3
23 июля 2022 г., 14:05
***
Всеми правдами и неправдами выпросив ключи от лодки у недовольного, трясущегося над инвентарём лагеря, как над писаной торбой, завхоза, Цзюнь вернулся к Чжэханю. — Ну наконец-то, Цзюнь-Цзюнь! — воскликнул тот, — я тебя заждался! — Ты что, нашего завхоза не знаешь? — проворчал Цзюнь, — чтобы заслужить его драгоценное доверие, мне пришлось выкладывать сотни причин, зачем мне нужна лодка, с кем я на ней поеду и куда, и почему именно в тихий час. Чжэхань невольно округлил глаза: — И что ты ему рассказал? Что мы с тобой… — Что ты такое болтаешь! — Цзюнь даже не дал договорить такую абсурдную и неприемлемую вещь, — конечно же, я ему соврал. Чжэхань озадаченно почесал затылок: — У тебя получилось что-то придумать на ходу? Цзюнь же, не контролируя самого себя, мило улыбнулся и ответил: — Ну у меня же есть такой пример для подражания! Кто-то рядом со мной чуть ли не каждый день сочиняет невероятные истории. Хоть чему-то я сумел научиться. Но вот понял Цзюнь, как игриво это прозвучало, только когда вновь увидел это глубокое, томное выражение в глазах Чжэханя. Сердце вожатого снова пронзил укол вины, что тут же тушил собой только-только загоревшийся огонёк ответного тепла. Тем временем, Чжэхань попытался взять Цзюня за руку. — Не сейчас, — бросил вожатый, избегая прикосновения, — мы всё ещё стоим в центре лагеря. — Ладно-ладно, — нехотя согласился Чжэхань, — ты прав. Но вот в том месте, куда мы сейчас поплывём, точно никого не будет. И тогда… Что случится «тогда» Цзюнь и так уже знал, но не пожелал, чтобы это прозвучало вслух: — Пошли уже к причалу, — прервал речь Чжэханя он. Наконец забравшись в лодку и устроившись друг напротив друга, ребята отправились в путь. Чжэхань знал, куда плыть, а потому выступал в роли проводника и усердно грёб. Цзюнь же внимательно следил за дорогой, чтобы помочь Чжэханю и сменить его, когда они поплывут обратно. Благо, погода стояла ясная, тёплая и, что самое главное, безветренная. Лодка быстро неслась по речной глади, и Чжэханю не нужно было прикладывать уж совсем титанические усилия, чтобы привести её в движение. — Хорошо плывёт, — прокомментировал Чжэхань, — точно сама Мацзу благоволит нам. Конечно, мы же в Цзянси находимся, считай, рядом с её владениями… — Веришь в подобное? — Цзюнь скептически оглядел пионера. — А что? Только в один коммунизм, что ли, верить? — неожиданно зло проговорил Чжэхань, — мне кажется, не зря наши предки подмечали всё это, следили за природой. Не зря они оставили нам столько всего! А мы от этого отказались. Чего только одно упрощение иероглифов стоит. Вот в Японии по-другому пишут, сложно, зато глаз радует! У меня там родственники… Упоминание Японии заставило Цзюня вспомнить об одной нерешённой проблеме: — Кстати, о Японии. Зачем ты дал моим девчонкам те карты? — А что? Им не понравились? — изумился Чжэхань. — Понравились, конечно, — улыбнулся Цзюнь, — да и мне понравились. Красивые. Но, понимаешь, они же японские… Чжэхань цыкнул и, вспылив, слишком сильно ударил веслом о воду. Брызги разлетелись вокруг. Цзюню пришлось вытирать капли воды с очков, а Чжэхань намочил рубашку и пионерский галстук. — Ну и что с того, что карты — японские? Цзюнь-Цзюнь, это же просто картинки! Зачем так всё усложнять? Да и вообще, — уже тише закончил пионер, — я просто хотел позаботиться о тебе. Вожатый с пониманием кивнул: — Спасибо, — искренне поблагодарил он, и, протянув вперёд левую руку, легонько сжал плечо Чжэханя, — я правда это очень ценю. Но карты я уже конфисковал. Чжэхань неожиданно рассмеялся: — Я не удивлён. Я знал, что так и будет, если ты их обнаружишь. — Обижаешься? — Нет, конечно, — отмахнулся Чжэхань, — ерунда это всё. Вместо того, чтобы обижаться, он оставил одно весло и положил свою ладонь поверх покоившейся на его плече ладони Цзюня. Тот сразу же захотел эту самую ладонь выдернуть, но Чжэхань сплёл их пальцы, не позволяя Цзюню совершить задуманное. Цзюнь нервно сглотнул, ощущая, как жар от пальцев Чжэханя расходится по всему телу, вливается в кровь, проходится горячими потоками по коже. Чжэхань внимательно посмотрел на Цзюня своими карими глазами и произнёс: — Раз так нельзя тебе помочь, тогда скажи, как можно. — Ты и так мне очень помогаешь. — Но мне кажется, этого недостаточно, — неразборчиво пробурчал Чжэхань, и почему-то у Цзюня возникло ощущение, что тот говорил вовсе не о помощи с детьми или со спектаклем, а о чём-то более важном и сокровенном. Но Цзюнь ещё раз уверенно повторил, продолжая стоять на своём: — Никто мне не помогает так, как ты. Услышав его ответ, Чжэхань сдавленно вздохнул, будто отчаявшись, и первым отнял руку, убирая её со своего плеча. Противный холод прошёлся по коже Цзюня мурашками: — Давай мне карты сюда, — попросил Чжэхань. Дальше дорога прошла в тишине. Цзюнь чувствовал, что между ним и Чжэханем повис какой-то немой вопрос, но говорить об этом совсем не хотелось. К тому же, Цзюнь не очень-то и понимал, что ему следовало сказать и что именно Чжэхань имел в виду, произнося ту фразу о помощи. Однако, вся неловкость тут же ушла, стоило им подплыть к назначенному месту. Цзюнь невольно ахнул в удивлении, а Чжэхань наслаждался произведённым эффектом. — Ну? — самодовольно спросил пионер, — что скажешь? — Просто потрясающе, — шёпотом проговорил Цзюнь, будто бы боясь спугнуть невероятную магию момента. Их взорам открылась небольшая традиционная беседка, окружённая водой заводи и укрытая ветвями большой, широкой, раскидистой ивы. Дерево, из которого та беседка была изготовлена, уже где-то прогнило, а где-то потрескалось. Да и купол беседки не внушал доверия, — вот-вот обвалится. Пол наверняка находился в таком же плачевном состоянии. Однако, несмотря на свою порой чрезмерную осторожность, Цзюнь даже не думал говорить слова предупреждения. Ему неимоверно захотелось зайти внутрь беседки, почувствовать запах старины, той утерянной в веках культуры, того фундамента, где наследники боролись за императорскую власть, где буддийские и даосские школы практиковали боевые искусства, а в домах развлечений звучал смех, и пёстро горели, пылая, фонари. — Эй, Цзюнь-Цзюнь, — хохотнув, Чжэхань пощёлкал пальцами перед его носом, — ты, кажется, чересчур задумался. Вместо уже изрядно поднадоевшего красного знамени с лагерным журавлём увидел знамя с драконом? В каком-то смысле Чжэхань был прав. Цзюнь чувствовал, будто эта беседка — настоящий портал во времени. Он сам точно не знал, что именно ему сейчас открылось, но, казалось, это было тайное, даже священное знание. — Знаешь, А-Хань, — начал вожатый тихо, хоть и не хотел возвращаться к тому опасному разговору о политике и Японии, — я ведь тоже очень люблю традиционную культуру. Это невероятно. Чжэхань, казалось, остолбенел от такого признания и даже перестал дышать. И Цзюнь прекрасно понимал, почему. Перед Чжэханем он всегда стремился выглядеть образцовым вожатым, преданным членом коммунистического союза молодёжи Китая, мечтающим поскорее вступить в партию. Но так ли это было в действительности? Истинное лицо Цзюня на самом деле отличалось, и теперь перед Чжэханем он снял свою маску. Чжэхань же, наконец, выйдя из оцепенения, захотел сказать что-то в ответ. Что-то явно громкое и пылкое, — он даже раскраснелся, а щёки заалели. Однако, Цзюнь заведомо прервал его речь: — Я во многом разделяю твои взгляды. Но нет смысла об этом так рьяно высказываться, как это делаешь ты. Нет смысла бамбуковой палочкой бить в колокол и пытаться бороться с системой, если знаешь заранее, что проиграешь. А если не можешь подстроиться, научись лгать. Чжэхань, не успев ничего сказать, всё ещё пребывал в шоке и только открывал и закрывал рот, как рыба, и так же бездумно моргал глазами. Что же, у Цзюня определённо вышло его впечатлить. — Нужно было вместо той истории с Лун Яном сказать, что традиционная культура мне ближе красной, — смеясь про себя, подумал Цзюнь, — тогда бы А-Хань точно оценил мою тайну. А потом в его голову закралась совсем крамольная, неправильная, но такая до жути смелая мысль: — Лун Ян ведь тоже часть той самой традиционной культуры. Так может быть, и нет ничего плохого в том, чтобы быть, как он? Эта мысль будто ударила Цзюня обухом по голове, взбудоражила все клетки в его теле, захватила дыхание. Кровь прилила к лицу. — Нет-нет, не может быть, — другой голос, закостенелый и звучавший внутри него годами, пытался перебить собой ещё слабый, только появившийся, но такой чистый и вольный новый голос, — не могут же все вокруг ошибаться… — Цзюнь-Цзюнь, ты весь красный, — поспешил заметить Чжэхань. Вожатый тряхнул головой, прокашлялся и усиленно потёр лицо руками. Он смущённо посмотрел на Чжэханя и рассмеялся: — Когда ты был красным после моей речи о традиционной культуре, я не тыкал этим тебе в нос. — Тебе стыдно за то, что ты сказал? — угрюмо спросил Чжэхань, — ты же знаешь, я в любом случае никому не расскажу… — Не стыдно, — твёрдо ответил Цзюнь, — разбитый нефрит лучше целой черепицы. Я от своих слов не отказываюсь. Чжэхань как-то облегчённо выдохнул и, видимо, не выдержав, взял Цзюня за руку: — Тут никого нет! — он сразу предупредил возмущение вожатого. — Я знаю, — тихо ответил Цзюнь, с нежностью переплетая пальцы, — я знаю… Пойдём, посидим в беседке? — Угу! — радостно отозвался Чжэхань, ведя его за собой. Пока они пробирались по узким нехоженым тропинкам, Цзюнь смотрел на своды деревянного здания. Такого хлипкого, изношенного, побитого самим временем, и понимал, что, как ни странно, именно такое слабое здание сумело придать ему какой-то невероятной силы. Заворожить собой так глубоко, что, хоть всего и на секунду, но он подумал: какая разница, кто смотрит, когда Чжэхань берёт его за руку… Ребята зашли внутрь беседки, и Цзюнь тут же понял, что его просьба «посидеть» в сооружении была слишком завышенной. Вокруг не наблюдалось ни лавочек, ни табуреток, ни стола. Совсем ничего. Только пустота, влажный от близости водоёма пол, весь в дырах, и такой же худой купол, через который светом бликов сияло солнце. Но, почему-то, против воли Цзюнь улыбнулся. Ему здесь очень нравилось, хоть сердце и тосковало от представлений о том, каким величественным это место могло быть раньше. — Да уж, посидели, — тем временем недовольно пробормотал Чжэхань, — когда я здесь был в последний раз, лет пять назад, наверное, тут хотя бы были скамейки. Неужто кто-то уволок? Цзюнь был уверен, что скамейки тоже были в обветшалом состоянии, как и всё остальное убранство беседки, а потому и представить не мог, кому нужны были такие «своеобразные» предметы обихода. — А может, взяли, чтобы разжечь огонь? — предположил вожатый, — дом топить… — Шутишь? Тут всё дерево промокшее, точно курица в супе! — отверг эту идею Чжэхань. Видимо, так и не придя к рациональному выводу о том, куда пропали скамейки, Чжэхань беззаботно махнул рукой, — мол, неважно. А вот Цзюнь вдруг подумал, что те скамейки будто бы по волшебству испарились. Словно их забрало само время, унёс его суровый закон, который не щадит никого и ничего под Небесами. И этой беседки тоже вскоре не станет. Она так же испарится, точно провалится под землю, и никто больше не вспомнит о ней. По коже Цзюня табуном пробежали мурашки. — Ну и чёрт с ними, с этими скамейками, — Чжэхань продолжал рассуждать вслух, — мы не можем посидеть на них, но можем посидеть на полу. Или даже полежать можем! Сейчас тихий час, так-то! Цзюнь и слова не успел сказать, а Чжэхань благополучно приземлился на влажную деревянную поверхность и растянулся так, будто это была нежнейшая перина, а не твёрдая плоскость. — Только не говори, что здесь грязно, опасно, и всё такое, — проговорил пионер, заранее предупреждая, — а лучше ложись рядом. Через дырявый купол вид открывается чудесный. И Цзюнь, вопреки всему, последовал этому совету. На самом деле, Цзюнь слишком любил чистоту. К тому же, боялся потом объясняться, почему так измазался. Особенно руководству. И особенно почему измазались они вместе с Чжэханем. Тем не менее, в какой-то момент всё стало несущественным. То ли аура, что витала здесь, так влияла на вожатого, то ли близость Чжэханя, но он решил просто следовать зову своего сердца и делать то, что ему действительно хочется. Цзюнь лёг, коснувшись плечом плеча пионера, и впился взглядом в красоту неба. Касаемо пейзажа, Чжэхань не обманывал. Солнечные лучи переливались, слепя глаза через стекло очков, а ива, точно плакала чистыми слезами, норовила опустить свои тяжёлые ветви вниз, внутрь беседки, и коснуться ими самой кожи. Но Чжэхань не дал Цзюню наслаждаться природой слишком долго. Заёрзал рядом, отвлекая от созерцания, и тут же перетянул внимание на себя. Цзюнь же вытаращил глаза в удивлении, увидев, как Чжэхань со спокойным видом снимает красный галстук со своей шеи, складывает его в несколько слоёв и кладёт себе под голову, точно подушку. — А-Хань, это же… — Это — просто кусок ткани, — Чжэхань резко прервал Цзюня, — а лежать здесь слишком твёрдо. Голове больно. Цзюнь невольно рассмеялся: ответ был очень в стиле Чжэханя, как и само это действие. — Сколько стоит пионерский галстук? — задумчиво протянул вожатый, — это же спрашивают, когда принимают в пионеры? — Именно. И я точно знаю ответ: стоит он, ни больше ни меньше, один юань. — Нет, А-Хань. Он бесценен. — Потому что в нём частичка красного знамени? — скучающе закатил глаза Чжэхань. — Потому что в нём частичка твоей жизни. Слова Цзюня, кажется, заставили Чжэханя задуматься. Он привстал со своего места, поднял свою самодельную «подушку» с земли и скоро, неряшливо и неуклюже начал повязывать галстук обратно на шею. Цзюнь сначала выжидательно смотрел на эти неловкие манипуляции, но вскоре не выдержал: — Не могу смотреть на это извращение, — незлобно хохотнул он, тоже приподнимаясь вслед за Чжэханем, — до таких лет дожил, а до сих пор не умеешь. Давай повяжу нормально. Они вновь оказались друг напротив друга, как тогда, в лодке, только теперь находились друг к другу гораздо ближе. Так, что можно было слышать тихий ритм дыхания. Так, что можно было немного податься вперёд, — и коснуться лбами. Пальцы Цзюня умело и резво завязывали узелок, но угловатость движений выдавала плохо скрываемую нервозность. Каждое прикосновение к смуглой гладкой коже на шее Чжэханя взрывалось фейерверками у вожатого внутри и не давало сосредоточиться. А Чжэхань, кажется, всё ещё находился в задумчивости и рассеянно смотрел вокруг. Его взгляд касался то пальцев Цзюня, то его глаз, то своего галстука, то резных узоров в беседке, или, вернее, того, что от них осталось. Цзюнь не успел даже сказать «готово», когда закончил свою миссию, как Чжэхань тут же обратился к нему: — Цзюнь-Цзюнь, — в глазах у пионера плескалась целая палитра эмоций, — я, кажется, придумал страшилку сегодня на вечер для ребят. Рассказать? Цзюнь осторожно кивнул в знак согласия и подготовился слушать. Чжэхань улыбнулся, придвинулся к вожатому ближе, касаясь коленями, и взял за обе руки. Как только они начали придумывать страшилки для пятого отряда, Цзюнь объяснил себе нужду послушать заранее тем, что для страшилок нужна была тщательная проверка на наличие уж слишком страшных для маленьких детей вещей. Сейчас же он понимал, что ему самому очень хочется послушать историю. Насладиться голосом Чжэханя, что для него был схож с самой прекрасной мелодией. Насладиться вдохновением, яркими образами, что так легко и чутко создавал Чжэхань: творческая и мечтательная, как бы он ни хотел себе этого признавать, личность. — Однажды в провинции Цзянси жила семейная пара аристократов, — тем временем тихо начал Чжэхань, — они были приближёнными к цинскому правительству. Жили они очень хорошо. В большом, помпезном доме. Ну знаешь, как это раньше было. Цзюнь невнятно угукнул, отчего-то сжимая руки пионера в своих крепче, а Чжэхань мерно продолжал рассказ: — И беседка у них в доме была. Красивая-красивая. Выходила к заводи, что тогда сказочно расцветала лотосами каждое лето. Аристократы любили эту беседку больше всех частей своего дома, хоть тут и не было ни позолоты, ни драгоценных камней. Они пили здесь зелёный чай, собранный их слугами с их же плантаций, а вечерами играли в стихотворные игры. Цзюнь невольно представлял эту картину, и заброшенная беседка, где они с Чжэханем сейчас находились, буквально оживала у него на глазах. В нос будто ударил эфемерный терпкий запах лотосов, в голове закрутились те скудные строки древней поэзии, что он знал, а в ушах раздались смех и перепалки слуг. — Жизнь у них шла спокойно, но им всё равно почему-то казалось, что они не были счастливы. Тогда цинское правительство начало терять свои позиции, жить в стране стало тяжело, обострилась необходимость реформ. Аристократы бросили свой дом в Цзянси и уехали в Пекин, увлёкшись революционными идеями. Вступили в партию, ну знаешь, в эту… Оппозиционную. Цзюнь бегло взглянул Чжэханю в глаза, подтверждая услышанное и безмолвно прося продолжить. — Потом они сумели урвать власть на какое-то время. Казалось, достигли своей цели, но счастья так и не ощутили. С приходом коммунистов им пришлось убежать на Тайвань, и путь назад для них был навсегда закрыт. И только тогда они поняли, что счастье всегда было рядом, а они будто не замечали его и смахнули его с себя, как хрупкую бабочку смахивают с плеча. Они поняли, что настоящее счастье было там, в тихой беседке с лотосами в Цзянси. Но как бы им ни хотелось, возможности вновь оказаться в том месте у них не было. Они скончались там, на Тайване, но их духи так и не упокоились с миром, ведь их главное желание не было исполнено. — И что же? — кажется, история так захватила Цзюня, что его голос от волнения прозвучал хрипло. — А то, — задумчиво протянул Чжэхань, — что они смогли исполнить своё желание, только будучи призраками. Они стали часто наведываться в свой бывший дом в Цзянси, на территории которого теперь находился пионерский лагерь. Они иногда пугали обитателей лагеря по ночам, но это скорее были несерьёзные шалости. Знаешь, то дверь скрипнет, то дверца шкафа хлопнет, то горшок с цветами упадёт. Но некоторых… Некоторых они забирали. — И кого же они забирали? Если бы они мстили коммунистам, то нас бы тут уже никого не осталось, — резонно заметил Цзюнь. — Нет, Цзюнь-Цзюнь. Они не забирали коммунистов. Они забирали тех, кто не ценил своё счастье и тем самым повторял их ошибки. Они забирали тех, кто потерял себя, — тихо закончил Чжэхань. От последних его слов у Цзюня в горле встал противный густой ком, а к глазам даже, кажется, подступили слёзы. Эта история настолько поразила вожатого, настолько открыла глаза на что-то очень важное, необходимое, нужное и неуловимое, что он просто не мог прийти в себя. Но ещё через мгновение ему в голову пришло очередное неожиданное и заставляющее вздрогнуть всем телом осознание: Чжэхань сейчас в своей истории озвучил именно ту молчаливую, прежде скрытую от Цзюня за семи замками истину, которую он почувствовал сердцем, лишь только увидев своды беседки. А теперь он её ещё и услышал. В исполнении самого дорогого в его жизни голоса. — А-Хань, — сдавленно прошептал Цзюнь, поднимая на Чжэханя полный бушующих чувств взгляд и медленно вынимая свои руки из захвата, — я не хочу быть, как они. Я не хочу потерять себя.
