, с удовольствием тебя параллельно бы ублажила… — вздыхает Кальция. — Ну, извини — моего девичьего варианта я даже в Отражениях не видел. Впрочем… Не сочти за чрезмерную озабоченность, но тебе точно парни не нравятся? Почему спрашиваю — помнится, вчера вечером ты не выразила возражений, когда я, ну… — Справедливый вопрос, — выдыхает Кальция, кладя руку между ушей Лууны. — Понимаешь, думаю, это… больше от разгорячённости зависит. Когда я разгорячена как следует, вот как в наш первый раз или после экс… ммм, ах! — экс… цитойла-а-а-а… Да, так что там… Т-так вот, когда я, ну, прямо ух, как пылаю! — тогда соглашаюсь, потому что, м-м… со всех сторон тогда желаешь… а член-то всё-таки, о, да, мммм… отлично подходит ко влагалищу-у-у-у… А у тебя ещё размер что нужно, довольно для того, чтобы все нужные точки стимулировать, но, уоа-ахммм!.. не слишком велик, чтобы ощущалось, как будто тебя на этот дрын насаживают… Ну, в общем, я не… Мммм… Обычно-то да, меня члены не интересуют. Но вот если сначала разгорячиться… то, мммм… с хорошим парнем, как ты… ааах! О, как хорошо-о-о-о… Тогда можно. Не так приятно, как с девушкой, но всё же, м-м… уже вполне терпимо, а если видишь, как парню хорошо, то и вообще всё недурно. Особенно… если… Классная девушка тоже е-е-е-есть! Кальция взмахивает гривой, с глубоким стоном откидываясь на подушки. — Короче, Фил, — Лууна ненадолго отрывается от промежности антродраконессы, разминая язык с губами и продолжая параллельно стимулировать ту пальцами, — просто так тебе тут не дадут, но, когда раздухаримся от души всей компанией — лови момент, пристраивайся и еби вволю, понял? — Ага, — выдыхает Кальция, сладко жмурясь. — Когда так, тогда можно. Только не в рот. И не с заднего конца, желательно, тоже. Впрочем, если очень желаешь, это могу потерпеть. А вот в самое сладкое местечко… когда я вся горю… еби невозбранно. Ой. Она зажимает себе рот под наш смех. — Я так и знала, что ты не такая уж хорошая девочка, какой желаешь казаться! — торжествующе подытоживает Лууна, снова ныряя носом между её бёдер. — Нет, я хорошая! Правда! Мммм… Особенно… вот там, дааа…