Филипп Лунин и драконье училище

Для меня с сестрой самой изощрённой пыткой в исполнении Орианны оказалась щекотка. Мы никак не думали, что наманикюренные пальцы огненногривой кобылицы, бегающие по телу, станут таким кошмаром. По какой-то причине Орианна не просто проявляла к нам особое внимание — она ещё и любила наказывать нас одновременно, на глазах друг у друга. Но, что ещё хуже — судя по всему, она заинтересовалась нами в более интимном плане, чем это позволено даже здесь. Нет, конечно, до совсем разврата она пока что не доходила. Но, всё же… Впервые мы с сестрой оказались у неё на наказании в тринадцать лет. В четырнадцать впервые познакомились с наказующей щекоткой в её исполнении. Тогда ещё всё было целомудренно, Орианна заставляла снимать только рубашки и обувь, прежде чем начать выяснять, где именно мы боимся щекотки и как именно это делать для лучшего эффекта. Едва нам оказалось шестнадцать, как антрокобылица принялась перед щекоткой оставлять нас в одном нижнем белье, а сам процесс «наказания-изучения» делать гораздо более откровенным, чем раньше. Неприятно… возбуждающим. Мы пытались противиться, но это, кажется, нравилось ей только больше. Пытались не поддаваться, но то бельё, что выдавали нам в приюте, сложно было назвать плотным и надёжно прячущим детали. Орианна буквально впивалась взглядом в предательски поднимающие ткань лифчика бугорки сосков моей сестры или натягивающий трусы колом мой член. Интимных мест она не касалась, но мы всё равно потом ощущали себя словно облапанными. И вот сейчас, видя сначала удивлённую, а потом алчно-предвкушающую улыбку антрокобылицы, я с нарастающим ужасом осознаю, что, как только нам исполнится восемнадцать, на первом же наказании нас покинет и нижнее бельё. Да, формально нам тут больше нечего окажется делать, совершеннолетие… Но сложно сомневаться при виде этой улыбки, что предлог задержать нас для последней встречи найдётся! А может… что, если в полном смысле слова последней? Что там нам сторож говорил про эвтаназию? Что, если Орианна уже сговорилась, чтобы это поручили ей — вот только покончить с нами она намеревается, защекотав до смерти, а сама при этом обкончавшись? От такой перспективы у меня вся шёрстка дыбом идёт… как и у замершей на месте Лууны. Кажется, сестре живо пришли в голову те же самые мысли, что и мне. — Здравствуйте, милые вы мои! — улыбкой Орианны, кажется, можно металл растворять. — А куда же это мы так прытко намылились? Никак сбежать надумали? Ай-яй-яй. Кажется, это вполне весомый повод вас… наказать. Скажем, этой ночью, да? Чтобы с последним боем часов… — …Ты содрала бы с нас всю одежду, да? — яростно рычит Лууна, пригибаясь. — Чтобы продолжить уже безо всякой помехи? — Именно, — сухой, спокойный смешок антрокошмарки отдаётся эхом в коридоре за нами. — Вы не представляете, как давно мечтала я добраться до этой пары восхитительно одинаковых, сочных, милых, свежеспелых тел… А также — сколько всего я для вас уже придумала. Обещаю, ваши первые в жизни оргазмы станут… до смешного незабываемыми! Да ни фига не первыми, развратница ты непарнокопытная. Только тебе об этом знать незачем! Лууна пятится ко мне, протягивая руку наугад, и я беру её, ободряющим жестом стискивая пальцы. — От силы завтрашним утром нас уже тут не будет, — твёрдо говорю я кошмарке. — Перед утром будет ещё ночь, — улыбается та в ответ с ноткой почти безумия в алых глазах. — Ночь, когда вы уже будете совершеннолетними, но вас ещё не поспеют вышвырнуть отсюда. Мммм… а что, если с документами возникнет некоторая задержка? Лууна сквозь рвущийся рык облагает её таким отборным матом, что во всей фразе приличными словами являются только предлоги. — Ну или вашу эвтаназию доверят мне, — с невозмутимым видом подтверждает Орианна мои самые скверные опасения. — А учитывая то, что торопиться нам после этого уже некуда будет… Мммм… Даже жаль, что придётся в итоге всё-таки расставаться. Впрочем… Как насчёт сделки? Я отпущу одного из вас, если другой — или другая — согласится оплатить это беспрепятственным допуском к телу после этой полуночи. Никакого сопротивления. Никакой ругани. Полная покорность, как бы… весело вам ни было. А взамен вторая — или второй — покатится на все четыре стороны. Кто согласен? — Я, — выпаливаю я одновременно с сестрой, прежде чем гневно воззриться на неё, встречая в ответ точно такой же взгляд. Орианна от души хохочет, размашисто качая гривой из языков пламени. — Была уверена, что вы именно так и ответите. Пожалуй, я всё-таки защекочу вас прямо друг перед другом. Когда ваши силы начнут иссякать — какими глазами вы друг на друга посмотрите! Теперь уже не выдерживаю даже я, понимая, что терять, в общем-то, нечего. Добавив к мату Лууны мой собственный, я беру сестру за руку, готовясь вместе с ней броситься на Орианну разом. Это ещё никогда не приводило ни к чему толковому, она слишком сильна и быстра… но какая теперь разница? Лууна в нас верит сильнее. Коротко сжав мою ладонь, она её отпускает — и мы синхронно, не продумав план, бросаемся на кобылу. Наши яростные рыки сливаются в утробеую вибрацию, в которой через гончую ярость едва различимы слова: — Сейчас сама получишь!.. Я делаю рывок вниз, стараясь подсечь ей ноги, сбить с равновесия, пока Лууна атакует сверху. Да, это безумие. Орианна — демон высокого уровня, а мы — мусор, которому через сутки на эвтаназию. Но именно это отчаяние и делает нас опасными, нам нечего терять и не о чем думать. Лууна вонзает когти Орианне в лицо, целясь в глаза. Та, уверенная в своей непобедимости, не успевает в полной мере запитать магический щит: когти скрежетнули по воздуху, но оставили царапины на её морде, что потекли чёрной смолью адорождённой крови. Орианна заржала от боли и ярости и отмахнулась рукой, как от мухи, отбрасывая Лууну к стене. Тот глухой удар, с которым моя сестра врезается в камень, заставляет моё сердце пропустить удар, но она тут же встаёт на четыре лапы, скалясь в крови, и снова готовится к прыжку. Никакой сдачи, никакого «мамочки, пожалей» — зато чистая справедливость: — Ар-рти, отплатим должок! Мы оба подскакиваем к Орианне с разных сторон, не давая опомниться, и свалили на пол… но на этот раз не рвём и не кусаем, приготовив месть более подходящую. Мы щекочим кошмарку по шее, которую не защищала грива из пламени, в подмышках прижатых нашим весом рук, по бёдрам и под коленками пинавшихся ног и, конечно, по бокам и животу, с которых сдираем халат. Орианна взвизгивает, распахнув пасть в такой болезненно-довольной улыбке, какую давно не испытывала, у неё даже тянет уголки не такой уж широкой лошадиной пасти. Наши когти по-хищному остры, но касаются издевательски заботливо и мягко. Шея кошмарки сгибается, живот тоже дрожит, растопыриваются пальцы рук, а копыта выбивают искры из кафеля — Покажу сейчас, каково нам было… — я мельтешу когтями там, где живот переходил в промежность, и не по праву доставшийся докторский костюм открывает тело под ним. Касание его когтей к самой чувствительной точке у основания разряжается по нервам кобылы, как удар молнии. Орианна даже не успевает вдохнуть — её тело выгнулось дугой, ноги мгновенно теряют силу, и всё величие рушатся в беспомощном ржании и фыркании: — Хрфрхии-хи-хи-х!.. — её голос срывается на высокую ноту, в которой смешиваются испуг и извращённый восторг от переполняющей её невыносимой сладости ощущения. Длинные ноги мелко дрожат, выбивая чечётку копытами. — Су-хи-хи-ки! — она пытается оттолкнуть нас, но её пережатые руки становятся ватными. — Это… незаконно! Нет такого правила… чтобы было… ха-ха-ха! — Её смех снова прорывается наружу, громкий, заливистый, лишённый всякого дворянского достоинства. Слёзы выступают на её длинных ресницах, а грива трещит, слегка притушив свой огонь. Кошмарка извивается под нашими лапами, её живот дрожит, шерсть на груди ерошится, а грива теперь вспыхивает так ярко, что в коридоре на мгновение становится светлее, чем адским днём. Орианна пытается свернуться клубком, чтобы защитить уязвимые места, но это только открывает её для новых касаний. — Хватит! Милости! — выдыхает она тяжело в то мгновение, когда мы чуть прерываем пытку. Прежде чёрная лошадиная морда краснеет, казалось, до корней шерсти, так её разогрела щекотка. Её раскалившиеся добела зрачки огромны, расфокусированы и полнились какой-то новой, дикой, животной жизни. — Вы… вы победили, гончие. Я сдаюсь. Она лежит перед нами, беспомощно раскинувшись, её изодраный халат сбился, обнажая мягкий, пушистый живот и глубокое углубление пупка и срединной линии, которое вздымалось в такт её учащённому дыханию. Её хвост слабо бился по полу, поднимая частички пепла. — Я никогда… — рыкает выглядывавший из караулки охранник, глядя на нас снизу вверх с благоговейным ужасом, восхищением и нежеланием нас прерывать, — ещё не видел оргазм дворянки. Даже в порнухе. — Ща-ас увидишь, — Лууна встаёт над распростёртой кошмаркой, её грудь победно вздымается, а глаза горят триумфом. Она смотрит на Орианну, потом на меня, и пасть моей сестры растягивается в оскале, полном первобытной радости. — Ты слышал, Арти? Она сдаётся, нахуй, — её голос хрип от напряжения, но в нём звенит неподдельное торжество. — Значит, правила теперь наши. Она опускается на колени рядом с Орианной, её когти мягко, почти ласково проводят по оголённому животу демоницы, заставляя ту вздрогнуть и подавить новый смешок: — О-о-х… — вздох вырвался из самой глубины груди кобылы. Её длинные ноги непроизвольно раздвинулись в стороны, царапая острыми краями копыт напольную плитку. — Ты хотела нас защекотать? До смерти? До… оргазма? — я наклоняюсь к ней ближе, горячим веером дыхания касаясь трепещущего уха Орианны. — А теперь сама лежишь, трясёшься и просишь пощады. Смешно. Сестра поднимает взгляд на меня, и не просто со злорадством, а с чем-то более тёмным и властным: — Арти, держи её, пусть только попробует вырваться, — её когти впиваются в бока Орианны не больно, но достаточно ощутимо, чтобы та замерла. — Ты говорила про незабываемые оргазмы от щекотки, шваль. Давай проверим на тебе, насколько ты права. Её пальцы, быстрые и цепкие, находят те самые чувствительные места, которые она изучила за годы мучительных «сеансов»: рёбра, бока, внутреннюю поверхность бёдер. Теперь она щекочет не яростно, а методично и настойчиво, наблюдая, как тело Орианны выгибается в немом крике, как её копыта бьют по полу, а из горла вырываются сдавленные, позорные звуки. Её живот вздымается под нашими касаниями, глубокое пупочное углубление то сжимается, то расслабляется, словно второй рот, ловящий каждое его движение. — Ннехехехехет!!! — Она почти кричит, забыв о приличиях, забыв о том, что она дворянка, о том, что её сейчас слышал, наверное, весь приют. Грива вспыхивает так ярко, что на мгновение ослепляет, а затем рассыпается на тысячи алых искр, которые падают на пол, как жгущий звездопад. Она лежит перед нами, полностью открытая, трепещущая, мокрая от слёз смеха и мыла, готовая принять всё, что мы её заставим взять. Лууна издаёт гортанный, хриплый смешок — звук, которого я от неё почти никогда не слышал. Он полон радости и чистого, дистиллированного садизма, выплеснувшегося через край из-за того, что приходилось терпеть годы унижений. Она на мгновение замедляет движение пальцев, давая Орианне глоток воздуха, но лишь для того, чтобы заглянуть ей в расширенные, мутные от экстаза глаза. — Ну что, милая? — Лууна прижимается мордой к влажной от слёз щеке кобылы и шипит ей в дрожащее ухо, полизывая его для ещё большей щекотки. — Тебе весело? Тебе нравится? Это то, что ты хотела сделать с нами, а? Не дожидаясь ответа — потому что Орианна способна сейчас только на невнятное мычание и подрагивание — Лууна снова вбуривается в процесс, но уже с удвоенной силой. Её когти скребут по нежной кожице живота, доходя почти до самого низа, едва касаясь складок бедер, заставляя кобылу вздрагивать в предвкушении каждого прикосновения. — Смотри, брат! — кричит она мне сквозь рев и хрип Орианны. — Она теряет контроль! Дворяне — такие же куски мяса, как и мы! Я обеспокоенно оборачиваюсь на охранника, который пытается сломать свою завороженность и вызвать подмогу, но мой крик осаживает его: — Лучше подрочи, но точно не вмешивайся! А то нас двое, на тебя наших коготков тоже хватит! Он вздрагивает и сглатывает, уже совсем не такой грозный, конда ловил нас за кражу сигарет. И я снова фокусируюсь на жертве, мои глаза победно алеют, и пасть оскаливается в улыбке. — Лууна, давай посмотрим, как она будет кончать от щекотки, пока не потеряет сознание! Это её последний урок. — С удовольствием, братишка, — Лууна скалится широко, глазах пляшут дьявольские огоньки. — Держи её крепче, чтоб не дрыгалась. Она меняет тактику, её пальцы начинают двигаться с пугающей точностью и скоростью, будто машинки-щёточки. Она атакует самый низ живота, переходя на бёдра и те места, которые Орианна так тщательно прятала: — Ну же, ваша светлость, кончайте! Орианна уже не может ни отвечать, ни даже смеяться. Её дыхание сбилось в прерывистый, свистящий хрип, тело выгнулось так сильно, что, казалось, сейчас позвоночник треснет. Глаза полностью закатились, видны были только красные белки с тёмными прожилками вен. Орианна слабо простонала с дрожащим выдохом. Её огненная грива вспыхивает последним, ослепительным фейерверком и тут же гаснет, оставляя лишь дым. Копыта бьются по полу в последнем конвульсивном ритме, а затем она вся напрягается, замерев в пике ощущения, и с тихим, обрывающимся всхлипом обмякает, бессильно раскинувши ноги. Глаза закрываются, грудь тяжело, с хрипом поднимается и опускается — она отключается, не выдержав перенапряжения. Лууна, тяжело дыша, вытирает руку о рваный халат кобылы и сплёвывает на пол рядом с её головой. — Фух, — она выпрямляется, глядя на своё творение со смесью триумфа и отвращения. — Вкусно, хоть и противно. Ты видел её лицо, Арти? Думаю, этот урок она запомнит даже в коме, — она поворачивается ко мне, её хвост нервно подёргивается, но уже от возбуждения победой, а не от страха. — А теперь — точно валим отсюда!