8
12 августа 2022 г., 13:48
***
Цзюнь откровенно не понимал, зачем в лагере были нужны зарядки. Так ещё и каждое утро. Дети и вожатые выходили на центральную площадь ни свет ни заря. Из радиоприёмников тут же начинали разноситься приветственные речи и пожелания «доброго утра» со стороны руководства, что после сменялись какой-то ритмичной музыкой. Подразумевалось, что все присутствующие на таком «ежедневном ритуале» преисполнятся энергией для всех полезных дел, что им нужно будет совершить в течение дня. Однако, реальность очень сильно разнилась с планами. Все вокруг, от мала до велика, прикладывая все свои усилия, старались не клевать носом и хотя бы просто разлепить глаза ото сна. И это уже можно было назвать достижением. Кто-то мечтательно смотрел в сторону корпусов, желая вновь очутиться в столь уютной и тёплой постельке, а кто-то, изнывая от голода, «поедал» взглядом здание столовой. Но сегодня всё было иначе. Обитатели лагеря казались гораздо более оживлёнными, и такие резкие изменения, конечно, произошли неспроста. Этот день обещал быть особенным. Цзюнь впервые в своей жизни попал в «Журавль», но узнал от его «постоянных посетителей», вроде Чжэханя, что всевозможные спортивные соревнования являются неотъемлемой частью лагерной жизни. И их всегда с нетерпением ждут, хоть никакого азарта особо никто и не чувствует, ведь всегда побеждает «дружба». Цзюнь невольно вспоминал свою бытность пионером: в тех немногих лагерях, что он посетил за то время, тоже существовало подобное. И вот этот долгожданный «день спортивного праздника» настал. Однако, это было не единственной причиной неожиданно наступившего оживления. То самое оживление смешивалось с тревогой и волнением в сердце, наверное, каждого отдыхающего в «Журавле»: на эти спортивные соревнования, именно в этом году, должны были приехать какие-то высокопоставленные партийные работники, в ходе очередного рейда по проверке пионерских лагерей по всей стране. Помимо соревнований, конечно, что были скорее развлечением, их проверка должна была коснуться качества комнат, еды в столовой, организации, безопасности детей и всего прочего. Директор ходил по площади уже с самого утра, весь на взводе, ожидая приезда столь важных гостей. Видимо, прекрасно понимал, что, если что-то пойдёт не так, его могут сместить с, признаться, уже нагретого руководящего поста. Тем временем воспитатели подняли флаг лагеря и флаг КНР на флагштоки, что придало особенной торжественности сегодняшнему дню, который теперь точно был сравним с праздником. Цзюнь и Лихуа, как и остальные вожатые, пытались построить свой отряд в ровную шеренгу. За всем этим они и не заметили, как голос директора зазвучал из динамиков приёмников: — Доброе утро, дорогие дети, дорогие вожатые! Сегодня в нашем лагере ожидается важный день. Будьте внимательны и усердны на зарядке, разомните свои мышцы, как следует, ведь сегодня мы объявляем столь долгожданный день спорта! В этот раз наши соревнования будут посвящены пионерболу. Обсудите составы команд со своими вожатыми, сделайте самые лучшие кричалки и плакаты для болельщиков и покажите всё, что вы умеете! — И пустите столько пыли в глаза партработникам, сколько сможете, — невольно пронеслось в голове Цзюня. Вожатый, конечно, понимал, что в какой-то степени столь повышенное внимание к организации соревнований именно в эту смену было вызвано внезапно нахлынувшей проверкой. И выбор вида спорта, в котором ребятам предстояло соревноваться, тоже был довольно оправданным идеологически: в волейболе Китай сегодня совершенствовался, но всё равно немного отставал, особенно по сравнению с Японией. А пионербол, будучи прямым «наследником» волейбола, к тому же отражал идею «лучшего» развлечения для настоящего пионера, преданного коммунистическим идеалам. Не сказать, что Цзюнь не любил спорт или был против подобных соревнований. Ведь детям, особенно маленьким, до всей этой коммунистической подоплёки не было дела. Они искренне радовались возможности провести очередной день каникул весело, активно, рядом со своими друзьями. Возможно, и Цзюнь бы проникся царившей аурой всеобщего веселья, если бы его состояние после бессонной ночи, полной уничтожающей боли, не было таким подавленным. Естественно, в ту ночь после своего сна Цзюнь и глаза не сумел сомкнуть. Убрал осколки, обработал себе раны: благо, у вожатых была аптечка для первой помощи на случай экстренной ситуации, и идти в медпункт не пришлось. Со второй попытки вожатый всё-таки заварил себе кружечку шалфея и просидел всю ночь на кровати, тупо пялясь в потолок, попивая напиток маленькими глотками и думая о Чжэхане и своём к нему неподобающем отношении. Поэтому тот факт, что после всего перенесённого Цзюнь стоял сегодня вместе со всеми на площади, был самым настоящим чудом. Пока умывался с утра, посмотрелся в зеркало: красный след от удара пропал с щеки сам собой, что не могло не радовать. А вот с руками дело обстояло гораздо хуже: их украшали розоватые следы от ожогов. Так ещё и эти пластыри, что тут и там были наклеены на кисти левой руки и скрывали от чужих глаз довольно глубокие линии порезов... Цзюнь всеми силами старался держать руки в карманах, практически не вынимая, а если и вынимая, то тут же сцепляя их и заводя за спину. А ещё, он со страхом ждал появления на площади старших отрядов. По понятной причине. Пока на площади собрались только отряды помладше, — всё-таки, на их построение требовалось гораздо больше времени. Цзюнь бросил взгляд на детишек из пятого отряда и обрадовался, что они не разделяли его поникшего настроения, а все светились энтузиазмом и радостью. А ещё, были полностью готовы броситься в бой. А-Жань и А-Ян, казалось, вот-вот зажгут сигнальные костры со всех сторон, ведь они со всем остервенением и блеском в глазах смотрели на своих главных сегодняшних соперников: шестой отряд во главе с Лю Хайкуанем и Ван Чжочэном. Вожатые их «спортивных оппонентов» о чём-то оживлённо между собой переговаривались, раз от раза поглядывая на детей. Чжочэн старался казаться серьёзным и постоянно сводил брови у переносицы, но, так или иначе, улыбка и тихий смех всё равно соскальзывали с его губ. Ну, хоть другие вожатые были сегодня в нужном расположении духа, в отличие от Цзюня, что в тот момент был мрачнее тучи. Однако, за один миг к общей усталости, раздражённости и негодованию Цзюня прибавился ещё и заставляющий всё тело трястись, как от лютого холода, страх: — Что же, поприветствуем ваших старших товарищей! Хорошо сегодня настройтесь на игру в пионербол, быть может, спросите у них совета… Что директор говорил дальше, Цзюнь не слушал, да и не мог услышать. В ушах, кажется, остался лишь противный писк. Такой, какой звучит в больницах на специальных приборах, когда пульс человека останавливается, а сердце перестаёт биться. И примерно так себя Цзюнь сейчас и ощущал. — Лихуа, — он выдавил из себя дрожащим голосом, — проведёшь зарядку с ребятами? Я пока могу заняться плакатами с девизами. Девушка удивлённо посмотрела на Цзюня, совсем не понимая, к чему такое предложение: — Мы ими всё равно вместе займёмся. Только после зарядки. К чему так торопиться? — Как ты не понимаешь, — Цзюнь постарался переубедить совожатую, — сегодня на соревнования будут смотреть важные люди. И нам нужно, чтобы вся атрибутика пятого отряда была на высоте. А для этого может понадобиться время, которое мы сейчас впустую теряем. Лихуа немного призадумалась, отстранённо посмотрев куда-то вниз и почесав нос, как вдруг её глаза расширились от понимания. Она вдохновенно произнесла: — Цзюнь, а ведь ты прав! Это же прекрасная демонстрация нашей работы, как вожатых, для будущей характеристики в партию… — А я о чём говорю! Лихуа счастливо улыбнулась: — Вот, теперь я тебя узнаю, — тихо произнесла она, — здравые мысли и хорошие идеи. А не прогулы и опоздания! — Прости за вчерашнее, с горном немного не уследил. — Да ладно, я понимаю. Спектакль на закрытие смены — дело очень важное. Честно, я бы не вынесла всю эту подготовку, не знаю, как ты со всем справляешься… Цзюнь обернулся в сторону стремительно приближающихся отрядов. Где-то замаячило гордое лицо Вэньцянь, что вела свой отряд впереди всех остальных, а Цзюня опять бросило в холодный пот: — Так я пойду? — поспешил удалиться он. — Иди, — совожатая кивнула, — встретимся за завтраком. Цзюнь пулей метнулся с площади, что всё активнее и активнее заполнялась людьми. Где-то на задворках сознания вожатый почувствовал, что голос директора наконец сменился музыкой: началась зарядка. Быстрым шагом Цзюнь направился в клуб изобразительных искусств, в то место, где всякого добра для рисования было полным-полно, и невольно подумал: — Только бы не столкнуться, только бы не столкнуться с ним… Как я могу смотреть ему в глаза… А руки… Что он скажет о моих руках? С площади Цзюнь позорно, в чём он сам себе признавался, сбежал. Очень быстро и с непередаваемой для человека, не спавшего всю ночь, скоростью. Но вожатый всё равно почему-то почувствовал на себе чей-то обжигающий, растерянный, взволнованный взгляд, что прошёлся стрелами ему по затылку. Однако, Цзюнь хотел верить в то, что ошибался. В то, что ему показалось. И он почти сумел себя в этом убедить. Отворив дверь, ведущую в кружок изобразительных искусств, Цзюнь, естественно, не обнаружил там никого. Кто придёт сюда в такую рань? Тем более, когда все должны были находиться на зарядке… Ну и хорошо, никто не будет мешаться и отвлекать от работы. Кроме него самого, конечно. И мучающих его изнутри мыслей. — Цзюнь! Какими судьбами? — кто-то вышел из комнаты рядом и оказался вместе с Цзюнем в коридоре. Сфокусировав взгляд, Цзюнь осознал, что это был Сяо Чжань. Ладно, Сяо Чжань — единственный человек, что мог торчать в этом месте в семь утра, и смотреться здесь вполне органично. — Привет, Чжань! Спортивные соревнования, думаю, ты наслышан, — сказав это, Цзюнь прыснул от самого себя: кто же о них не наслышан, когда о них трубят чуть ли не из каждого утюга, — нужно разобраться с плакатами для пятого отряда… — Наслышан, конечно. Так наслышан, что уже видеть эти плакаты не могу, — расстроенно пожаловался Сяо Чжань, — не выспался сегодня, жуть. С зарядки вожатые отпустили, да только чтобы я занялся этими самыми плакатами. Пойдём, покажу. Чжань поманил Цзюня за собой в комнату, из которой сам недавно вышел. Зайдя внутрь, вожатый понял, как выглядит комната человека, погружённого в творение чего-то прекрасного и возвышенного: самые разнообразные фломастеры и карандаши были разбросаны по полкам, лампа светила на столе, обжигая глаза, рядом стояла кружка с недопитым зелёным чаем, а листы, украшенные неудачными попытками создать именно то, что хотелось, были перепутаны. И почему-то перед взором Цзюня невольно предстали те же самые листы, только украшенные не рисунками и каллиграфическими надписями, а… Нотами. — Интересно, как выглядело рабочее место А-Ханя до того, как ему пришлось оставить музыкальную школу? Нотные тетради лежали рядом с клавишами, раскрытые на разных страницах, где-то отсчитывал свой ритм метроном… — Цзюнь, ты меня слышишь? — голос Чжаня вывел вожатого из размышлений, за что тот был неимоверно благодарен. Ведь Цзюнь не имел права думать об этом. Не имел права представлять. Когда-то давно Цзюнь сказал, что музыка Чжэханя — чистая. А потому, она никак не может стоять в одном ряду с грязью. — Слышу, слышу. Прости, задумался. — Как тебе? — Сяо Чжань продемонстрировал плакат своего отряда, украшенный алыми звёздами и со всей важностью возвещавший о том, что «нет сильней отряда «два», в нём искра алая жива». Цзюнь постарался абстрагироваться от «уникальной» тематики, ведь, очевидно, все кричалки сегодня будут выполнены в подобном духе, и остановиться на исполнении. Вожатый был далеко не ценителем искусства, но даже он мог сказать, что плакат был выполнен просто отлично. И Цзюню самому так не вывести иероглифы никогда. Он невольно тяжело вздохнул, что не укрылось от внимания Чжаня: — Всё так плохо? — рассмеялся он. — Нет, нет, что ты! Очень классно получилось. Красиво, ровно. Плохо, если не ужасно, — это получится у меня, — шутя, ответил Цзюнь. Но Чжань, видимо, принял это высказывание со всей серьёзностью и произнёс: — Хочешь, помогу и нарисую плакат ещё и для вас? У меня тут, конечно, ещё заказик от первого отряда, — Сяо Чжань кивнул в сторону ватмана, где виднелись лагерные костры и таинственно незаконченная фраза «отряд наш первый — лучше всех…», — меня Ибо попросил сделать, как ему откажешь. Думаю, и вам могу что-то наколдовать! Конечно, Цзюнь понимал, что плакат, который выйдет из-под «рук мастера», будет смотреться куда более выгодно, чем его жалкие потуги, но лишний раз напрягать Чжаня вожатый не хотел: — Тебе, наверное, и так тяжело, столько работы… — Не переживай, Цзюнь. Я тут со всем разделаюсь и буду весь день отдыхать, — Чжань с удовольствием протянул последнее слово, будто бы уже представляя столь желанное свободное время, — сегодня отменили всё, что можно. Никаких работ, и только спорт на повестке дня. Участвовать в соревнованиях я не буду, это же по желанию. Может, посмотрю, конечно, на баталии. А, может, и нет. Пойду спать. Никогда бы не подумал, что буду так сильно мечтать о тихом часе. Не выспался сегодня, жуть. Видимо, от того самого недосыпа пионер даже начал повторяться. — В таком случае, я буду тебе очень благодарен за помощь, Чжань, — и Цзюнь совершенно точно не врал. Он был действительно рад тому, что по счастливой случайности встретил сегодня Чжаня в клубе. — Есть идеи для плаката? — Есть, — уверенно произнёс Цзюнь и тут же почувствовал неприятный осадок где-то в груди, что растёкся подташниванием и комом в горле: идея эта принадлежала Чжэханю. А ещё, Цзюнь обещал Чжэханю поработать над кричалками вместе. И обязательно встретиться на следующий день после кинозала. Обещал, но не выполнил ни одного своего обещания. — «Отряд наш носит цифру пять — в нём знаний, силы не отнять», — Сяо Чжань ещё раз задумчиво повторил то, что сказал ему Цзюнь, — очень необычно! Ссылаетесь на ту фразу об учёности? — Именно так! — подтвердил Цзюнь. — Мне очень нравится ваша концепция, но, если позволишь сказать… Не думаю, что этот вариант подойдёт под случай. Не вижу ничего алого, красного и коммунистического. — А если добавить побольше этого всего в оформление? Сяо Чжань призадумался: было видно, что кричалка ему очень понравилась. Так понравилась, что у «творца» даже загорелись глаза. Вырисовывать однотипные иероглифы ему уже, очевидно, крайне надоело, а на иероглиф «красный» у него, казалось, вот-вот начнётся аллергия. — Хорошо, — в итоге, согласившись, кивнул пионер, — сейчас разбавим «учёность» звёздами или чем-то подобным, и, думаю, будет смотреться чудесно. — Спасибо огромное, Чжань! — Цзюнь чувствовал, что ему привалило невероятное счастье: что ж, должно же было с ним случиться хоть что-то хорошее со вчерашней ночи? Сяо Чжань достал все нужные принадлежности и начал аккуратно выводить карандашом на бумаге каркас фразы. Черты постепенно складывались в знакомые иероглифы, и Цзюнь невольно вспомнил, кому эту фразу Чжэхань тогда адресовал. С каким трепетом смотрел в глаза, пока Цзюнь рассказывал о политическом строении партийного аппарата Китая в сравнении с другими политическими системами мира. Цзюнь знал очень много подобного, ведь учился на международных отношениях, и всё это для него было обыденным, даже в какой-то степени наскучившим. А вот Чжэхань, казалось, слушал с интересом, хоть и мало что понимал. Но искренне старался вникнуть. Тогда в очередной тихий час они должны были работать над сценарием. И их, кажется, в тот раз даже официально отпустили, именно для этой цели. И Чжэхань как-то сумел уговорить Цзюня «выйти из душного кинозала, ведь на воздухе работается гораздо лучше». Чжэхань увёл Цзюня на какую-то лесную поляну, скрытую от чужих глаз. Цзюнь сел на траву, а Чжэхань лёг у вожатого на коленках, светло улыбаясь и изучая его лицо взглядом. Цзюнь осторожно смахивал с волос пионера пылинки, веточки и листочки, что к ним припали, пока они пробирались сюда. А ещё, вот так вот бессовестно наслаждался ощущением мягких волн на своих пальцах. Тетрадь с пометками и сценарий так и остались лежать поодаль, будучи совершенно забытыми. Травинки щекотали им обоим руки, и запах этих самых буйно цветущих трав заставлял чихать и тереть нос. — Апчхи! — Будь здоров, Цзюнь-Цзюнь! — пожелал ему Чжэхань, — точно говорю, твои преподаватели университетские сейчас тебя хвалят, поэтому чихаешь. Как у тебя это всё в голове помещается, не пойму! Вот уж точно, пять возов учёности, это про тебя. Ты такой умный, Цзюнь-Цзюнь! Цзюнь от такого комплимента невольно зарделся: — Ерунда это, брось. Программа «минимум» в моём вузе. Чжэхань лишь тихонько вздохнул, ничего не ответив, и протянул руку выше, к щеке Цзюня, скоро, точно рябью, пробегаясь по ней подушечками пальцев. Цзюнь почувствовал, будто иголочки покалывают на его коже, так это было странно, ярко и… Приятно. Рука Чжэханя плавно сдвинулась к подбородку и притянула Цзюня ниже. Вожатый нагнул голову. Шея, казалось, затекла, но Цзюнь не обращал на это внимания. Ведь он был так близко к лицу Чжэханя. Чжэхань же мялся и кусал губы, видимо, не зная, как поступить, что спросить. Не зная, отпрянуть или всё-таки поцеловать «особенного» друга? Вообще, сколько раз, скажем, в день, они имели право обнять, поцеловать, коснуться, чтобы не перейти за рамки дружбы, хоть и «особенной»? Цзюнь часто думал об этом: как поступить, чтобы не позволить своей «болезни» расцвести до небывалых масштабов и не позволить Чжэханю задуматься о том, что происходит между ними далеко не дружба. Не позволить пионеру себя возненавидеть. Пусть лучше Цзюнь себя ненавидит за то, что обманывает Чжэханя и пользуется его наивностью, чем Чжэхань ненавидит себя за то, что заразился от Цзюня. Но вдруг Чжэхань резко отвернулся вправо и тоже чихнул, тут же заливаясь смехом. — Вот, и меня кто-то поминает хорошим словом. Не знаю, кто бы это мог быть, но точно не наш любимый директор, — будто бы что-то вспомнив, пионер сияющим взглядом посмотрел на Цзюня, — кстати, насчёт директора! Вчера, пока получал очередную взбучку, услышал такой разговор: в лагере скоро будут организовывать спортивные соревнования. Как думаешь, может, использовать ту фразу для кричалки пятому отряду? Ведь твои детишки столько всего знают, столько всего умеют! Хотя, чего тут удивляться, какой вожатый, такие и дети, конечно… Пока Цзюнь думал, как справиться со смущением и ответить что-то на очередную похвалу его способностей, Чжэхань уже потянулся рукой к блокноту: — Вырви мне листик, Цзюнь-Цзюнь. Сейчас что-нибудь придумаем. И таким образом Чжэхань оказался совершенно прав: работа пошла, и работалось на свежем воздухе очень даже хорошо и резво. Тем временем Сяо Чжань добавлял к плакату пятого отряда последние штрихи. И Цзюню невероятно нравился результат. Лихуа и детишки точно будут в восторге. Как и директор с этими его «важными» людьми. — Как-то так, Цзюнь, — улыбнулся Чжань, ещё раз оглядывая свою работу и бросая взгляд на мерно тикающие часы на стене, — ой, уже наступает время завтрака. Думаю, пора в столовую. Остальные плакаты можно будет закончить потом. А твой готов, можешь забирать. Цзюнь поблагодарил пионера за столь неоценимый вклад, и Чжань стремительно двинулся в сторону выхода. Отворил дверь и столкнулся с кем-то чуть ли не нос к носу. А Цзюнь почувствовал, как сердце упало в пятки: — Вот это да! Сегодня в клубе такие гости, которых здесь редко увидишь! — проговорил Сяо Чжань, пробираясь на улицу, — привет, Чжэхань. Если что, для первого отряда я уже и так готовлю плакат, скажи «спасибо» Ибо. Можешь тоже идти в столовую… Но Чжэхань, казалось, совсем не слушал. Пробормотал Чжаню отстранённое приветствие в ответ и сказал, что догонит позже. Чжань пожал плечами и вышел из клуба. Чжэхань же впился взглядом в Цзюня. Несколько секунд смотрел потерянно и сложно: несколько секунд, в течение которых Цзюнь ощущал, будто его жизнь находится на волоске между смертью и возрождением. Вдруг Чжэхань метнулся ближе к Цзюню, взял вожатого за локоть и поволок его в другую, совсем крохотную, похожую на каморку, комнату клуба. Поплотнее прикрыл дверь и, ещё раз бегло оглянувшись, прижал Цзюня к стене. Вожатый опёрся спиной о стену, чувствуя, как под пристальным взглядом Чжэханя у него подкашиваются ноги. Чжэхань же опёрся об эту стену рукой, не позволяя Цзюню сбежать. А у Цзюня, как назло, в голове промелькнули картинки того унизительного сна. Так эта ситуация была схожа с тем, что сам Цзюнь творил с Чжэханем за проклятым камнем на речке… Но вместо того, чтобы вожатого целовать, Чжэхань лишь тяжело уронил голову ему на плечо, болезненно вздохнул и зашептал: — Цзюнь-Цзюнь… Что случилось? Я очень переживаю. Ты с утра сегодня… — Ничего не случилось, А-Хань. Просто устал, — нагло врал Цзюнь, — а ещё, нужно было закончить с плакатами. Прости, что тебя не дождался. Малыши соревнуются с утра, а старшие — после обеда, времени в обрез. — Да это всё мелочи, я понимаю… Просто я чувствую, что ты меня… Избегаешь. Это страшное слово отозвалось в Цзюне сокрушающей болью. Ведь правда всегда режет глаза. Да, Цзюнь избегал того, без кого, как уже сам давно понял и признал, не мог представить свою жизнь. Вожатый сглотнул: — Нет, А-Хань, что ты… Тебе кажется. — Точно? Просто… Если что-то стряслось, ты можешь мне рассказать, Цзюнь-Цзюнь. Всё можешь рассказать. Цзюнь горько усмехнулся про себя. Он никак не мог рассказать Чжэханю «всё». Вожатый решил, что никогда не поведает о своих грязных, животных, низких помыслах. Проглотит, потопит, заточит в себе. Но не даст выхода наружу. Никогда. — Я очень… — Чжэхань опустил взгляд ниже и, так и не произнеся последнее слово, с непередаваемым ужасом уставился на карманы Цзюня. На карманы, где, со всей силы схватившись за ткань внутри, скрывались руки вожатого. — Цзюнь-Цзюнь… — Чжэхань мягко постарался вынуть ладони из прикрытия, но Цзюнь лишь сжал хватку ещё сильнее. Это было глупо с его стороны. Чжэхань и так обо всём уже догадался. Но Цзюнь всё равно продолжал это делать, будто бы думая, что, если Чжэхань не увидит ранения, то не испытает вселенского разочарования. — Не нужно, А-Хань, — неуверенно, негромко, но твёрдо проговорил вожатый, — не трогай. — Почему ты… — Заслужил, — бросил Цзюнь в ответ, даже не дав Чжэханю договорить. Между ними тут же образовалась какая-то гнетущая тишина, и Цзюнь постепенно, очень медленно поднял взгляд на Чжэханя: плечи пионера тряслись, ресницы опустились, а обычно розоватые, столь любимые губы были собраны в мертвенно бледную полоску. Цзюню невольно показалось, что Чжэхань вот-вот не выдержит, разобьётся и… Заплачет. Сердце вожатого обливалось кровью от этого зрелища. Он не мог видеть Чжэханя таким. Цзюнь прикрыл глаза и тяжело вздохнул, восстанавливая дыхание: — Попробовать вести себя, как обычно, постараться, ведь… Ведь Чжэханю больно. А он эту боль не заслужил. — А-Хань… Мне правда очень стыдно перед тобой за свой поступок, но я… Сорвался, просто не смог сдержаться… — Почему? Ты можешь сказать, почему? — Чжэхань смотрел на Цзюня своими сияющими карими глазами, что в тот момент показались вожатому тёмными, до краёв налитыми глубиной всех переживаемых эмоций, — мы же… Объяснились с тобой вчера. Ты знаешь, что я к тебе чувствую. Да я сотни раз готов тебе это сказать! Повторять и повторять, пока ты не… Пока… Ведь теперь тебе незачем… Пионер замолчал, запнувшись, еле-еле выдавливая из себя то самое страшное, ужасающее и режущее, острее ножа: — Наказывать себя. Чжэхань всё прекрасно понимал: что делает Цзюнь, и, главное, для чего и с какой целью. А Цзюнь ещё пытался что-то от Чжэханя укрыть! Как это было бессмысленно и… Гнусно. У Цзюня где-то в горле сжались тиски, а в грудной клетке будто завязался узел. Ведь кое-что всё же Чжэхань не знал. Очень многого не знал о тех тёмных закоулках, что существовали у вожатого в душе. — Я не хочу потерять тебя, Цзюнь-Цзюнь, слышишь… То, что сейчас между нами… Цзюнь резко прервал пионера: — Между нами и остаётся. Цзюнь искренне хотел всё исправить. Хотел попытаться вырвать их обоих из этого омута отчаянья и попробовать восстановить между ними хрупкое понимание. И, видимо, попытка возымела успех: Чжэхань облегчённо выдохнул, а на лице его начали, точно столь долгожданные лучи солнца после дождя, появляться еле заметные следы улыбки. — Я люблю тебя, — всё-таки повторил Чжэхань и, поднеся руку Цзюню к лицу, аккуратно поправил очки у вожатого на носу. А потом, задев щёку, коснулся пальцами шеи. Всё это случилось за долю секунды: Цзюнь и сообразить ничего не успел, лишь только почувствовать, как волна тягучего удовольствия молнией пронзает его, отрезая все ниточки трезвых мыслей, точно ножницами. Не только воскрешая в голове картинки ненавистного сна, но и заполняя его… Оборванное окончание. Цзюню хотелось выть от боли и омерзения и, возможно, ещё раз ударить себе рукой по лицу. Всё напрасно. Всё впустую. Слова вырываются сами собой, то ли в ответ на сон, то ли в ответ на реальность: — Но, мне кажется, мы немного спешим…
