4
26 июля 2022 г., 14:50
***
— Я не хочу потерять себя, — свои же слова эхом звучали в голове Цзюня, повторялись в каждой мимолётной мысли, как поставленная на повтор пластинка, пока он медленно, неуверенно, но так трепетно тянулся руками к лицу Чжэханя. Чжэхань же сидел, заворожённо смотря на Цзюня, и, кажется, боялся даже пошевелиться, шелохнуться. Цзюнь был уверен, — Чжэхань и сам не ожидал, что из его страшилки получится такая поучительная, выворачивающая душу наизнанку история. Цзюнь был уверен, — Чжэхань и представить не мог, что Цзюнь так на эту самую историю отреагирует, так её прочувствует, так поймёт. Поймёт правильно и непредвзято. Однако, эти мысли витали у Цзюня где-то совсем далеко на задворках сознания. Единственное, что занимало его душу сейчас, было то, что он более не позволит себе обманывать себя же. Ради кого? Ради чего? Чтобы прожить несчастливую жизнь, серую и мрачную, без единого намёка на лучик света? Раньше Цзюнь был уверен, что готов к этому. Даже больше, он думал, что с таким диагнозом, как у него, прожить иную жизнь просто невозможно. Цзюнь смирился с тем, что в будущем его ждали только горькое одиночество и беспросветная боль. И в «Журавль» он отправился, веря, что сможет отвлечься, хотя бы немного притупить «болезнь», но не особо надеясь на полное и всеобъемлющее выздоровление. Цзюнь понимал, что одной лишь поездки в лагерь, чтобы иссушить яд внутри до последней капли, будет недостаточно. Но уже и за это он хвалил себя, ведь ступил на правильный путь, на путь исправления. Однако, в тот самый момент Цзюнь хвалил не себя, а Небеса. За то, что привели его именно сюда. За то, что позволили ему встретить Чжэханя. За то, что Чжэхань будто бы пробудил его от вечного, липкого сна, полного кошмаров. Цзюнь не позволит себе потерять себя, — а какой же настоящий он без любви к Чжэханю? Эта любовь, эти чувства были неотъемлемой частью его самого. Без них Цзюнь не будет собой: останется лишь только тень, пустая оболочка без души. И пусть вожатый ещё не был уверен до конца, что всё это — правильно, но, по крайней мере, теперь он точно осознавал, что это было честно. Честно по отношению к самому себе. И непреложная истина заключалась в том, что это и было для Цзюня настоящим счастьем. Каким бы исковерканным и ошибочным оно ни было. Но это было его, Цзюня, счастье. А не чьё-то ещё. — А-Хань, — наконец, коснувшись пальцами щёк Чжэханя, на выдохе прошептал Цзюнь и припал к губам пионера лёгким, еле ощутимым поцелуем. Но уже и это вскружило Цзюню голову: через поцелуй он чувствовал тонкую, солнечную улыбку Чжэханя, а осознание того, что это был первый раз, когда поцелуй инициировал он сам, душило волной адреналина где-то в горле. Скажи Цзюню пару дней назад, что такое случится, он бы ни за что не поверил. Цзюнь бы себе никогда такого не позволил, как бы сильно ему этого ни хотелось. Достаточно было и того, что он не мог устоять перед порывами и касаниями Чжэханя. Наслаждался, взлетал до Небес, а потом резко падал и клял себя последними словами за слабость. Достаточно было и того, что Цзюнь наказывал себя. Наказывал так, что на коже оставались красные следы от кипятка. — Что это с твоими руками? — как-то спросил вожатого Чжэхань, схватив его ладони и с волнением поднеся их к своему лицу. Чжэхань с нежностью поцеловал пальцы Цзюня и будто бы выдохнул в поцелуй так, словно пытаясь остудить, охладить, спасти ещё эфемерно пылающую огнём кожу. Картинка того, чем Цзюнь занимался совсем недавно, явственно встала у него перед глазами, и он брезгливо отдёрнул руки: такие мерзкие, такие неправильные, калечащие сами себя. Те руки, которых Чжэханю точно не стоило касаться. — Ерунда, — пробормотал вожатый в ответ, — ошпарился, пока помогал малышам регулировать воду в душе. Чжэхань печально вздохнул, посмотрев на Цзюня с недоверием. И, помимо всего прочего, с таким выражением безнадёжности в глазах, что Цзюнь сразу же почувствовал, точно ему по сердцу ножом полоснули. После того случая вожатый старался более не притрагиваться к вентилю с горячей водой, не сидеть взаперти ото всех в душевой, закусив губу и зажмурив глаза от боли. Последствия его самоистязаний расстраивали Чжэханя, а он не хотел, чтобы тот мучился и страдал. Страдал ещё больше, чем сейчас, заражаясь от Цзюня мерзопакостной «болезнью». Но надолго Цзюня всё равно не хватило. Чжэхань продолжал дарить ему нежность, продолжал целовать, а Цзюню нужно было куда-то выплескивать ненависть к себе. — К чайнику прикоснулся. — Ошпарился, пока помогал с готовкой в столовой. — Это — раздражение. Кажется, наступает сезон аллергии. У Цзюня с молниеносной скоростью заканчивались глупые отговорки, и он уже просто не знал, что бы такое выдумать, а у Чжэханя, кажется, заканчивались силы. В какой-то момент он перестал спрашивать о покраснениях, что уродовали кожу вожатого. Лишь со вселенской тоской вздыхал, увидев последствия, и целовал Цзюню руки, целовал, целовал… Даже не подозревая, что от его действий этих самых покраснений станет только больше. Поцелуй Цзюнь Чжэханя сам, впоследствии на его руках точно бы не осталось живого места. Лишь только обмякшая, изуродованная кожа, расцветшая зудящими волдырями. Одними бы красноватыми пятнами тут, бесспорно, не обошлось. Однако, происходило то, что происходило: Цзюнь действительно целовал Чжэханя. Целовал, потому что захотел. Начал это сам и сам же не хотел заканчивать. Во всём происходящем Цзюнь ощущал невероятную свободу, граничащую с сумасшествием. Хотя, сейчас он и вправду думал, что сошёл с ума. Ведь вожатый даже упустил момент, когда Чжэхань углубил поцелуй, проводя языком по его губам так, как Цзюнь сам же ранее запретил. «По-взрослому», как это называл Чжэхань. Цзюнь упустил момент, когда они вновь оказались лежащими на дырявом полу, а Чжэхань залез ему руками под рубашку и начал выводить там своими длинными музыкальными пальцами непонятные узоры. То была не первая попытка Чжэханя совершить подобное. Однако, Цзюнь всегда строго его одёргивал. Но, почему-то, не в этот раз. Осознание того, чем они занимаются, ударило в голову Цзюня лишь тогда, когда он поймал себя на мысли, что с его губ чуть было не сорвался позорный блаженный стон, а внизу затянуло приятной, жаркой истомой. Вожатый в спешке отстранился, вызволяя свои губы из плена. Закрыл глаза, медленно вдохнул и выдохнул, пытаясь восстановить дыхание и успокоиться. Когда же он вновь распахнул глаза, перед взором всё ещё стояло нависающее над ним лицо Чжэханя. Пионер смотрел трепетно, внимательно. Губы его растянуты в полуулыбке, волосы взлохмачены, щёки разрумянены. Чжэхань светился радостью и даже не пытался это утаивать. Вот как выглядело его, Цзюня, настоящее счастье. То счастье, от которого он отчего-то так долго старался убежать. То счастье, которое, на самом-то деле, было для него ценнее всего на свете. Нужно было что-то сказать, и слова так и рвались у Цзюня из горла. Хотелось признаться в своих чувствах, расставить уже всё на свои места, пояснить, что нет между ними никакой «особенной» дружбы. Что не дружба это вовсе, а другое чувство: романтическое, нежное. Но Цзюню рот как будто тройной печатью запечатали, — он и звука не мог вымолвить. Молчал и молчал, смотря в такие близкие, доверчивые глаза, пока наконец не выдал самое неподходящее и дурацкое, что можно было выдать в данной ситуации: — Серьёзная уж больно страшилка получилась, А-Хань, — тихо проговорил вожатый, — история для взрослых, малыши такого не поймут. Цзюнь уже хотел было проклясть себя за тупость и еле сдержался, чтобы не ударить за неё себе по голове, как вдруг Чжэхань заливисто рассмеялся и, наконец, перестав нависать над Цзюнем, упал на спину рядом с ним: — Тогда по старинке, — продолжал смеяться пионер, — призраки забирали тех, кто плохо себя вёл. Цзюнь промолчал и лишь улыбнулся в ответ. Подходящий момент был упущен, запал тоже куда-то исчез, и между ними воцарилась тишина. Но тишина эта была уютная, укутывающая теплом и спокойствием. Чжэхань вдруг прижался к груди Цзюня головой, а Цзюнь, поддаваясь порыву и стараясь не думать о прежних страхах, начал медленно перебирать в пальцах вьющиеся непослушные волосы пионера, так сладко пахнущие летом. Наслаждаясь неожиданно наступившей хрупкой безбрежностью, Цзюнь принялся рассматривать эту поистине волшебную беседку. Он хотел запомнить, как она выглядела, отложить её облик в своей памяти, чтобы в трудные времена возвращаться к этому образу, что дарил неизвестные ему доселе покой и полёт. Цзюнь досконально изучал побитые деревянные срубы, шершавые поросли какой-то зелени, что пробивались сквозь дыры в полу, пока вопрос сам собой не слетел с его губ: — А-Хань, а откуда ты знаешь об этом месте? Сто таких мест — ещё не много, а одно — уже не мало. Сейчас сложно найти что-то такое традиционное. Подобные беседки либо уничтожены, либо перестроены под более полезные здания, либо как-то изменены под нужды туристов. — Либо забыты, — закончил за Цзюня Чжэхань. И тут он был, несомненно, прав. Эту беседку просто-напросто забыли, оставили плыть по нескончаемому потоку времени. И трудно было сказать, счастливая ли это была для неё участь. С одной стороны, она осталась такой, какой должна была остаться. Но, с другой стороны, её в любом случае ждали гибель и запустение. Цзюнь невольно поёжился, опустив глаза, а Чжэхань, видимо, уловив его меланхоличное настроение, весело продолжил: — Но мы пришли сюда. И теперь эта беседка не забыта. Она важна: как минимум, для нас. И знаешь, — протянул он лукаво, — это же — Цзянси! Моя родная провинция! Я и не такие места здесь знаю. Вот как приедешь ко мне в гости на следующее лето, я тебя везде свожу, всё тебе покажу! Чжэхань расплылся в довольной улыбке, очевидно, представляя, как будет водить Цзюня по близким его сердцу дорогам, заводить в чайные домики, парки, показывать фонтаны и статуи, рассказывать их истории. А Цзюнь тяжело вздохнул: он не верил в вероятность такой поездки. Более того, он не имел на неё права. — Мы будем вместе ездить на велосипедах, вместе смотреть на закаты и восходы, вместе гулять… — продолжал мечтать пионер, — а, ещё еда! Ты не представляешь, какая вкусная в Цзянси еда! Это совсем не то, что нам подают здесь в столовке. Рис с овощами, тьфу, скукотища! Цзюнь коротко хохотнул, а Чжэхань говорил и говорил, всё с тем же запалом: — Я накормлю тебя санбэйдзи, — воскликнул он, — сам для тебя приготовлю! Ты же ешь острое? Ах, ну да, ты же из Сычуани, конечно, ешь, у кого я спрашиваю! Если Чжэхань загорался какой-то идеей, то болтать он мог без умолку, и Цзюнь это прекрасно знал. Поэтому, постарался вставить хоть слово в столь воодушевлённый монолог: — Тоже мне острота, вот жареные кусочки курятины с острым красным маслом — другое дело! — Что? — непонимающе уставился на вожатого Чжэхань. И стоило Цзюню услышать этот вопрос, короткий, но полный замешательства, как он осознал: говоря о родной кухне, случайно перешёл на диалект. — Говорю, что в сычуаньской кухне гораздо более острые блюда есть. — Значит, ешь острое. И я ем. Будем у меня дома кушать санбэйдзи, — удовлетворённо закончил Чжэхань. А Цзюнь смотрел на его губы, что вновь и вновь расплывались в столь заразительной улыбке и точно магнитом влекли к себе, и чувствовал, как внутри снова становится тепло, даже жарко. Или это всё из-за двусмысленности их недавнего диалога? Вожатый с усилием тряхнул головой, пытаясь отогнать эти непривычные, слишком мучительно сладкие, казавшиеся постыдными и нереальными, мысли. А Чжэхань тем временем продолжал: — Ой, Цзюнь-Цзюнь! А скажи ещё что-нибудь на диалекте, а? Так забавно, совсем ничего не понимаю. — Зачем это ещё? — недовольно пробурчал Цзюнь. — Ну тебе что, сложно, что ли? Просто у тебя очень красивый голос. А ещё я хочу послушать ту речь, с которой ты рос. Речь твоих родных мест. А у Цзюня в голове звучало лишь одно: «очень красивый голос», «очень красивый», «очень»… — Это у тебя очень красивый голос, А-Хань. Ничем не уступающий твоей музыке. Сказав это, вожатый вдруг почувствовал, как Чжэхань плотнее упирается ему лицом в рубашку, видимо, стараясь подавить смущение и тем самым совсем скрываясь из виду. Что же, наверное, Цзюнь сейчас тоже, как и Чжэхань, красный, точно играющая красками заря. Как он мог так себя не контролировать? Что с ним вообще происходит? — Спасибо, конечно, Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань наконец поднял на Цзюня свой взгляд, — но с твоей манерой речи, где ты так мило проглатываешь «ч» в начале слов, ничего не сравнится. Проглатывает? Невероятно, Чжэхань слышит такие мелочи, а Цзюнь и вовсе не замечал этого за собой, хотя всегда упорно старался сделать свою речь стройной и гладкой. — Но это и неудивительно, — немного поразмыслив, подытожил Цзюнь, — у А-Ханя к музыке талант, а у меня, кажется, неисправимая музыкальная глухота. Мне таких тонкостей вовек не услышать. — Я так сразу и понял, что ты из Чэнду, ещё до того, как ты мне рассказал. Понял, когда мы с тобой впервые заговорили, помнишь? Я тогда только-только разбил гирлянды на площади: пытался на яблоню их повесить. Видимо, то было последней каплей в чаше терпения директора, — Чжэхань улыбался, произнося это, а в его голосе звучали неприкрытые нотки ностальгии, хоть всё это и произошло всего-то около двух недель назад, — вот меня и отправили тебе со спектаклем помогать. В наказание. А ты был весь такой важный, смотрел на меня свысока. Я тогда подумал, мол, ну ничего, покажу тебе ещё, что соевые булочки — тоже еда. Цзюнь слушал эти воспоминания, что таким мерным потоком мягкости и чувств текли из самой души Чжэханя, и понимал, что, на самом-то деле, те эпизоды из жизни были их общими. У вожатого на сердце тоже стало легко, а в голове тут же всплыли картинки их знакомства: — Мне про тебя наговорили всякого, — попытался оправдаться Цзюнь, — сказали, что ты — хулиган, и только и умеешь, что учинять вредительства. И я подумал, что мне нужно иметь авторитет в твоих глазах, чтобы ты не натворил дел в спектакле. — Ну так и что? Подкинули тебе раскисший арахис? — Скорее, самые настоящие цветы сливы. Всё это оказалось неправдой. Чжэхань, отворачиваясь от Цзюня, благодарно кивнул и посмотрел куда-то в купол беседки, а там и на само небо: — Меня, знаешь, по правде говоря, сначала выводила из себя вся эта задумка. Быть мальчиком на побегушках, принеси-подай, туда-сюда сбегай. Вокруг меня в театре куча детей, так ещё и бесячие девчонки из моего отряда, что пришли только на тебя поглазеть, а совсем не ради искусства. И ты ещё — вечно на все пуговички застёгнутый, с иголочки одетый. Никому спуску не даёшь. Я вначале думал, что ты, как робот. И как же меня это твоё проглатывание «ч» тогда раздражало, пока ты нам команды раздавал, — Чжэхань проговорил всё это скороговоркой, но Цзюню показалось, что последнюю фразу пионер произнёс с особой нежностью, которая совсем не сочеталась со словами о раздражении. — И что же? Послали тебя помогать холодной, бездушной машине? — в манере Чжэханя спросил Цзюнь. — Всё оказалось совсем не так. Меня послали к человеку. Живому и умеющему чувствовать. А ещё, мне очень нравится, как ты говоришь, — тихо закончил Чжэхань. — Спасибо, А-Хань, — такие комплименты заставили сердце Цзюня уйти куда-то в пятки, и он, поддаваясь порыву, повернулся и чмокнул Чжэханя в щёку. Чжэхань же, неосознанно коснувшись своей щеки и будто бы собрав с неё остатки тепла от прикосновения губ вожатого, тоже развернулся лицом к Цзюню и посмотрел ему прямо в глаза: — Сейчас то наказание я считаю за благо. Знаешь, это как в известной истории: казалось, потерял лошадь, а получил ещё одну. Если бы не то наказание, у нас ведь не было бы шанса узнать друг друга лучше и понять, какие мы есть на самом деле. Максимум, обходились бы дежурными фразами. Не могу сейчас представить себе это. Как бы мне тут было… Без тебя. Да и вообще, как бы мне было без тебя, не только здесь. Цзюня поражали такие откровенности. Поражали в приятном смысле. Ведь он не мог говорить так же. Хотел открыться, да не мог произнести этих искренних, чистых, воздушных слов, хоть и очень хотел. В голове тут же появлялась пустота, а мысли беспощадно путались. Страхи и неуверенность тоже порою давали о себе знать. А вот Чжэхань, в отличие от Цзюня, говорил так свободно, будто бы совсем не думая. — Поэтому, за этот спектакль, Цзюнь-Цзюнь, нам надо благодарить судьбу. Как бы эта история Лэй Фэна уже и ни сидела в печёнках, — весело добавил пионер. — Кстати, о спектакле, — Цзюня наконец осенило, — я же нашёл тебе роль, А-Хань! Теперь не будешь, как ты выразился, просто мальчиком на побегушках. — Ого! — Чжэхань даже вскочил с места от такого заявления, — а вот это уже интересно! Наконец-то! Я уж думал, не дождусь! Сколько ты мне её ищешь? Чуть ли не с начала смены! И кого я буду играть? Однако, своим ответом Цзюнь немного сбавил пыл и приглушил поток бесконечных вопросов и пышущих радостью восхищений. — Будешь играть японского оккупанта, что убивает семью Лэй Фэна. — Серьёзно? — скептически протянул Чжэхань, — а я думал, буду героем. — Прости, но больше подходящих ролей не осталось, А-Хань. Ты слишком взрослый, а большинство актёров в спектакле — малыши. — Ну и ладно, — легко согласился Чжэхань, — я ведь, это, в каком-то смысле камикадзе. Тоже быстрой смерти ищу. Пионер тихо рассмеялся, видимо, вспомнив что-то забавное: — Помнишь скандал на той неделе? — Про разрисованный бюст Мао Цзэдуна, что стоит прямо под дверью директора? — Цзюнь открыл рот от удивления, — только не говори, что это был ты. — А что? Вождю и Великому кормчему Мао очень идут усики, — подмигнул Чжэхань, — я добавил их ему в образ. — Но зачем? А я ещё говорил, что ты — не хулиган… — Пришлось, — печально вздохнул Чжэхань, — не хотел я этой ерундой заниматься, но выхода не было. В карты Ван Ибо продул, на желание. — Ван Ибо? Парень из твоего отряда? — Ага, — кивнул Чжэхань, — тот, который, кажется, приезжает в «Журавль» только ради инженерного кружка. Ходит туда исправно, точно в школу, и мотоцикл мечтает сам собрать. А кроме как там, его особо нигде и не видно. Хотя, он мне по секрету рассказывал, что очень танцевать любит, а на дискотеки ходить стесняется… Услышав столь подробную характеристику, Цзюнь, конечно же, вспомнил Ван Ибо. Цзюнь ведь довольно часто водил своих малышей в тот самый инженерный кружок, и Ван Ибо им там всё показывал, точно был не то, что пионером или вожатым, а самым настоящим преподавателем в техническом вузе. — Он ещё постоянно с Сяо Чжанем из второго отряда ходит, — продолжал своё описание Чжэхань, видимо, думая, что Цзюнь так и не понял, о ком идёт речь, — ну, тот, который стенгазеты для лагеря рисует. Он нам ещё краски вчера одолжил для разукрашивания декораций, а мы… — Целовались за занавесом, — подумал про себя Цзюнь, но, благо, в этот раз промолчал и обошёлся без «мыслей вслух». — Не успели этими декорациями заняться, — вот так вот дипломатично закончил Чжэхань, — вспомнил теперь? — Да вспомнил, вспомнил, — Цзюнь несколько раз кивнул головой, — надо же, такие они разные, а дружат. — Ну мы ведь тоже разные, — пожал плечами Чжэхань, — и… Дружим. Почему-то сейчас это простое слово «дружим» кольнуло Цзюню в самое сердце, и он не мог понять, с какой интонацией, с каким истинным смыслом Чжэхань его произносил. Неужели правда верил? И Цзюнь вот так вот его одурачивал? Где-то в глубине души вожатый всегда надеялся, что это — не так, хоть и пытался убедить себя, что обманывает, тем самым ещё больше распаляя внутри огонь самоненависти. Повторял себе: ты врёшь, дуришь, портишь, отравляешь, пока другой человек ни сном, ни духом о твоих низменных желаниях. И как же Цзюню это надоело. Как же ему хотелось прозрачности и понятности, пусть даже Чжэхань его и возненавидит. Этот груз на сердце Цзюнь просто больше уже не мог вынести. Он больше уже не мог ходить, точно по краю, точно по лезвию ножа. — Мы не дружим, А-Хань, — как ни странно, слова необъяснимо легко давались вожатому, — по крайней мере, я не дружу. Чжэхань непонимающе уставился на Цзюня, а тот поднялся с земли и поравнялся с ним. — Возможно, после того, что я скажу, ты больше не захочешь со мной общаться. И я пойму, — Цзюнь сглотнул и, набрав полную грудь воздуха, на одном дыхании выдал, — я влюбился в тебя. Так, как в девчонок влюбляться надо. От потока ветра ива за беседкой, кажется, колыхнулась, унося эхо от признания куда-то вдаль, а вокруг наступила звенящая тишина.
