6
8 августа 2022 г., 13:27
***
Цзюнь вздохнул с упоением, вернувшись из воспоминаний о том, как когда-то сравнил Чжэханя со звездой и таким образом увековечил имя пионера в своём блокноте. Почему-то эта «звёздная» аналогия очень грела Цзюню душу. Вожатый бросил взгляд на малышей, что всё ещё с неподдельным интересом занимались своими инженерными делами под чутким наставничеством руководителей кружка. Процесс создания инженерных конструкций, очевидно, был в самом разгаре, а потому Цзюнь решил, что ему надо чем-то занять освободившееся от заботы об отряде время. Он нашёл в середине блокнота чистый лист и начал писать новую заметку: Сегодня я наконец нашёл в себе силы признаться А-Ханю. Вернее, это случилось спонтанно и неожиданно. Но, возможно, где-то в глубине души я морально готовился к этому, и тот самый момент в итоге настал. Я всё ещё не верю, что это чувство взаимно. Я не верю, что так бывает. Слишком сказочно и нереально. Так, как я бы не смел и представить даже в самых своих дерзких мечтах. Речная гладь рядом, покачивающаяся от лёгких порывов ветра лодка, пальцы А-Ханя на моей коже, его губы на моих губах. И в этот раз я сам поцеловал его. До сих пор не могу осознать это до конца. Как я решился? Как посмел? Невольно вспоминается наш первый поцелуй… Да, Цзюнь очень хорошо помнил тот вечер, после которого между ним и Чжэханем изменилось всё: пробежала искра, и самые первые, но такие сильные чувства явили себя в быстром, ещё как будто бы детском и нерешительном касании губ к губам. Тогда они сидели на каруселях, время от времени кружась на них в разные стороны и делясь друг с другом тайнами. Цзюнь всё ещё приходил в себя от неудавшегося намёка про Лун Яна, а Чжэхань уже начал рассказывать вожатому свою тайну. Пионер поведал Цзюню о тех произведениях, что играл в детстве, когда ходил в музыкальную школу. Чжэхань говорил, что придумывал для музыки всевозможные истории, переплетения судеб и нот, и во время игры картинки этих самых историй сами вставали перед глазами и магическим образом заставляли пальцы бегать по клавишам, то нежно их гладя, то с усилием нажимая. А ещё Цзюнь помнил, с какой горечью Чжэхань вспоминал о том, как когда-то давно его обозвали бездарностью и выдавили из музыкальной школы, заставив позабыть про инструмент навсегда. — Бесит просто неимоверно это лицемерие, — сплюнул Чжэхань, резко останавливая карусели и заглядывая Цзюню прямо в глаза, — поэтому, скажу, как есть. Тебе-то уж, Цзюнь-Цзюнь, точно скажу прямо. Хоть я и уверен, что тебе это не понравится. Ты же в партию и в её честность слепо веришь. Но я всё равно скажу: сынок какой-то очередной партийной шишки от нечего делать захотел на фортепиано побаловаться, а папаша отвалил денег, которых у него, конечно, немерено, и исполнил прихоть деточки. И тогда ко мне начали цепляться без повода, заваливать на экзаменах, чтобы освободить место для этого «новоиспечённого музыканта». Вот что произошло, Цзюнь-Цзюнь. Так я и остался за бортом, из-за чьего-то глупого каприза. Чжэхань отстранился от Цзюня дальше и вперил сердитый взгляд куда-то вдаль, за просторы поля, потерянного в одуванчиках. Видимо, готовился выслушать очередную лекцию о том, что можно говорить и что говорить нельзя, и почему. Но в ответ получил лишь тихое: — Я очень сожалею, что так случилось, А-Хань. Но их деньги — грязные, а вот твоя музыка — чистая. И справедливость обязательно восторжествует. Я думаю, что тебе стоит попробовать вернуться к инструменту. Ведь ты этого хочешь, я же вижу. Просто не бойся, и всё будет хорошо. А я тебя поддержу, — еле-еле слышно закончил Цзюнь, невольно смущаясь. Чжэхань же медленно, будто неверяще, повернулся к вожатому лицом. И Цзюнь нервно сглотнул, увидев ответный взгляд. Глаза пионера, с бегающими зрачками, смотрели удивлённо. Это был взгляд, стремящийся навстречу, донельзя громкий и как будто бы по-настоящему… Влюблённый. А вечером того же дня была дискотека, на которую ни Цзюнь, ни Чжэхань, конечно же, не пошли. В первую очередь, из-за дел, связанных со спектаклем, а во вторую — из-за отсутствия желания. На главной площади лагеря громыхала музыка, а они вдвоём сидели вдали ото всех, на лавочке, под кустом пышно цветущей сирени. Обсуждали сценарий и время от времени что-то записывали у Цзюня в блокноте, водя по бумаге пальцами. Пока этими самыми пальцами не столкнулись. — Ой… Прости, А-Хань, — Цзюнь поспешил скорее убрать свою руку, ведь от указательного пальца, который мимолётно задел Чжэхань, кажется, молния прошла по всему телу. Но Чжэхань вдруг прижал пальцы Цзюня к бумаге сильнее, полностью накрывая его ладонь своей. От этого действия Цзюнь, давясь то ли шоком, то ли испугом, то ли трепетом, тут же обернулся на пионера. — А-Хань… Что-то не так? Что-то случилось? Ты… Что делаешь? — голос у Цзюня дрожал, а внутри всё горело от ощущения тепла, что шло от ладони Чжэханя. Цзюнь беспокойно сглотнул: опять Чжэхань вызывал в нём приступ дурной «болезни», сам того не осознавая. Чжэхань же внимательно посмотрел Цзюню в глаза: — Я… Цзюнь-Цзюнь… Это… — пионер замялся и вдруг еле слышно охнул, в волнении облизнув губы, — я сам не знаю, Цзюнь-Цзюнь, ты… Цзюнь начинал не на шутку переживать, слушая эту несвязную речь: может, Чжэхань заболел, подхватил простуду и плохо себя чувствует? Тогда надо срочно сходить в медпункт! А может, Чжэханя кто-то обидел? И он хочет Цзюню выговориться? Или… Очередная догадка не успела сформироваться в разуме вожатого, ведь, казалось, планета взорвалась прямо у него на глазах, а земля под ногами раскололась, превратившись в облака, воздух и пустоту. Чжэхань осторожно прижался к губам Цзюня своими, крепко-крепко зажмурившись и сжимая руку вожатого ещё крепче. Полноценным поцелуем это сложно было назвать. Скорее, то было неумелое, неловкое прикосновение: быстрое, длившееся всего несколько секунд, но разорвавшее Цзюню сердце самыми непередаваемыми эмоциями. Ведь это был первый в его жизни поцелуй. Поцелуй с тем, кто ему по-настоящему нравился. Поцелуй, случившийся под кустами сирени, но так и не подаривший желанного просветления касаемо того, что же происходило с ними обоими. Чжэхань, отстранившись, тут же густо покраснел и смущённо улыбнулся, опустив взгляд куда-то вниз. А к Цзюню постепенно приходило понимание всей обречённости ситуации. Вожатый уже начал думать, что перегнул палку с той речью на каруселях, был слишком откровенен, слишком открыт, принял боль Чжэханя так близко, точно она была его собственной. И Чжэхань своим поцелуем поблагодарил за сочувствие. Или же, пионер всё же понял намёк про Лун Яна, но не подал виду и решил вот так вот над Цзюнем посмеяться? Цзюнь не знал, но факт оставался фактом: Чжэхань всё-таки попал под его пагубное влияние. Вожатого обуяло такое отвращение к себе, которого он, наверное, не испытывал никогда. Ведь случилось страшное. Случилось то, чего не должно было произойти. Голос против воли прозвучал слишком жёстко: — Ты это прекрати. Чжэхань, услышав эту короткую, но жестокую фразу, тут же на секунду застыл на месте. А потом резко подорвался и, закрывая лицо руками, бегом скрылся где-то за кустами сирени. — А-Хань! Размышлять над всем произошедшим и снова падать в заточение клетки из вины и отчаянья у Цзюня времени не было. Ноги затёкшие, уставшие, ноющие несли его по всей территории лагеря, в самые укромные его уголки. Но всё безуспешно. Чжэхань, стоило ему услышать тот отказ, как сквозь землю провалился. И в голове у Цзюня билась только одна мысль: отыскать, увидеть, убедиться, что всё хорошо. Найти живым, здоровым и с сияющими искрами в глазах. Нашёл. Там, где меньше всего предполагал обнаружить. Сидящим за фортепиано в тёмном кинозале, освещённом лишь блёклым светом. Прожектор светил прямо на неестественно прямую и вытянутую по струнке фигуру, что со всей душой и чувством касалась белых и чёрных клавиш инструмента, извлекая прекрасные, но такие тревожные звуки. У Цзюня перехватило дыхание. Цзюнь слушал и слушал, как заворожённый, стоя в дверях, так и не решаясь подойти, пока финальный аккорд мелодии не прозвучал. Чжэхань рвано выдохнул, то ли от переутомления, то ли от вложенных эмоциональных ресурсов, и повернулся к вожатому. Быстро, резко, за долю секунды. Бежать назад было поздно: теперь уж точно. Цзюнь был обязан что-то сказать, но понятия не имел, что именно. Однако, Чжэхань опередил его: — Это всё ты, Цзюнь-Цзюнь, — тихо проговорил пионер, но голос его звучал оглушающе громко в тишине зала, — сегодня своими словами, там, на каруселях, вернул мне музыку. А я совершил такую глупость. Прости. — Зачем? — выдавил из себя Цзюнь. — Хотел. Просто, понятно и до предельного ясно. «Хотел», а не должен был! Никак не должен был! Тревожные мысли били Цзюня молоточками по голове и не давали прийти в себя. — Прости, — вновь повторил Чжэхань, вставая с пуфика у фортепиано и уже порываясь удалиться из кинозала. Уходя, пионер случайно толкнул Цзюня в плечо, и тогда вожатого ударило осознанием. Если Чжэхань уйдёт сейчас, то он уйдёт навсегда. Страшно, больно, так, что невозможно представить. Однако, так же понятно и ясно, как это самое «хотел». Цзюнь схватил Чжэханя за запястье, не позволяя протиснуться к дверям. Цзюнь считал, что это он должен был извиняться. За то, что обидел, оттолкнув. За то, что отравил до такой степени, что они пришли к тому, к чему пришли. Вожатый судорожно вздохнул. Разглядев лицо Чжэханя вблизи, увидел, что в глазах у него стояли слёзы. Да и в голосе слышались они же. А как же этого Цзюнь не хотел. Да, Чжэханя он отравил, и здесь уже ничего не попишешь. Но Цзюнь ни за что не позволит Чжэханю возненавидеть самого себя. — Всё нормально, А-Хань. Мы же друзья. И, быть может, нет ничего плохого в том, чтобы поцеловать особенного друга. В тот самый момент они оба попали в ловушку, из которой, казалось, нигде не было видно выхода. Однако, выход из неё они всё же нашли: сегодня, в беседке, раскрыв свои настоящие чувства друг другу. Цзюнь наконец вернулся к записям. Я попал в страшную западню, ведь, только творя вредное и опасное, я могу чувствовать себя самим собой. Мне не хочется быть какой-то там марионеткой, каких сотни, под управлением невидимого, неуловимого, но такого сильного кукловода. Мне хочется быть самим собой. И я понял, что это возможно. А-Хань открыл мне на это глаза. Потому для меня встреча с ним стала благословением. А для него, наверное, встреча со мной стала проклятием. Не знаю, я ничего не знаю. Я уже давно ни в чём не уверен. Но всё это непонятное теряется в пыли, пока между нами обещанием стоят самые важные слова. Хотелось бы пронести их сквозь время. Хотелось бы, чтобы они остались между нами надолго. Навсегда, — смею ли так говорить? А-Хань вот искренне верит, что мы ещё встретимся на следующий год, и я отведаю санбэйцзи на его кухне. Но мне кажется, что всё, случившееся со мной за эту смену, — исключение из правил, сбой каких-то незримых законов планеты, так неожиданно подарившей счастье тому, кому вовек не суждено было его коснуться. Будто я на время поменялся судьбами с кем-то другим и вместо того, чтобы вернуть всё на свои места, отдать эту судьбу её законному владельцу, начал по-хозяйски пользоваться чужим счастьем. И вряд ли мироздание ошибается дважды. Лучше не надеяться зря, чтобы потом не было больно. Но я, конечно, сделаю всё, чтобы спасти, сохранить, не потерять. Всё, что в моих силах. Пока ты рядом и пока ты хочешь этого, А-Хань, я буду стоять до конца. Но даже если я уже никогда не увижу, просто знай, что я уже никогда не забуду. Цзюнь едва успел закончить записывать свои чувства, что принесли ему все события в беседке, когда увидел малышей из пятого отряда. Они со счастливыми улыбками на лицах подбежали к вожатому, хвастаясь маленькими самодельными роботами. Все роботы были разные: какие-то напоминали животных, какие-то — людей, а какие-то, скорее, инопланетян или мифических существ, коих точно не существовало в природе. — Да уж, ребята определённо провели время более продуктивно, чем я, — внимательно оглядев творения детей, подумал Цзюнь. — Цзюнь-гэ, мы кушать хотим! — малыши активно дёргали вожатого за рукав и использовали всю силу своих звонких голосов, чтобы привлечь его внимание, — скоро ужин? — А ну, успокойтесь! Не кричите! Скоро уже, скоро! Пойдём за другими ребятами в кружки, встретимся там с Лихуа, и все вместе двинемся к столовой. Я тоже, признаться, умираю с голоду. Цзюнь за сегодня потратил слишком много эмоциональных и физических сил. Однако, что-то подсказывало ему, что этот долгий день ещё не закончился. Когда пятый отряд с вожатыми наконец добрался до «спасительной» столовой, дети тут же застучали палочками. Лихуа тоже уткнулась в свою пиалу. Цзюню бы сделать то же самое. Ведь он даже нормально не пообедал из-за Чжэханя, а, вернее, из-за его нежного взгляда, что буквально приковывал к себе и не давал и крошки в рот взять. Но каково было удивление Цзюня от того, что и поужинать нормально у него не вышло тоже из-за Чжэханя. А, точнее, из-за его отсутствия на ужине, что очень сильно встревожило вожатого. Тогда лапша в кисло-сладком соусе ещё через силу шла в горло. Но, осознав, что в первом отряде помимо Чжэханя отсутствует ещё и Яньлинь, Цзюнь безвольно отложил палочки: кажется, и ужин сегодня отменяется. Он в бессилии закрыл лицо руками, как вдруг почувствовал, как сзади кто-то пихает его в лопатку. Цзюнь больно ударился о спинку стула, зато тут же вышел из оцепенения: — Ой, Цзюнь-гэ, прости, — виновато улыбнулся А-Жань, светя пустой пиалой, — я за добавкой пойду. Уж больно сегодня вкусно лапшу приготовили. У меня мама лапшу очень похоже делает. Сегодня лапша, как дома! Ура! Цзюнь удивлённо посмотрел на опустевшую миску ребёнка, — вот это у А-Жаня аппетит, лапшу как корова слизнула. А у Цзюня была ещё почти целая порция. — Молодец, А-Жань, что ты так хорошо кушаешь, — похвалил его Цзюнь, — вырастешь сильным. А-Жань от похвалы весь засветился, гордо поднял нос кверху и выпятил грудь вперёд: — А ты вот, Цзюнь-гэ, не молодец совсем. Ты плохо кушаешь. Тебя могут призраки забрать, помнишь? — Ты их отпугнёшь от меня, у тебя-то вон сколько мышц, — беззаботно шутил Цзюнь, даже не пытаясь отругать ребёнка за столь «неуважительное» по принятым меркам общение с вожатым. В целом, он уже привык к подобному и относился к малышам из пятого отряда, как к родным, — с А-Яном вместе отпугнёте. Он тоже уплетает за обе щеки. — Или Хань-гэ тебя спасёт. Он тоже кушает всегда хорошо, — А-Жань скоро огляделся вокруг себя и непонимающе протянул, — ой, а где Хань-гэ? Казалось, что этот лёгкий и весёлый разговор немного отвлёк Цзюня от тревожных мыслей, но он же его в эти тревожные мысли и вернул: — Задерживается на общественно полезных работах. Иди уже скорее, А-Жань, а то все порции разберут. Однако, Цзюнь совсем не был уверен, что Чжэхань пропадает именно там. Их совместное отсутствие с Яньлинь и замена Вэньцянь её совожатым на время ужина говорили только об одном: — На ковре, значит, — нервно теребя воротник рубашки, думал Цзюнь, — отчитываются за то, что пропадали во время тихого часа. Не ожидал, что всё так затянется… Что всё будет так серьёзно. Неужели Вэньцянь довела это до руководства? И нужны ей эти проблемы? За этими неспокойными мыслями и прошёл ужин, к которому, к слову, Цзюнь так и не сумел полноценно притронуться. Последним же испытанием на сегодня для вожатого стала вечерняя дополнительная репетиция особо плохих и провальных сцен в спектакле. Дети, как и он сам, уже еле стояли на ногах, и, кажется, только мечтали побыстрее оказаться в постелях. Что же, в таком случае, они с Чжэханем смогут приберечь страшилку о духах аристократов из Цзянси на следующий раз. Репетиция проходила, как обычно, набирая темп, насколько это было возможно при полусонных актёрах. Ещё несколько раз услышав о столь желанной, видимо, для А-Жаня службе Китаю, Цзюнь даже перестал его исправлять. — Хоть на лоб ему наклеивай этот несчастный девиз, — не особо злясь на своего подопечного, подумал вожатый, — в такой важной вещи, как лозунг, точно ошибаться нельзя! Ещё один остроумный, как А-Хань, нашёлся. Тот тоже говорит, что галстуку цена — гроши. Когда Цзюнь вспомнил о Чжэхане, тревога снова противно кольнула сердце. Ведь Чжэханя не было ни на ужине, ни на репетиции. Цзюнь очень сильно переживал по этому поводу, но пытался не подавать виду. Хоть вожатый и знал, почему Чжэхань отсутствует и в чём именно его уличает Вэньцянь, в голове всё равно витали совсем нереальные теории, вроде того, что о них узнали, а Чжэхань там сейчас отчитывается один, принимая всю вину на себя. Время отбоя стремительно приближалось, и Цзюнь решил сворачивать репетицию, так и не дождавшись Чжэханя. Малыши облегчённо выдохнули, стоило худруку хлопнуть в ладоши и произнести столь желанное: «на сегодня достаточно». Далее нужно было уложить всех детей спать, проконтролировав, чтобы они приняли все необходимые ванные процедуры. Но Цзюнь просто не мог заставить себя это сделать. Он ужаснулся своим мыслям: ведь впервые его личные чувства подавили чувство ответственности и рабочие обязанности. Столкнувшись в вожатской с Лихуа, Цзюнь слёзно попросил, чуть ли не с земным поклоном: — Лихуа, пожалуйста, можешь тут всё закончить с ребятишками сегодня без меня? Мне очень нужно… — вожатый неуклюже запнулся. Он так сглупил, что даже не придумал причину для своего отгула! Кажется, волнение за Чжэханя перекрывало всё собой, но Цзюнь взял себя в руки и ляпнул первое, что пришло в голову, — поработать со сценарием. И попробовать пройтись по сцене, читая новые строки. Лихуа скептически его оглядела: казалось, она Цзюню совсем не поверила, и немая конфронтация между совожатыми всё ещё продолжалась. — Только не говори, что опять идёшь на гулянки, — зло процедила девушка, — это даже не тихий час, это — ночь! Ты подумай своей головой, Цзюнь! До отбоя меньше часа. Мы должны уложить детей, а потом и сами видеть десятый сон. — Я постараюсь успеть к отбою, — скороговоркой проговорил Цзюнь, проигнорировав все нападки со стороны Лихуа, — пожалуйста. Лихуа металась, хмуря брови и кусая губы. Всё же, с Цзюнем они были в хороших отношениях, но все эти его «сторонние увлечения» их заметно подпортили. Ведь в случае чего под раздачу помимо самого Цзюня, конечно, могли попасть и она сама, и их пятый отряд, за который они несут совместную ответственность. — Ладно, — всё-таки сдалась девушка, — иди, что уж теперь. Цзюнь от переизбытка чувств чуть было не воскликнул от радости и не обнял совожатую, но вовремя остановился. Сдержанно кивнул, поблагодарил и двинулся к выходу. На самом деле, вожатый собирался пройтись до корпуса, где заседали директор и старшие воспитатели. Там, как он думал, в тот момент находился Чжэхань. Цзюню сейчас просто жизненно необходимо было убедиться, что с пионером всё в порядке. Что его не отругают, не выдворят из лагеря, не накажут ни за что, ни про что. Цзюнь уже хотел было рвануть к директорскому корпусу, но какое-то внутреннее предчувствие заставило его оглянуться на окна корпуса пятого отряда. И тогда он заметил лицо Лихуа, что маячило за одним из них. Она смотрела пристально, вглядывалась вдаль, будто бы ища Цзюня глазами. Будто бы проверяя, действительно ли он пошёл туда, куда планировал. — Вот чёрт, — выругался вожатый про себя, — придётся потерять время и свернуть сначала в кинозал. Хотя бы для вида там немного посидеть. Только этого ещё не хватало! Тревога всё захватывала Цзюня в свои цепи, и, казалось, совсем не собиралась отпускать. По крайней мере, пока он не увидит Чжэханя. Но, всё же, стиснув зубы, Цзюнь отправился в кинозал. Выбора у него всё равно не было. Вожатый отворил двери и невольно ощутил какое-то чувство дежавю: тёмный кинозал, прожектор, пустота, любимая фигура в самом центре сцены, сидящая возле фортепиано и буравящая его пристальным взглядом. Только в этот раз взгляд тот был скорее любовным, чем встревоженным. А ещё, Цзюнь решился подойти первым. — А-Хань, — он стремительно приближался к Чжэханю, пробираясь сквозь ряды кресел и взбираясь на сцену, — как ты здесь оказался? Почему тебя так долго не было? — Отчитывали, — тихо проговорил Чжэхань, подтвердив догадки Цзюня. Вожатый видел, что в пионере буквально закипала ярость. — Надеюсь, ничего страшного? — мягко и спокойно, чтобы не задеть за живое, предположил Цзюнь. — Да ничего такого, — пробормотал Чжэхань в ответ, — но в этот раз что-то новенькое выдумали. Сказали, что я тут, видите ли, развратом занимаюсь! Представляешь, Яньлинь тоже с тихого часа пропала! Но я-то тут при чём! Так они предположили, что я… Что мы с ней… У Чжэханя даже язык не поворачивался произнести вслух то, в чём его обвинили: то ли это скромность так неожиданно в нём взыграла, то ли он стеснялся сказать это именно Цзюню. И, почему-то, Цзюнь склонялся ко второму варианту. — Нужна она мне, Яньлинь эта! — Чжэхань всё-таки взорвался, дав волю своим эмоциям. Нажал пальцами на клавиши, взяв какой-то громкий, бушующий силой аккорд, — шляется непонятно, где, а виноват я! Нет, ты представляешь, Вэньцянь меня ещё и инициатором этого действа, которого даже не было, выставила! А я думал, мы с моей вожатой в ладах! Сказали, что, если подобное повторится, выдворят из лагеря… А пока вот, «радуйтесь, предупреждением отделаетесь». Чжэхань исказил голос и скривил лицо, пародируя речь и мимику директора. И так это получилось похоже, что Цзюнь едва сдержался, чтобы не засмеяться. — Ну всё, всё, А-Хань, — Цзюнь, сам не понимая, что делает, положил руки пионеру на плечи и осторожно огладил их, будто бы стряхивая остатки злобы, — ты, главное, успокойся. Всё прошло. А они, как всегда: отругали и позабыли. Неприятно, конечно, но все эти разговоры пустые. Цзюнь искренне радовался тому, что всё обошлось малой кровью. Ведь в своей голове он уже успел сочинить самые худшие сценарии. Чжэхань улыбнулся в ответ, заметно присмирев и сгладив своё свирепое негодование, и тут же притянул Цзюня к себе ближе. Цзюнь, явно не ожидавший подобного действия, чуть ли не рухнул к Чжэханю в объятия. — Эй, ты чего? — вожатый смутился, ведь теперь получалось, что он сидел у Чжэханя на коленях. Пионер озорно ухмыльнулся: — Просто хочу тебя обнять. — И я тоже, тоже очень хочу тебя обнять, — хотелось ответить Цзюню, но он лишь смолчал. Тем не менее, остался сидеть в столь двусмысленной позе, всеми силами стараясь не замечать пожар, что разгорался внутри от соприкосновения, пусть и через ткань, в столь интимных местах. Цзюнь сцепил свои руки, тем самым заключая в кольцо шею Чжэханя. Чжэхань же, тяжело вздохнув и тут же удобно устроив свой подбородок у Цзюня на плече, продолжил сокрушаться: — Вот так вот. Опять всыпали мне по первое число. И я даже к тебе на репетицию не успел, Цзюнь-Цзюнь. Так помочь хотел, но не успел. Как с Яньлинь вышли от директора, на часы посмотрели, так сразу и поняли: опоздали. Она сказала, что пойдёт в отряд спать. Не будет перед тобой ночью появляться, а то, мало ли, что ты о ней подумаешь. — Так и сказала? — невольно прыснул Цзюнь. — Ага, — веселился Чжэхань, — попросила за неё извиниться перед тобой за пропуск репетиции. Ну а мне-то чего терять? У меня репутация и так ни к чёрту, вот я и пришёл к тебе попрощаться. А ты уже с малышами в отряд направился. Хорошо, что мы не разминулись, а то обидно было бы. Кстати, а почему ты вернулся сюда? Ты же сейчас должен укладывать команду сорванцов в кровати… — Я тебя искал, — честно признался Цзюнь, легонько касаясь пальцами волос Чжэханя, — волновался, что с тобой что-то случилось. Чжэхань, услышав такие откровения, к которым со стороны Цзюня он, очевидно, ещё не привык, на несколько секунд в смущении отвёл взгляд и пробормотал что-то вроде «как мило с твоей стороны». Сместив подбородок куда-то вправо с плеча, уткнулся Цзюню носом в шею. Вдохнул пару раз, вызывая внутри вожатого волны искрящего, до боли зудящего, щекотного желания, и поцеловал. Коротко, быстро, но оставив на коже влажный след. И Цзюнь, задохнувшись, выгнулся от этого прикосновения. — Ой, прости, тебе неприятно? Когда я тебя сюда… Целую? Самое страшное, что приятно было. Очень приятно. Так приятно, как Цзюнь ранее никогда не ощущал. Захотелось поцеловать в ответ, захотелось коснуться, приблизиться. Да, они проявляли нежность по отношению друг к другу не впервые. Да, Цзюнь порой ощущал даже нечто большее, чем просто нежность. Взять, к примеру, его чувства от «взрослого» поцелуя в беседке. Но вот такая реакция души и тела определённо была в новинку. И это новое чувство всё ещё пугало Цзюня своей неизвестностью, а потому он решил отстраниться, чтобы не совершать того, что может выйти из-под контроля: — Приятно, А-Хань. Но сейчас не лучшее время, — Цзюнь убрал руки, что обвивали шею пионера, и встал на ноги. — Почему же? Мы одни, в кинозале никого нет… — По-хорошему, нам уже пора возвращаться. Тебе — в отряд, а мне — в вожатскую. Вот-вот прозвучит горн на отбой. — Не скажи, — запротестовал Чжэхань, поднимаясь вслед за Цзюнем и качая головой в отрицании, — уверен, ты даже не поел, как следует, за ужином. — С чего это ты взял? — С того, что детишки тебя всегда отвлекают. И с того, что ты слишком любишь… Подумать. Но я об этом позаботился, — пионер рванул куда-то к креслам, — у нас сегодня будет поздний ужин. Цзюнь постарался сфокусировать взгляд на обёртке, которой Чжэхань с таким энтузиазмом тряс перед своим носом. Ночью зрение у Цзюня садилось ещё больше, а потому для этого пришлось приложить немало сил: — Булочки? Откуда? — Встретился с Ван Ибо в отряде, пока тот ещё не ускакал в инженерный кружок. Ну и попросил его занести что-нибудь из столовки и положить к директорскому корпусу на лавочку. Сразу понял, что на ужин попасть не удастся. Они же любят мыслью по древу растекаться, сапоги носить и шапку. Но тут только одна булочка, Цзюнь-Цзюнь. Разделим пополам. Иди сюда. Цзюнь послушно приблизился, — всё же, есть очень хотелось, а в компании Чжэханя трапеза обещала быть особенно приятной. Цзюнь приземлился на кресло рядом с Чжэханем, пока тот со всей аккуратностью и прилежностью разламывал булку на две половины. — Тьфу ты, криво, как всегда, — рассмеялся Чжэхань, — ну я по-другому и не умею. Держи, тебе побольше. Цзюнь принял в руки «подарок от шефа» из столовой, и в нос тут же ударил пьянящий, яркий запах выпечки. Чжэхань же уже кусал булочку со всем наслаждением, облизывая губы в попытках стереть с них капельки начинки. И почему Цзюнь вообще обратил на это внимание? Осознание того, на что вожатый смотрит или даже, как бы грешно это ни звучало, пялится, резко ударило его, точно под дых, и он, лишь бы отвлечься, спросил: — А с чем булочка? — Не знаю, — жуя, невнятно пробормотал Чжэхань, — кажется, бобы или фасоль… И ещё что-то… Лотос! Да, точно, семена лотоса. Цзюнь, услышав такой набор, поразился: кто вообще мог додуматься до такого кулинарного творения в пионерском лагере? Может, у повара в семье была свадьба, и он решил сэкономить на своём труде и принёс остатки выпечки сюда? Но, так или иначе, это было забавно. Вожатый наконец сделал первый укус, но только лишь для того, чтобы поперхнуться. — Цзюнь-Цзюнь, ты принял дар из моих рук, значит, согласен, — хохотнул Чжэхань, начиная легонько стучать Цзюня по спине, — остальное пришлю позже. — Ещё скажи, что со сватами пришлёшь, — наконец, прокашлявшись от попавшего не в то горло кусочка, неразборчиво проговорил Цзюнь. Чжэхань тем временем с прежним волнением продолжал бить его кулаком по спине. — А что? Со сватами, прямо в Чэнду, всё, как надо. Всё по красоте будет, не переживай, — Чжэхань, широко улыбаясь и пытаясь сдержать так и рвущиеся наружу смешки, пытался говорить серьёзно. — Прекрати нести чушь, А-Хань, — Цзюнь невольно поддавался этому приподнятому настроению и чувствовал, как тёплая улыбка трогает и его губы тоже, — и оставь в покое мою спину, ты мне так синяк набьёшь. Дай мне уже поесть нормально. — Ладно-ладно, — сдался Чжэхань, убирая руки и в примирительном жесте выставляя их перед собой, будто бы показывая, что они больше не делают ничего предосудительного и не мешают Цзюню есть. Вожатый доедал свою часть булочки, и ему казалось, что это была самая вкусная еда в его жизни. То ли от почти полного голодания в течение целого дня, то ли от всего этого представления, в которое обернул их поздний ужин Чжэхань. Это было глупым и нелепым дурачеством, но, в то же время, Цзюнь не мог не признать, что в этом было также что-то трогательное и милое. — Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань, повернувшись к Цзюню, позвал его, — у тебя на лице начинка осталась. — Где? — Цзюнь тут же встрепенулся, поднося руку к лицу и не желая выглядеть неопрятно. — Вот тут, у губы, — Чжэхань показал указательным пальцем на испачканное место. Салфеток, чтобы вытереть рот нормально, у них не было, и Цзюнь невольно поразился, что понял это только сейчас. С его-то любовью к чистоте есть вот в таких вот «походных» условиях было совершенно неприемлемо. Однако, с Чжэханем рядом он, кажется, забывал и об этом. Полежал сегодня на устряпанном полу в беседке и съел булочку грязными руками… Вот уж правда, Цзюнь раньше и представить не мог, что способен на такое. — Всё? — вожатый сомкнул и смял губы, сжав их пару раз, и облизнул языком вокруг. Ответа сразу дождаться не удалось: Чжэхань, кажется, застрял где-то в своих мыслях, так и не отрывая взгляда от Цзюня. Вожатый даже немного смутился от такого внимательного «изучения» его лица, а, вернее, одной его части, что недавно была вся в начинке. Он позвал Чжэханя ещё раз: — А-Хань? — Да, всё… То есть, нет, кажется… Не знаю… — Так да или нет? Что-то не так? — Цзюнь, конечно, мог предположить, что именно было «не так». Всё же, сам недавно так же зачарованно смотрел на губы пионера, но почему-то не верилось, что Чжэхань ощущает то же самое. Чжэхань же, будто совсем не обращая внимания на все прозвучавшие вопросы, тихо-тихо, почти на грани шёпота, выдал: — Можно тебя поцеловать? Мурашки пробежали у Цзюня по позвоночнику: как же сильно ему самому этого хотелось. Но на душе всё равно скребли кошки. Всеми силами вожатый пытался отогнать навязчивые страхи. Признание Чжэханя и такое трепетное «так, как никого никогда не любил» эхом отдались у Цзюня в голове и заставили его вырвать из привычных сетей, напоминающих колючую проволоку, новую, недавно открытую мысль: — Он ведь тоже… Тоже любит. Видимо, внутренние метания заняли у Цзюня слишком много времени: краем глаза он заметил, как Чжэхань начал медленно отдаляться, за лёгкой улыбкой скрывая горькое разочарование. Цзюнь, спохватившись и схватив Чжэханя за плечи, остановил его. Пионер, очевидно, не ожидавший столь резкого движения, широко распахнул глаза и даже не закрыл их, когда Цзюнь ткнулся губами ему в губы. Пары секунд хватило, чтобы всё осознать и немного расслабиться. Чжэхань поднёс руки к лицу Цзюня и устроил свои ладони на его щеках, явно желая подарить губами ещё больше ласки, а не ограничиваться мимолётным прикосновением. И Цзюнь это прекрасно ощущал, и потому, зажмурив глаза сильнее, ещё ближе придвинулся к Чжэханю, больно упираясь рёбрами в подлокотник кресла. В голове была пустота, и эта пустота Цзюню нравилась. Благодаря ей, он был готов продолжить. Был готов целовать и целовать, позабыв обо всём: о страхах, о времени, о том, где они находятся, о том, кем вообще являются… Обо всём забыть. Забыть так, чтобы остались только их прикосновения, только их губы, только их чувства. Цзюнь ощутил, как к нему возвращается то неведомое и неисследованное, то, что он впервые почувствовал, когда Чжэхань поцеловал его в шею. Но не успело оно появиться, как тут же пропало в непростительно громком звуке, что разнёсся по всему лагерю: горн оповещал об отбое. Оба резко отстранились, но, не в силах отвернуться, уставились друг другу в глаза. Цзюнь всё же пересилил себя и уже порывался встать, как вдруг мягкое, но крепкое и цепкое прикосновение остановило его, — Чжэхань сжал Цзюню запястье: — Цзюнь-Цзюнь… А, может, ничего не случится, если мы… Останемся здесь подольше?
