7
10 августа 2022 г., 14:04
***
Яркие лучи солнца нещадно одаривали посетителей пляжа своим обжигающим теплом. Обычно пионеры ходили купаться на речку ранним утром, дабы не застать жару, и этот поход не стал исключением. Однако, ранние подъёмы мало спасали: лето показывало себя во всей красе, заставляя вожатых и их отряды с тяжестью выдыхать вязкий, тёплый, как парное молоко, воздух. Обмахиваться кепками и полотенцами, как веерами, и на всех парах бежать охлаждаться в воду. Для Цзюня же походы на пляж всегда были сродни ужасной пытке, ведь опасностей для его подопечных становилось только больше. Вожатый тяжело вздохнул, медленно заходя в воду по щиколотки. В воде следить за детьми было удобнее, и, в случае чего, он мог быстрее прийти на подмогу. Вокруг пятого отряда тем временем царила суматоха. А-Лин и А-Сян играли в ладошки, разбрызгивая капли свежей речной воды во все стороны. А-Ян и А-Жань копошились в воде в попытках плавать, не отрываясь ото дна ногами. Они также изредка пытались потопить друг друга, за что получали грозный взгляд Цзюня, и тут же снова становились невинными мальчиками-зайчиками. Лихуа же сидела на вышке и следила за всем происходящим через бинокль: Цзюнь знал, что совожатая очень любила это место, а потому зачастую уступал ей этот «драгоценный пост». — А-Жань, ты водишь! — Нет, ты! — Эй, вы, перестаньте драться и бегать тут, мешаетесь! — наперебой верещали девчонки. — Это вы перестаньте путаться под ногами! — огрызнулись мальчишки в ответ. Стоило этим словам прозвучать, как тут же послышались крики и всплески воды. Цзюнь поднял руку, чтобы дунуть в свисток, висящий у него на шее, и влепить уже наконец этим двум неугомонным по замечанию, чтобы сидели на берегу и знали, что случается, если нарушать правила. Но вдруг кто-то сзади резко обхватил вожатого за плечи. Цзюнь ойкнул, а рука безвольно опустилась, — кажется, кто-то спас А-Яна и А-Жаня от небесной кары: — Цзюнь-Цзюнь, что ты так пугаешься! Это же я, — Чжэхань повернулся к Цзюню лицом, как всегда, сияя улыбкой во все тридцать два зуба. — Привет, А-Хань, — поздоровался Цзюнь, легонько похлопав Чжэханя по плечу, — как ты здесь оказался? Ты разве не должен быть сейчас на общественно полезных работах? Что вы обычно делаете с утра… Подметания, помощь в столовой после завтрака? — Сегодня слишком жарко, все работы отменили. Поэтому, первый отряд тоже пришёл купаться! — пионер кивнул в сторону полотенец, где сидели его соотрядники. Яньлинь, Сяомин и другие девочки, которых Цзюнь не знал, а, быть может, даже просто не помнил, манерно развалились под зонтиками и мазались какими-то кремами. Неподалёку Ван Ибо строил какую-то крепость из песка: что же, очень интересный материал для очередной инженерной модели. — Нет, ну жара сегодня — просто ужас! — со всем страданием изнывал Чжэхань, — не понимаю, что ты тут у самого берега стоишь, Цзюнь-Цзюнь. Так ещё и одетый полностью. Поплескался бы лучше со своими ребятишками. Я вот иду нырять, и тебе советую! Цзюнь и сказать ничего не успел: только ахнуть от неожиданности. Чжэхань резко сбросил с себя рубашку и шорты, оставив их лежать прямо рядом с Цзюнем на песке, и бросился в воду. За несколько бросков руками быстро преодолел довольно большое расстояние и с громким бултыханием окунулся с головой. Восхищённые и поддерживающие восклицания малышей из пятого отряда и возмущённые крики Вэньцянь о том, что «команды купаться ещё не было, а ты опять лезешь вперёд паровоза» сопроводили столь эффектное появление. Чжэхань вынырнул из воды, забавно щурясь от солнца. Капли неровными потоками стекали по его коже, переливались сияющими бликами. Его волосы намокли и тут же начали бесконтрольно виться где-то у висков и затылка. И Цзюнь не мог не признать, что Чжэхань выглядел очень красиво и притягательно. Даже в какой-то мере… Соблазнительно. Но странная мысль тут же вкралась в голову вожатого и поставила собой в тупик: он должен был болезненно воспринять это наблюдение и корить себя за него. Но, почему-то, этого привычного чувства вины Цзюнь не ощущал. Ощущал лишь то, что такая красота была просто непозволительна, ведь она, как магнитом, тянула к себе. Чжэхань тем временем облегчённо выдохнул и наконец вернулся ближе к берегу. Подплыл к Цзюню и малышам, что были в зоне огороженного буйками лягушатника, и начал с интересом оглядывать носящихся туда-сюда ребят. — Как же круто, Хань-гэ! — глаза А-Жаня блестели восхищением, — ты так быстро плаваешь! А меня научишь? — Мы тоже хотим туда сплавать! За буйки, куда ты сейчас плавал, — поддержал друга А-Ян. — Обязательно сплаваете, как станете постарше. А пока, так уж и быть, могу дать вам пару эксклюзивных уроков плавания здесь. Вам далеко от своего вожатого отплывать нельзя, — Чжэхань игриво подмигнул Цзюню. Мальчишки заметно расстроились: оставаться в лягушатнике им совсем не хотелось. Однако, они всё равно согласились на то, что им предлагал Чжэхань. Хорошо научиться плавать, — это ли не мечта? Будут самыми сильными и спортивными в отряде, так ещё и сами потом смогут других ребят учить! Когда непрекращающееся щебетание детских голосов, что давило на виски, точно тяжеленные каменные плиты, начало немного отступать, Цзюнь осознал, что в лягушатнике вдруг стало гораздо спокойнее. Он взглянул на Чжэханя: тот поддерживал А-Яна где-то в районе живота, пока сам А-Ян пытался держаться на плаву. К тому же, Чжэхань ещё успевал что-то увлечённо рассказывать А-Жаню, который слушал, чуть ли не открыв рот. И тогда Цзюнь наконец-таки понял причину наступившей тишины: Чжэхань нашёл чем занять особо «деятельных», тем самым снова стараясь помочь с пятым отрядом. Снова стараясь сделать так, чтобы Цзюню было легче и проще. И от этого осознания на душе у Цзюня растеклось сладкое тепло, что даже заглушило собой эти странные предыдущие мысли о слишком спокойной реакции на восхищение телом Чжэханя. Лихуа оповестила в рупор о том, что малышам пора выходить на берег отдыхать: они уже пробыли в воде положенные двадцать минут. Девушка спустилась с вышки и встретила стройную шеренгу малышей у места, отведённого для отдыха пятого отряда. Усадила всё ещё резвящихся детей на полотенца, и только тогда Цзюнь облегчённо выдохнул. Всё-таки, на земле с ребятами могло случиться гораздо меньше неприятностей. Чжэхань тоже выбрался из лягушатника, поравнялся с Цзюнем, так и стоявшем лишь у самой кромки воды, у берега. Но вместо того, чтобы отправиться к своему отряду, схватил вожатого за руку где-то в районе локтя. Прикосновение мокрой кожи обожгло Цзюня, точно расплавленным металлом. Горло перехватило, и он бросил на Чжэханя быстрый, сканирующий взгляд. Улыбка на лице пионера всё ещё играла, волосы всё ещё были в беспорядке, а вода всё так же тягуче, будто облизывая кожу, стекала по рукам, ногам, животу, спине… И Цзюнь невольно подумал о том, каково это, проводить своими пальцами по той же коже, так же медленно и томно, как вода, проходиться по ней своими прикосновениями. Рука сама собой потянулась выше, в попытке приблизиться, но вдруг на Цзюня полетели капли, — Чжэхань усиленно тряс головой во все стороны, отгоняя влагу с прядей. Закончив, он обернулся на Цзюня и немного склонил голову, улыбаясь так, что стали видны ямочки на щеках. Это было очень завораживающее зрелище, будто бы само лето и само солнце коснулись Чжэханя где-то изнутри, и теперь он сам излучал тот самый солнечный свет и дарил то самое летнее тепло. Так это было волшебно, что Цзюнь даже забывал, как дышать. Но такая крамольная мысль всё равно закралась вожатому в голову: как жаль, что сам он не успел коснуться Чжэханя… — Спасибо, — отогнав наваждение, тихо проговорил Цзюнь. — За что? — За помощь с детьми. Ты мне правда очень помог. — Ой, пустяки, — беззаботно протянул Чжэхань, махнув рукой, — мне ничего не стоит. Да и вообще, у них есть потенциал! — Это хорошо. Пятый отряд вообще очень талантливый, — Цзюнь не упускал возможности лишний раз похвалить своих подопечных. Чжэхань кивнул в согласии и на какое-то время замолк, оглядывая Цзюня с ног до головы. Помялся немного, что-то обдумывая, и, наконец, выдал: — Цзюнь-Цзюнь, ну я не могу на тебя смотреть. Как тебе не жарко? Пойдём искупнёмся вместе! Ты за детьми следил, когда они купались. А на берегу сейчас Лихуа за ними пусть пока последит. Цзюнь на самом деле был не против зайти в воду: кажется, рубашка уже приросла к его телу из-за пота, а кожа нагрелась до состояния раскалённых углей. Вожатый посмотрел на зону, где расположился пятый отряд. Детишки, встав в длинный ряд и схватив друг друга за плечи, нестройно двигались по песку, качаясь в разные стороны. Лихуа, кажется, была «головой», и, имитируя настоящий драконий оскал, пыталась поймать А-Ина, что уворачивался от её рук всеми силами. Дети были увлечены игрой, как и, собственно, совожатая, что очень позабавило Цзюня. Он, быть может, и присоединился бы к всеобщему веселью, но точно не в этот раз. Окликнул девушку, и, когда та обернулась, бросил красноречивый взгляд на воду и преувеличенно быстро замахал рукой у своего лица, показывая всю степень того, как ему жарко. Лихуа кивнула, разрешая Цзюню искупаться, и снова постаралась схватить А-Ина куда-то за бок. Тот испуганно взвизгнул, уворачиваясь, и «драконье тело» стало шататься с ещё большей силой. — Пойдём, — наконец согласился Цзюнь и в совсем не привычной для себя манере, почти как Чжэхань, избавился от одежды: просто кинул её на песок. Пересекая лягушатник с Чжэханем рядом, Цзюнь бросил на берег быстрый взгляд, и почему-то картинка их перепутанных шорт и рубашек, что так неряшливо покоились на пересечении песка и речной глади, въелась ему в голову каким-то неутихающе ярким образом. Вода приятно ласкала кожу, смывая остатки жары и крупицы пыли, и от наслаждения Цзюнь прикрыл глаза. С губ невольно сорвалось: — Как же хорошо… — Это точно, — Чжэхань не мог не согласиться, — в такую жару только речка и будет спасением. Пионер проплыл вокруг Цзюня пару кругов, но вот самому Цзюню плыть почему-то совсем не хотелось. Он просто стоял в воде, лишь изредка погружаясь поглубже, чтобы одарить прохладой ключицы и плечи. Чжэхань же снова пропал под водой на некоторое время и потом резко вынырнул прямо возле вожатого, тут же заглядывая ему в глаза снизу вверх. У Цзюня ухнуло сердце, а Чжэхань неожиданно спросил: — Ты был когда-нибудь у того камня, Цзюнь-Цзюнь? — пионер указал пальцем куда-то вправо, где на поверхности воды виднелся большой, с выступами неровной формы, тёмный булыжник, — там вода, кажется, даже чище, чем здесь. И прохладнее. Камень не даёт речной грязи проникнуть. — Не был, — Цзюнь помотал головой, — обычно, когда я купаюсь, я ограничиваюсь лягушатником. — Не умеешь плавать? — шутливо усмехнулся Чжэхань, — могу научить. — Детишки не позволяют, — устало вздохнул Цзюнь, — а то ты не знаешь. Всё я умею. Хоть плавать он и умел, Цзюнь всё равно вдруг подумал, что был бы совсем не против таких уроков, где Чжэхань смог бы чаще касаться его. Мысли, такие трепещущие и непривычно лёгкие, снова посетили вожатого, и он, сам того не ожидая, произнёс: — Пойдём к этому камню. Чжэхань удивлённо посмотрел на Цзюня: видимо, никак не думал, что его опередят с приглашением. Однако, быстро сориентировался и, утвердительно хмыкнув, побрёл по дну в сторону возвышающегося камня. Цзюнь последовал за пионером, от нечего делать на ходу зарываясь пальцами ног в песок и пуская руками волны по воде. Дойдя до места, Чжэхань прислонился к камню спиной, расслабленно облокотившись: — Эх, нагрелся, — разочарованно произнёс он, — думал, ещё холодный. Цзюнь же коснулся камня рукой: не горячий, но, и, конечно, совсем не охлаждающий. Провёл пальцами по шероховатой поверхности, ощущая, как каменные срезы царапают кожу. Хотел что-то сказать Чжэханю, — кажется, чтобы узнать о планах их отряда после купания в речке, но все слова тут же застряли в горле. Цзюнь перевёл взгляд на неожиданно притихнувшего Чжэханя. Пионер как-то загнанно смотрел то Цзюню в лицо, то на его руку, что оглаживала камень, и, оказывается… Заключала Чжэханя в клетку между камнем за спиной и нависающим телом вожатого спереди. От такого вида Чжэханя Цзюня против воли обдало жаром, губы пересохли, а где-то внутри заклокотала пульсирующая дрожь. Это было плохо, неправильно! Это был очередной приступ «болезни»! Так почему же в тот момент Цзюнь совсем не ощущал себя… Больным? Сам не понимая, что творит, он медленно склонился над Чжэханем и осторожно, но требовательно, накрыл его губы своими. Почувствовал, как Чжэхань упирается спиной в камень сильнее, сжимая руки в кулаки и устраивая их по швам. Что-то непонятное и неведомое укрывало Цзюня с головой, как волна, что топила собой беспощадно, без единого шанса на спасение. Ведь Цзюнь даже позабыл об опасности: камень, хоть и скрывал их от чужих глаз, был таким себе прикрытием. А на пляже толпились дети, вожатые… В речке они купались тоже! А если кому-то ещё захочется сплавать к этому камню? Да и с вышки, если приглядеться, их наверняка можно было бы заметить! Но всё это оставалось позади, пока Цзюнь настойчиво углублял поцелуй, срывая капли речной воды со столь желанных губ. И тогда он наконец понял: всё происходящее было тем, к чему так стремилось сердце, стоило только увидеть сегодня купающегося Чжэханя впервые. И вожатый даже смог подобрать подходящее название этому чувству. И называлось оно понятно и просто: страсть. Руки сами собой скользнули Чжэханю по коже, пробежались по плечам и груди. Чжэхань как-то сдавленно вздохнул, но его дыхание растворилось в оглушающе звонком треске рупора, возвещавшем о том, что очередной промежуток для купания закончился. Какие-то отряды заходили в воду, какие-то оттуда выходили. Всё это только поднимало вероятность быть пойманными, но Цзюнь тихо, надломленным от всех переживаемых чувств голосом проговорил: — А-Хань… А, может, ничего не случится, если мы… Останемся здесь подольше? Чжэхань что-то невнятно промычал на выдохе, когда Цзюнь прижался губами к его шее, немного оттянув зубами смуглую кожу, что от загара, полученного в лагере, стала ещё темнее. Цзюнь оставил довольно глубокий поцелуй и ещё более весомо и ощутимо, чем ранее, коснулся рук пионера, его солнечного сплетения, талии, живота. Чжэхань со всей силы зажмурил глаза, прикусывая губы от каких-то только ему известных эмоций, а рука Цзюня опустилась ниже, задевая пальцами и оттягивая резинку на плавках Чжэханя. И в ушах тут же раздался его вздох, что показался Цзюню громче оповещений рупора и гомона на пляже. Что перекрыл собой все остальные звуки мира. Ведь он был протяжный, низкий и совершенно точно… Испуганный. Цзюнь резко поднялся с кровати, ощущая, как холодный пот стекает с него градом, а сердце колотится в непередаваемо бешеном ритме. Вожатый тут же вскочил на пол: ноги были негнущимися, ватными. Они совершенно не держали его. В голове тут же пронеслись все воспоминания прошедшего вечера: разделённая пополам фасолевая булочка, сладкие поцелуи в губы и в шею, предложение остаться в кинозале после отбоя и столь логичный и резонный отказ со стороны Цзюня: — Цзюнь-Цзюнь… А, может, ничего не случится, если мы… Останемся здесь подольше? Цзюнь задумчиво посмотрел на пальцы Чжэханя, что сжимали ему запястье, но, всё-таки, осторожно высвободил свою руку из плена: — А-Хань, мы не можем этого сделать, как бы сильно нам ни хотелось. Прозвучал горн. Наступил отбой. Уже ночь на дворе. Это очень опасно. Давай возвращаться. Чжэхань огорчённо кивнул, выдавливая из себя улыбку: — Ты прав, Цзюнь-Цзюнь. Просто я так не хочу с тобой расставаться. — Но мы встретимся завтра, А-Хань, — Цзюнь мягко коснулся щеки пионера, легонько её поглаживая, — завтра будем готовиться к лагерным спортивным соревнованиям. Поможешь мне с кричалками для пятого отряда. Не успеешь и соскучиться, как наступит утро, и мы увидимся вновь. — Точно увидимся? — Чжэхань смотрел Цзюню в глаза со всей нежностью. — Конечно, — уверенно подтвердил Цзюнь, — а теперь давай расходиться. Я и так уже провинился: обещал Лихуа вернуться до горна. — Хорошо, — тихо проговорил Чжэхань, вставая наконец с кресла и устало потягиваясь, будто бы скидывая с себя всю негу и недавнюю магию момента их с Цзюнем единения, — спокойной ночи, Цзюнь-Цзюнь. — Сладких снов, А-Хань. — И до скорой встречи, — весело бросил Чжэхань вслед, скрываясь за дверьми кинозала: для пущей предосторожности, они решили разойтись по отдельности. Чжэхань ушёл первым, а Цзюнь остался в помещении ещё на несколько минут. — До скорой встречи, звёздочка моя… — с щемящей тоской и безбрежной любовью Цзюнь прошептал любимое прозвище куда-то в пустоту. Резкий удар ладонью по лицу тут же вырвал вожатого из воспоминаний: щека загорелась огнём, а на коже точно остался красный след от пальцев. — Сволочь! — в голове не было ничего, что бы Цзюнь мог произнести по отношению к себе, кроме самых мерзких и противных ругательств. Как он посмел? Как вообще допустил мысли о подобном? И так он обращается со своим счастьем, что столь внезапно, но всеобъемлюще свалилось ему на голову? Так он его ценит? Цзюню бы дорожить, лелеять всей душой, беречь от боли того единственного во всём свете, кто понял его, признал, принял таким, какой он есть. Чжэхань подарил Цзюню своё сердце, а Цзюню лишь бы только… Осквернить даже самые чистые, самые целомудренные, самые невинные чувства, основанные на заботе и любви. Подпитанные манящими прикосновениями, нежными поцелуями и объятиями, но никак не… Так или иначе, и дня после признания не прошло, а разум вожатого уже заполнили грязь, тьма и уродство. Каким же никчёмным и ничего не стоящим Цзюнь тогда себя ощущал. Совсем не достойным такого светлого и такого хорошего, умеющего любить чисто и непошло, Чжэханя. Он-то сейчас сладко спал у себя в отряде, и ему точно снились приятные, добрые, благостные сны. Сны, пропитанные летом: голубым ясным небом и бешено расцветающей природой, удушающей духотой и легонько моросящим грибным дождиком. Сны, наполненные искренними улыбками лагерных друзей и трепетными касаниями одного особенного вожатого, где-то там, вдали ото всех. Чжэханю снилось лето. Но проблема была в том, что Цзюню снилась весна. — Как же я себя ненавижу… — наконец, мысли Цзюня стали складываться хоть в какие-то слова, помимо нецензурных, — монстр… Извращенец… Единственное, за что вожатый благодарил Небеса, так это за то, что они подарили ему мудрости и силы воли отказать Чжэханю сегодня в кинозале. Ведь Цзюнь бы себя точно не простил, если бы что-то пошло не так. Если бы он зашёл слишком далеко. Если бы причинил боль или даже… Как-то унизил. Цзюнь почувствовал, как глаза защипало от липкой влаги, но он всеми силами постарался сдержать слёзы. Задержал дыхание в тщетной попытке успокоиться и схватил очки, лежащие рядом на тумбочке. Нацепил их на нос: в случае чего, стёкла могли спрятать влажные глаза. К тому же, обзор сразу стал лучше. Взгляд вдруг зацепился за баночку, в которой покоились засушенные травы шалфея, и Цзюнь подумал, что чай с травами точно бы смог помочь ему хоть немного расслабиться. Дрожащими руками вожатый схватил кружку, что стояла на полке, и тихо-тихо, стараясь не скрипеть на уже изживших свой век деревянных досках, вышел из комнаты. Налить горячей воды. Заварить чай. Только и только для этого. Он прошёл мимо чайника, стоявшего на тумбочке в коридоре, и, ничего перед собой не видя, почти ничего не соображая, поставил воду на закипание. Оставалось сполоснуть кружку. Цзюнь вошёл в ванную, включил воду в раковине. Она тут же зашумела бурным потоком. В левой руке, что тряслась всё сильнее и сильнее, вожатый держал кружку, а правой аккуратно и медленно двинул вентиль в сторону кипятка. Ведь лучше помыть кружку в горячей воде, правильно? Так она будет чище. До боли знакомые движения, но в то же время такие далёкие. Они были оставлены Цзюнем там, в прошлом: до беседки, до слов любви, до нового обещания. Они были оставлены, но так или иначе возвращались в его жизнь. Наконец подставив кружку под струю воды, Цзюнь начал заворожённо наблюдать, как она наполняется кипятком. Вокруг уже вовсю кружил горячий пар, а зеркало, где толком было и не разглядеть отражения, такого осунувшегося и поникшего, запотело. Напор воды был достаточный, и потому хватило нескольких секунд, чтобы кружка наполнилась до краёв. Но Цзюнь не спешил убирать руку. Вода потекла по стенкам кружки, опаляя ему ладонь. Вожатый сдавленно зашипел и дёрнулся от режущей боли: слишком отвык. Отвык настолько, что пальцы левой руки безвольно разомкнулись, и кружка ударилась о далеко уже не белоснежную поверхность раковины, испещрённую сероватыми разводами. Ударилась со звенящим грохотом, разбиваясь на тысячи острых осколков. Цзюнь всё-таки еле слышно вскрикнул от боли: она отличалась от той, что дарила горячая вода. Вожатый постарался разглядеть свою покалеченную кипятком руку через запотевшие стёкла очков. В глаза тут же бросились узкие струйки тёплой крови, что мерно стекали по ладони: Цзюнь всё-таки умудрился порезаться осколками. Он тяжело вздохнул и выдернул окровавленные и ошпаренные пальцы, лишь только чтобы… — Прости, А-Хань, — мимолётная мысль пронеслась в голове искренним, полным скорби и терзания сожалением. И правая рука, вслед за левой, почувствовала на себе испепеляющие прикосновения горящей пламенем воды. — Как я мог так всё извратить… Как только мог, — обрывки каких-то неясных, мутных видений складывались у Цзюня в голове, перемешиваясь с отблесками мук и горечи, — на днях мы действительно ходили на речку. И действительно было очень жарко. А-Хань помогал малышам учиться плавать, а потом мы ходили к камню. Но только чтобы оглядеть его и тут же вернуться на пляж! Боль отрезвляла Цзюня, дарила ему столь желанное искупление, но, в то же время, подкидывала пугающие картинки недавно прошедшего сна. Сна, где он посмел желать большего. Сна, где он явил свою истинную падшую натуру. Явил её не перед Чжэханем, но явил её перед самим собой. А это, в какой-то мере, было даже страшнее: ведь сами себе люди порой могут быть слишком жестокими палачами. И Цзюнь назначил себе наказание, достойное преступления.
