5
29 июля 2022 г., 15:28
***
Цзюнь зажмурился, тут же давясь так резко наступившей тишиной. Сердце клокотало где-то в горле, а ноги одеревенели. Тогда вожатый не боялся признаться. Даже больше, он искренне хотел этого. Он был готов к чему угодно, но только не к этому ужасающему безмолвию. Почему же, почему Чжэхань молчал? Это молчание было хуже слов отвращения и ненависти. Пересилив себя, Цзюнь поднял веки и взглянул на лицо Чжэханя, на котором застыло какое-то совершенно нечитаемое выражение. — А-Хань, — совсем теряя себя от накатившего так запоздало волнения, Цзюнь схватил пионера за плечи, немного встряхивая, — Небеса, А-Хань, прости меня. Я просто не мог, я… И тут у Цзюня будто воздух из лёгких выбило, а недоговорённая фраза оборвалась. Он пошатнулся от резкого движения вперёд, шаркнув подошвами кед и чуть было не завалившись прямо на пол. Чжэхань перехватил руки Цзюня на своих плечах. Уверенно, крепко, не рассчитав приложенной силы. Вожатый почувствовал давящую боль в запястьях, что заиграла яростной вспышкой, но тут же спала, стоило ему почувствовать такую же боль по всему телу. Чжэхань обнимал Цзюня, скорее даже, душил в объятиях. Полноценно вдохнуть не получалось, потому о том, чтобы сказать что-либо, и речи быть не могло. Цзюнь просто, точно находясь где-то в прострации, стоял на месте неподвижно и позволял Чжэханю прижимать его к себе, пока тот наконец не произнёс дрожащим голосом куда-то вожатому в шею: — Цзюнь-Цзюнь, я так рад, что ты признался, поверить не могу, — Чжэхань уткнулся лбом Цзюню в плечо и невнятно продолжал, — ты думаешь, я не видел, не чувствовал, не понимал? Думаешь, я — наивный и глупый, совсем ничего в этой жизни не смыслю? Я сам хотел рассказать тебе о том, что к тебе чувствую, сколько раз хотел, сколько раз оно так и рвалось из сердца, да я всё одёргивал себя. Цзюнь даже не успел спросить почему, — Чжэхань и так любил говорить быстро, перескакивая с темы на тему. А тут, видимо, от переизбытка чувств, от того, что наконец получилось высвободить то, что давно тревожило, у пионера совсем прорвало плотину молчания. — Видел же, что тебе так проще. Видел, как ты себя гнобишь, ненавидишь, презираешь. А ещё, я знаю, что ты с руками своими делаешь, — последнее Чжэхань произнёс уставшим тоном, который сочился въевшейся во всё нутро, уже застарелой болью, — мне очень хотелось тебе сказать всё, что внутри накопилось. Так хотелось, что даже по ночам уснуть не получалось. Думал только о тебе. О нас думал. И не решался сказать. Хотел, чтобы только тебе было хоть немного получше, а я как-нибудь это внутрь себя затолкаю, справлюсь, поиграю для тебя роль несмышлёныша. Роль друга. Пусть даже и особенного, как ты это называл. Лишь бы ты улыбался, лишь бы тебе легко дышалось, а остальное — неважно… Цзюнь слушал и ушам своим поверить не мог. Внутри него всё леденело осознанием того, что не только он один страдал, но и Чжэхань. Цзюню почему-то всегда казалось, что это он какой-то неправильный. Слишком много думает, отвлекается на вещи, вызывающие тревоги, испуг и безнадёжность. Но, оказывается, Чжэхань тоже не спал ночами, копался в себе, а днём перед Цзюнем выглядел всегда радостным, светлым и счастливым. Потому Цзюнь и мысли не мог допустить, что Чжэхань тоже… Тоже испытывает боль. Наверняка Чжэхань думал, что Цзюню от самообмана и игры в дружбу будет лучше, хотя это было совсем не так. Цзюнь тоже думал, что Чжэханю понятнее видеть между ними дружбу, ведь, как он считал, о другом пионер и помыслить не мог. И лишь теперь Цзюнь всё осознал: заботясь о чувствах друг друга, они парадоксально делали друг другу больнее. А в правде, что они открыли, скрывалось освобождение, облегчение, очищение. В правде скрывалось то, о чём они оба страстно мечтали, боясь даже и намекнуть об этой мечте друг другу. — Не знаю, сколько бы ещё всю эту молчанку вытерпел, ведь сердце человека — не камень. Но сейчас могу сказать всё, как есть, наконец-то. Я люблю тебя, Цзюнь-Цзюнь. Люблю так, как никого никогда не любил. У Цзюня бухнуло сердце. Он должен был сказать: «об этом стоит забыть». Он должен был сказать: «это — неправильно, выбрось из головы». Но, чёрт его дери, в душе разливалась иррациональная, неконтролируемая радость от взаимности, что перекрывала собой всё остальное. Цзюнь уже окончательно запутался и не знал, что с ними происходит. Болен он? Больны они оба? Он заразил Чжэханя? Или Чжэхань тоже такой, неправильный? Нет, быть такого не может. В глазах Цзюня Чжэхань всегда был добрым, хорошим, весёлым и… Обязательно правильным. Не мог же он быть таким же тёмным, грешным, сломанным, каким был сам Цзюнь? Только не Чжэхань, что всегда казался Цзюню настоящей счастливой звездой, сиявшей ему в высоте. Тем временем, будто бы прочитав мысли вожатого, Чжэхань сбивчиво продолжил: — Я тоже многого не понимаю, тоже многого не знаю. Но я не боюсь. И не хочу, чтобы ты боялся. И перестань так себя ненавидеть. Не можешь ты быть плохим, только не ты. Ты — самый лучший, Цзюнь-Цзюнь, самый-самый. Это я могу быть плохим, мне уж не впервой. Я привык, вини во всём меня, если тебе так легче. Только, прошу, отпусти себя. Но Цзюнь не хотел никого винить. Да и не имел он права винить Чжэханя. На самом деле, Цзюнь хотел поверить пионеру на слово и попробовать сделать шаг вперёд. Ради нового себя, ради Чжэханя, ради них вместе. Цзюнь решил, что постарается отпустить себя. Нормальный ответ Чжэханю снова не складывался из обрывков чувств внутри, и вожатый уже перестал надеяться на своё красноречие, что его последнее время постоянно подводило. Он просто протяжно выдохнул, словно избавляясь от тяжёлого груза, и притянул Чжэханя к себе ещё ближе, размещая руки на его талии. Чжэхань же снова уткнулся носом Цзюню в плечо, учащённо дыша. Время, кажется, застыло, и Цзюнь даже не мог сказать, сколько они вот так простояли, — несколько минут или целую вечность. — Нам пора возвращаться, А-Хань, — проговорил вожатый еле слышно, хоть ему и не хотелось уходить. Более того, уходить ему было страшно. Казалось, стоит вернуться в привычную обстановку, и всё воротится на круги своя. Казалось, стоит вернуться назад, и всё произошедшее в беседке окажется сладким, но нереальным сном. — Угу, — пробормотал Чжэхань, но, почему-то, не отстраняясь, а сжимая кольцо своих рук вокруг Цзюня ещё крепче. — Правда пора, А-Хань, — вожатый торопил его, ведь лишние проблемы из-за опозданий и долгого отсутствия им обоим были не нужны, — пойдём уже к лодке скорее. Снова получив от Чжэханя лишь полное игнорирование своей просьбы, Цзюнь дёрнулся в его объятиях в бесполезной попытке отстраниться и тихонько усмехнулся: — Никуда я не пропаду. Держишь меня так, будто я вот-вот исчезну от тебя куда-то. — А, может, и исчезнешь, — Чжэхань поднял на Цзюня внимательный, изучающий взгляд карих глаз. И Цзюнь понял, что пионер хотел сказать. Возможно, тот Цзюнь, которого Чжэхань узнал сегодня, будто открыв для себя человека заново, пропадёт из его жизни, ведь никто из них не знал, что их ждало впереди. — Не исчезну, А-Хань. Я постараюсь не исчезнуть. Цзюнь хотел верить в лучшее. Несмотря на сомнения, сложности, препятствия. Ведь этот день, так или иначе, стал для него самым счастливым днём в его жизни. Такой ответ, кажется, устроил Чжэханя: он, всё-таки выпустив Цзюня из своих объятий, взял вожатого за руку, и они наконец двинулись по направлению к реке. Обратный путь прошёл для Цзюня как в тумане. Солнце нещадно пекло, грести приходилось против течения, они опаздывали, и, ко всему прочему, Чжэхань снова смотрел тем же ласкающим взглядом, что и тогда, в столовой. Только одно Цзюнь запомнил явственно, — то, как он попросил вернуться туда, где оставил кусочек своего сердца: — А-Хань, давай когда-нибудь снова вернёмся в ту беседку? — Вернёмся. Обещаю. И Цзюню так хотелось, чтобы это обещание сбылось как можно раньше. Лодка медленно, но верно подплывала к берегу, взору потихоньку открывались знакомые лагерные здания. И как бы Цзюню ни хотелось остаться вместе с Чжэханем подольше, обязанности не ждали. Чжэхань поспешил в свой отряд, не забыв пожаловаться о том, что за сегодня не выполнил никаких общественно полезных работ из плана. А это значило, что ему придётся задабривать Вэньцянь всеми силами своей харизмы, чтобы явиться к Цзюню на репетицию после ужина. Пытаться как-то отговорить пионера от этой затеи Цзюнь даже не стал. Он знал, что Чжэхань сможет найти способ, сможет из любой ситуации выкрутиться. Да и, что греха таить, Цзюнь всей душой хотел увидеть Чжэханя ещё раз. Наконец, помахав пионеру рукой в прощании и вернув по пути ключи от лодки завхозу, Цзюнь поспешил к корпусам пятого отряда. — Цзюнь-гэ! — детишки уже не то, что просто не спали: они вышли из своих спален и бегали по общей комнате, то ли играя в догонялки, то ли просто бегая друг с другом наперегонки, — мы соскучились! — И я по вам соскучился, — Цзюнь невольно растрогался от их честности и прямоты и потрепал нескольких ребятишек по головам. — Ты бросил нас в тихий час! — возмутился А-Жань, — Хуа-цзе нас тут спать пыталась уложить, говорила, с девочек пример брать. — И правильно говорила. В тихий час надо спать. — А ты сам гулять уходил! — поддержал друга А-Ян, — мы тоже взрослые, хотим в тихий час гулять, а не спать, как дети малые! — Рановато вам ещё мне замечания делать, — посмеялся Цзюнь в ответ и слабо, в шутку потянул А-Яна за ухо, — вы готовы на полдник идти? Сейчас я схожу в вожатскую переодеться и привести себя в порядок, и пойдём с вами. Дети непонимающе захлопали глазами: — Так мы уже были на полднике. Мы собираемся на занятия в кружки. Уже были на полднике? Цзюня тут же бросило в холодный пот от резкого осознания: он пропадал с Чжэханем огромное количество времени, что было опрометчиво и очень опасно. Тихий час кончился уже довольно давно, а вожатый даже не удосужился вернуться вовремя. Рядом с Чжэханем будто нарушались все логические законы времени. Ведь Цзюню казалось, что в беседке они пробыли всего ничего. — Тогда я отведу вас в кружки, стройтесь пока, — бросил Цзюнь ребятам, направляясь в вожатскую. Он обошёл кровать с тумбочкой, на которой привычно лежали футляр для очков и шалфей для заваривания чая, подошёл к шкафу, выудив оттуда новый набор одежды, и отправился к душевой. Хотел было отворить дверь, как она вдруг сама распахнулась перед его носом: — Цзюнь, здравствуй, — Лихуа приветствовала Цзюня, как-то скептически его оглядывая, — долго же ты пропадал. Я сама детей на полдник водила. — Прости, пожалуйста, — Цзюнь действительно чувствовал себя неудобно, — я не уследил за временем. Сейчас поведу детей на кружки. — Я тоже пойду с тобой. Кружков слишком много, тебе одному не развести их всех. Она говорила будто отвлечённо, всё ещё исследуя глазами испачканную в грязи и пыли одежду вожатого. От этого подозрительного взгляда Цзюню хотелось спрятаться, но он, решив, что лучше узнать всю правду о мыслях Лихуа, произнёс: — Ты что-то хочешь сказать? Мне ещё в душ нужно, а то мы так из отряда вовек не выйдем. Девушка прокашлялась, отвела взгляд и начала тихо, но строго, даже как-то разочарованно: — Я знаю, что лезу не в своё дело, Цзюнь. Но мы же — комсомольцы, вожатые. Нам нельзя водить отношения с пионерами. Неправильно это. — Что ты имеешь в виду? — в горле пересохло, сердце наполнил пульсирующий, вдребезги разрушающий всё на своём пути страх, но Цзюнь постарался звучать спокойно. — Знаешь же, в первом отряде… Услышав про «первый отряд», Цзюнь почувствовал, как ноги буквально перестают его держать, а внутри что-то обрывается и взрывается. Ему вдалеке как будто показался Будда, что отходит в нирвану, в которую сам Цзюнь в тот момент был бы не прочь провалиться: лишь бы исчезнуть отсюда, лишь бы уйти от этого разговора. — Быть такого не может, — взволнованно думал вожатый про себя, — она нас видела? Но как? За нами же никто не шёл, да и место уединённое… Что же будет теперь? Что же делать? Главное, выгородить А-Ханя, главное… — В первом отряде Яньлинь без спросу сбежала с тихого часа. И никто не знает, где она пропадала. Сама же Яньлинь признаваться отказывается. Вэньцянь мне жаловалась на это недавно, и она была просто вне себя от ярости. Тут уже не шуточки, а дело, принимающее серьёзный оборот. Если что-то выяснится или что-то докажут, весело не будет никому, сам понимаешь. Вэньцянь сказала, что Чжэхань тоже пропал с тихого часа, и, мол, тут не надо быть Судьёй Ди, чтобы понять… Она пообещала мне, что строго отчитает обоих. Но Вэньцянь же не знает, что тебя на тихом часе со своим отрядом тоже не было. Мне за Чжэханя обидно. Прости уж, если я слишком прямолинейна, но, как другу, скажи, — она же была с тобой? Цзюнь от такого предположения невольно вытаращил глаза. Яньлинь? С ним? С чего бы это ещё? — Нет, конечно, Лихуа. Почему ты вообще так решила? — Вижу же, когда на репетиции прихожу к вам, — Лихуа поджала губы, — как она на тебя смотрит, пока на фортепиано аккомпанемент для спектакля играет. Да и ты к ней благожелателен всегда. Пока Цзюнь думал о том, с каких пор обыкновенная вежливость с его стороны стала обретать такой скрытый смысл в глазах других, девушка продолжила: — Я не хотела тебя обидеть, да и не хотела заводить этот разговор. Просто твой вид, — она опять неодобряюще оглядела Цзюня, — заставил меня тоже поиграть в сыщика. В общем, просто будь осторожнее. Не нужно это здесь, в лагере. Конечно, все мы люди, я понимаю. Но мой тебе совет: забудь её хотя бы до окончания смены. Цзюнь точно знал, что Лихуа говорила о Яньлинь, и прекрасно представлял, какой иероглиф она имела в виду. Но в голове всё равно пронеслось: — Забудь его хотя бы до окончания смены. Это было бы резонно. Это было бы правильно. Это было бы безопаснее для них обоих. Но не мог Цзюнь так поступить, не мог. Не после всего, что между ними уже случилось. Не тогда, когда он уже открыл своё сердце, вывернул душу. Не тогда, когда уже почувствовал переполняющее пьянящим счастьем ощущение радости от взаимных чувств. — Забыть до окончания смены? — думал вожатый про себя, — казалось бы, легко. Но что нас ждёт после? Туманность и неизвестность. Будущее, что поплывёт между нами нескончаемым потоком. И что-то подсказывало Цзюню, что удержать друг друга в этом самом потоке будет очень и очень непросто. Ему хотелось верить, что они справятся. Всеми фибрами души хотелось. Но, так или иначе, счастье их было здесь и сейчас. Пропитанное запахами летних трав и речной воды, согретое под лучами тёплого летнего солнца. И отказ от этого счастья означал отказ и от счастья дальнейшего. Лихуа наконец отошла от входа к душевой и пропустила Цзюня внутрь, бросив, что времени у него минут десять, не больше. И они тут же выдвигаются к корпусам с кружками. Цзюнь отстранённо угукнул ей вслед, тут же запираясь в ванной. Он бросил одежду на раковину и резко съехал спиной по холодной стене, закрыв глаза. Сердце всё ещё отбивало бешеный ритм, дыхание никак не хотело восстанавливаться, а в голове кружили хаотичные мысли. Через силу заставив себя встать, на шатающихся ногах вожатый поплёлся к душу и, встав под его струи, постарался собрать ворох своих мыслей в нечто единое: — Хорошо, что они в целом не допускают мысли о том, что является правдой. И, быть может, в таком случае подозрения касаемо Яньлинь здесь даже на руку, но всё же… Где пропадала она? Почему её тоже не было? Это странно. А если… Если кто-то всё-таки узнает? Что с нами будет тогда? Тревожность с лёгкостью подкидывала страшные картинки вероятных последствий: от самых безобидных, вроде отправки из лагеря домой, к более серьёзным, вроде исключения из вуза или комсомола. И, в итоге, воображение двигалось к последствиям совсем уж ужасающим, — статья о хулиганстве, что направит прямиком к холоду, голоду и суровой жизни на исправительных работах. А ещё страшнее Цзюню стало, когда он представил на этих самых работах не себя, а Чжэханя. Руки зачесались, начали зудеть, покалывать в неистовом желании снова оказаться в кипящей воде. Не думая ни о чём и не контролируя свои действия, Цзюнь потянулся было к вентилю, но резко одёрнул себя и пару раз ударил ладонями по лицу, чтобы вновь прийти в чувство. Что он творит? Как бы он смотрел в глаза Чжэханю после такого? Что бы Чжэхань о себе подумал, если бы вечером, после всего, что между ними случилось в беседке, увидел не улыбку на лице Цзюня, а ненавистные красные разводы на руках? Чжэхань бы возненавидел себя, а Цзюнь этого вовек не допустит. Вожатый тряхнул головой, пытаясь отогнать навязчивые мысли, и сжал руки в кулаки до белых костяшек, дабы избежать соблазна опять изувечить себя. Так мыться было неудобно, зато всё точно было под контролем. Наконец выйдя к ребятам из ванной, Цзюнь постарался вести себя, как обычно. Малыши не должны были заметить всех тревог, что таились у него внутри. Он бросил взгляд на совожатую: Лихуа всё ещё смотрела на него с недовольным выражением лица, но старалась скрыть это. Разногласия среди вожатых уж точно должны были остаться неизвестными для подопечных. И Лихуа, как и Цзюнь, это прекрасно понимала. Далее начался настоящий марафон для Цзюня. Он пересёк огромную территорию лагеря вдоль и поперёк, передавая ребят из пятого отряда на попечение руководителей самых разнообразных кружков. Садоводство, изобразительные искусства, плавание… — Какие мои ребята разносторонние, — смеясь, думал про себя Цзюнь, — умницы-детишки, да вот только с этим всем не набегаешься. О том, что детей потом ещё нужно было вести обратно, думать было практически физически больно. И от усталости вожатый даже не сразу понял, что по какой-то магической иронии судьбы последним пунктом в его сегодняшнем «путешествии в мире хобби пятого отряда» оказался инженерный кружок. Тот самый кружок, с которого начался их с Чжэханем самый главный разговор. Тот самый кружок, после упоминания которого с уст Цзюня слетело самое искреннее признание в его жизни. Цзюнь плюхнулся на табуретку и даже помахал в приветствии Ван Ибо, который, конечно же, был здесь. Ибо, кажется, удивился от того, что Цзюнь его помнил, а потому немного замешкался, но потом расплылся в ответной приветственной улыбке. До Цзюня донёсся отрывок разговора: — Вожатый? Вы с ним знакомы? — спросил Ван Ибо какой-то парень, что собирал деталь вместе с ним. — А, друг Чжэханя, — послышалось в ответ, и оба инженера вернулись к своей работе. Дальше Цзюнь уже не слушал, да и сил на это у него особо не было. Убедившись, что дети из пятого отряда под пристальным контролем других взрослых, вожатый облегчённо выдохнул и выудил из кармана блокнот с ручкой, что всегда носил с собой. Для Цзюня, человека довольно интровертного, уже давно стало привычкой записывать свои мысли в дневник. Дома он исписал не одну тетрадь. Писал о разном: о впечатлениях за день, о природе за окном, о прочитанных книгах. Цзюнь даже стихи когда-то писать пробовал. Такие, под старину. Только вот получалось, как ему казалось, из рук вон плохо. А ещё Цзюнь писал о своих самых сокровенных чувствах и внутренних переживаниях. Писал долго, яростно, так, что порою иероглифы на строчках прыгали, а бумага становилась влажной из-за падавших на неё слёз. Но, излив душу своему немому собеседнику, Цзюнь тут же вырывал эти листы из общей тетради и сжигал их. То ли из-за страха перед другими, то ли из-за страха перед самим собой. В «Журавль» Цзюнь решил не брать никаких блокнотов. Он же приехал сюда лечиться от своей «болезни», и вряд ли написание подобных пассажей могло лечению поспособствовать. Но, по воле самой судьбы, в руках у него всё-таки оказался новый блокнот. Ещё до заезда пионеров, во время обучения, всем вожатым выдали небольшие блокноты для заметок по будущим отрядам. Блокноты все одинаковые, как под копирку: простенькие, скучные, синие, а бумага тонкая, хлипкая, точно газетная. Зато огромная, пылающая красным знаменем звезда на последней странице была изображена так искусно, будто её на выставку каких-нибудь коммунистических символов собирались отправить. Так Цзюнь и вернулся к своей привычке делать записи. Но поклялся себе, — никаких чувств, метаний, исканий. Только записи по делу. Хотя, с появлением Чжэханя придерживаться этого правила стало очень и очень сложно. Цзюнь сразу же пролистал блокнот на последнюю страницу и с теплотой посмотрел на звезду. Улыбнулся сам себе и провёл по картинке пальцами. Он знал, что у него звезда была особенной, не такой, как у других вожатых. У него звезда была другая. Его любимая, единственная, неповторимая звезда. Цзюнь очень хорошо помнил тот день, когда совершил, наверное, единственную диверсию в своей жизни, поправ партийный знак звезды. Он тогда сидел в зрительном зале и писал планы для спектакля, сортировал роли, выписывал какие-то реплики. — А-Жань — выучить речь Лэй Фэна, которую тот произносил во время принятия в пионерию. — А-Ян — поработать над интонацией и темпом речи. — Сяомин — проверить разработки костюмов. От имён кружилась голова, а от дел, которых ещё было невпроворот, хотелось плакать, если не выть. Цзюнь понимал, что спектакль был откровенно сырым и неготовым, но, в то же время, просто не представлял, за что ему хвататься. Проблем было слишком много, а сил, чтобы их решать, не было совсем. Он в отчаянии поднял уставший взгляд на сцену и почувствовал, как внутри что-то сворачивается узлом нежных эмоций. Чжэхань стоял на стремянке, видимо, полностью позабыв про свой неудачный опыт с разбитыми гирляндами, и солнечно, так, как только он один на всём свете умел, улыбался. Чжэхань пытался прикрепить алые звёзды к кулисам занавеса и что-то бурно обсуждал с Сяо Чжанем, который, кажется, давал консультацию относительно лучшего «дизайнерского» решения по поводу расположения бумажных звёзд. Но для Цзюня тогда эти звёзды совсем не были связаны с партией или коммунизмом. Почему-то вожатый подумал, что они так подходят самому Чжэханю. Чжэхань ведь тоже такой, как звёзды: светлый, сияющий, недосягаемый. Да и фамилия у него по-настоящему звёздная. Цзюнь удивился своим мыслям, но, перевернув блокнот на последнюю страницу, вывел иероглиф любимой фамилии прямо на алой звезде. Весь «вредительский акт» занял всего секунду: Цзюнь почувствовал себя так, словно у него с кожи резко сорвали пластырь, и потому даже не успел толком испугаться. Немного отойдя от шока, вожатый рассмотрел получившееся «произведение каллиграфии» и печально вздохнул, — пропустил одну черту в иероглифе от волнения. Но хотя бы читаемо. От вида своего пусть неуклюжего и далеко не идеально написанного иероглифа у Цзюня на душе потеплело, и он невольно подумал, что, кажется, написал этот иероглиф не просто на бумаге, а ещё где-то на сердце. В метафорическом смысле. Вожатый вернулся в начало блокнота и стал вымученно перечитывать уже составленные для труппы и помощников обязанности: — А-Сян и А-Лин — отрепетировать стихотворение о родине. — Чжань — одолжить краски для разукрашивания декораций. А потом его пронзила очередная абсурдная, но такая простая мысль: это — его блокнот, а, значит, смотреть его никто не будет. Судорожно сглотнув, Цзюнь продолжил совершать свою диверсию, пускаясь во все тяжкие, — терять всё равно было нечего. Он аккуратно вывел иероглиф «звезда», теперь стараясь быть предельно внимательным и не пропускать элементы. Закончив, Цзюнь сморщился и помотал головой: звучало уж слишком пафосно и как-то… Не близко, не по-родному. Не так, как хотелось бы. Цзюнь немного подумал и добавил слева иероглиф «маленький». Тихонько хихикнул получившемуся результату. Определённо, так было гораздо лучше. — Звёздочка — найти наконец подходящую роль.
