10
18 августа 2022 г., 12:32
***
— … В порядке? — А-Чэн, может, на солнце перегрелся… — Карусели же… — Вода в столовой… — … Туда не идём, разве? — Я могу сходить… — Сейчас, быстро… Непонятные обрывки фраз доносились до Цзюня, пока сам он был будто бы в вакууме, плотно и наглухо закрытом от всего происходящего вокруг. Сердце у него билось подбитой в крыло птицей где-то в горле, а кожа покрывалась холодной испариной. — А? — наконец выдавил из себя Цзюнь. — Очнулся, хвала Небесам, — с облегчением выдохнул Ван Чжочэн, — как будто в транс впал, честное слово. Вроде сегодня не так солнце припекает, не такая жаркая погода. А то А-Куань мне всё про солнечный удар толкует… — Так волнуешься за произошедшее? Кто-то знакомый? Стоило этим словам Лю Хайкуаня прозвучать, как они тут же прошлись Цзюню по больному, точно по новой, ещё свежей и обильно кровоточащей ране. Знакомый, очень знакомый. Не просто знакомый, а близкий. Самый близкий… Самый дорогой. — Наверное, я ведь… Точно не знаю. — Так и мы точно не знаем. Всё крутится на уровне слухов. Сходи в медпункт и проверь, если так переживаешь, — Хайкуань ободряюще похлопал Цзюня по плечу. Ван Чжочэн же улыбнулся: — Всё будет хорошо. Только аккуратнее, не столкнись с директором и партийными работниками. Они сейчас наверняка злющие… И эта простая, но такая здравая и светлая мысль пронзила Цзюня до самой глубины души: пока он тут сидит, не в силах подняться и хоть что-то сделать, Чжэханю там, наверное, накладывают гипс. Точно запечатывают все мечты и стремления пионера, что даже не успели толком окрепнуть и приобрести худо-бедно видимые очертания, как тут же разбились во второй раз. — Ему нужна поддержка, — неожиданно для себя подумал Цзюнь, — а вдруг… Всё серьёзно? Вдруг перелом снизит качество игры в будущем? Как травма у спортсменов, что будет ныть, напоминать о себе, показываться в самый неподходящий момент и не давать потенциалу полностью раскрыться. Вдруг А-Хань сможет играть, но… Уже не профессионально? От этих предположений Цзюнь невольно поёжился: он видел будущее Чжэханя за фортепиано. Вместе с инструментом и рядом с ним. Ведь в те немногие моменты, когда в кинозале никого не было, и Чжэхань играл для него, Цзюнь видел, что пионер буквально срастается с музыкой корнями, приобретает в ней гармонию, растворяется без остатка. Делит с ней и сердце, и душу. — Нет, может, всё-таки сходить за водой? — встревоженный голос Хайкуаня вывел Цзюня из размышлений. — Эй… Цзюнь? Вожатый пятого отряда тут же тряхнул головой, окончательно приходя в себя, и просиял решимостью: — Не надо. Всё в порядке. Я пойду в медпункт. Хайкуань согласно кивнул: — А мы пойдём уже в столовую, а то дети вот-вот проснутся. — Я же тебе говорил, что мы можем не успеть! — взвился Чжочэн, резко порываясь уйти подальше от каруселей, — а если они проснутся, а нас нет, а?! Ноги тебе переломать мало, А-Куань! Они повернулись к Цзюню спинами, нестройно попрощавшись и уже уходя от него. Однако, тут же удивлённо обернулись, стоило им услышать брошенное вслед: — Спасибо. У Цзюня это слово вырвалось совершенно случайно, ведь он и вправду был благодарен. За то, что Чжочэн и Хайкуань помогли отойти от столь шокирующей новости, хоть и не знали истинной причины такой реакции со стороны Цзюня. За то, что они дали Цзюню стимул идти в медпункт, а не просто сидеть на каруселях, сложа руки. Ведь, быть может, Цзюнь бы так и не нашёл в себе сил встретиться с Чжэханем лицом к лицу после произошедшего. Всё же, Цзюнь считал, что во многом он сам виноват в случившемся. Его неправильные слова, его отталкивание и его утаивание от Чжэханя своих мыслей вылились в недопонимание, что разрушило не только любовь, но и творчество. Но теперь вожатый наконец понял, что должен быть там. Просто обязан. Ведь он нужен Чжэханю. Даже необходим. — Не за что, не за что, Цзюнь. Только аккуратнее с директором, правда! — вновь напомнил Чжочэн, тепло улыбаясь в ответ на столь искреннюю благодарность и скрываясь вместе с Хайкуанем в направлении, ведущем к столовой. Но Цзюнь, на самом деле, и так прекрасно всё помнил, без повторений: сейчас ему с руководством лучше не встречаться. Но разве это могло помешать ему увидеть Чжэханя? Только не сейчас, когда Чжэхань в одиночку справляется со своей болью. Пусть наказывают, пусть лишают характеристики. Самого важного и дорогого, что подарил этим летом Цзюню «Журавль», он не позволит себя лишить. Вожатый поспешил к медпункту, преодолев нужное расстояние за кратчайший срок. Открыв дверь, к своему счастью, обнаружил, что его будущих «палачей» не видать. Видимо, оставив Чжэханя на попечение врачей, ушли проверять другие объекты. Что ж, хоть сейчас директор и партработники не помешают Цзюню сказать пионеру нужные слова, да и просто… Оказаться с ним рядом. Цзюнь стучится в кабинет, где обычно лечили «счастливчиков», успевших отхватить ушибы, вывихи и подобное, и замирает на месте. Он не думал, что это будет так страшно. Вся его уверенность и трезвое понимание ситуации тут же растворились, стоило ему поднять взгляд и увидеть злосчастную цифру «пять» на чьей-то спине. Вожатый впился в неё взглядом, не в силах отвести глаза на что-то ещё или хотя бы банально поздороваться. Все слова мигом застряли в горле, и Цзюнь машинально схватился за ручку двери, чтобы удержаться на ногах. — Вам что-то нужно? — Простите, я… И тут сидящий на кушетке игрок резко оборачивается на него, и к Цзюню, кажется, возвращается умение дышать. Кажется, ему снова запускают столь желанный в тот момент кислород. — А-Нин, ну куда ты поворачиваешься, а? Ты же видишь, для фиксации нужно обмотать гипс ещё марлевым бинтом… Это был не он. Не тот, кого Цзюнь ожидал здесь увидеть. Это был не Чжэхань. Небеса, Цзюнь просто не верил, что это реальность… — Так вы… У вас что-то случилось? — Нет, нет… Я… Простите, ошибся кабинетом, — Цзюнь пулей вылетает из помещения, захлопывая за собой дверь, и чувствует, как по щекам скатываются горячие, неконтролируемые слёзы облегчения. Цзюнь отвернулся к окну, поставив локти на подоконник, снял очки, повесив их по привычке на ворот рубашки, и закрыл лицо ладонями. Только бы успокоиться. Хоть в коридоре и было пусто, но, в случае чего, другие посетители не должны были увидеть его слёз. Да, другой человек пострадал, и Цзюнь желал ему скорейшей поправки. Да, у «Журавля» теперь могут быть серьёзные проблемы от партии, но… Но эти слёзы было никак не сдержать. Они всё текли и текли, нескончаемыми потоками, что орошали Цзюню ладони, мочили пластыри на коже, и от соли, попавшей на раны, вчерашние порезы начинали противно пощипывать. Но Цзюнь ни на что не обращал внимания, лишь позволяя клубку внутри распутаться, а узлу переживаний развязаться, вылившись со слезами. Вожатый только сейчас осознал, как сильно боялся того, что чуть было не случилось. Он только сейчас осознал, что именно чуть было не потерял… Чжэхань сказал, что ему не для кого играть? Нет, ему есть и будет для кого играть. Цзюнь постарается, чтобы такие слова больше никогда не слетели с губ пионера. Цзюнь будет продолжать слушать, впитывать, хоть как-то понимать столь тонкие музыкальные материи. А ещё… Будет защищать, блюсти, хранить, ведь… — А-Ханю нужно беречь руки. Они у него, кажется, и вправду хрустальные. От такой мысли Цзюнь невольно оторвал ладони от лица, сквозь заплаканные влажные глаза в окно посмотрел на пробивающееся из-за облаков солнце на небе и широко улыбнулся: он никогда не называл руки Чжэханя так. Но, кажется, это было самым подходящим эпитетом. Изящные и тонкие, но сильные и уверенные, неимоверно хрупкие и, самое главное, строящие самые настоящие хрустальные дворцы своей игрой. Дворцы, что затягивали, точно на морское дно, на самую глубину, завораживали, заставляя ощущать трепет и благоговение… Цзюнь несколько раз вдохнул и выдохнул полной грудью, восстанавливая дыхание. Слёзы наконец перестали стекать по лицу, и осталось лишь приятное опустошение где-то внутри. Достав носовой платок из кармана, вожатый наскоро вытер щёки и глаза. Вернул на своё законное место очки. Тогда Цзюнь даже не хотел думать о том, как выглядит сейчас: наверняка красный, растрёпанный, со слипающимися от не высохшей до конца влаги ресницами. Но это — мелочи. Главное, что всё обошлось. С Чжэханем ничего страшного не случилось, и уже этого знания Цзюню было вполне достаточно, чтобы почувствовать себя лучше, живее, по-настоящему… Счастливее. Игру старших отменили, а, значит, пятый отряд сейчас должен быть в своём корпусе. И, по-хорошему, Цзюню нужно было бы вернуться туда. Однако, он понимал, что никакого толку от него и его работы не будет, пока он не увидит Чжэханя воочию и не разрешит всё ещё витающие между ними недосказанности. Вожатый призадумался и вдруг вспомнил слова Хайкуаня о том, что все пионеры сейчас слушают «уроки по безопасности». Цзюнь, конечно, не знал наверняка, где сейчас Чжэхань, но других ниточек, что привели бы вожатого к нему, у него всё равно не было. Поэтому Цзюнь, надеясь на свою удачу, побрёл в главный корпус, где обычно для обитателей лагеря проводили всевозможные инструктажи. Корпус, как и ожидалось, встретил пустотой в коридорах, но нездоровым оживлением в кабинетах. Старшие отряды, каждый в своей комнате, сидели за партами смирно, понуро, видимо, всё ещё не отойдя от несчастного случая, что прервал им игру. Скучая, они слушали вожатых, со всей нервозностью в сотый раз вещавших о том, что «во время игры нельзя никого пихать», «нельзя баловаться с мячом» и «виснуть на сетке». Цзюнь, прислоняясь к стенам и даже стараясь не дышать, чтобы не быть замеченным, заглянул в кабинет, где восседал первый отряд. Увидел всё такую же злую Вэньцянь, что тыкала указкой на какой-то нелепый рисунок на доске. Заметил Ван Ибо, лениво записывающего конспект лекции Вэньцянь в тетрадку, увидел других знакомых ребят, но… Не увидел Чжэханя. Цзюнь еле сдержался, чтобы не завыть от бессилия: он теперь совершенно не знал, где ему искать Чжэханя. Пионер мог быть где угодно. Везде. В любой точке лагеря. И от этого у Цзюня становилось боязно и паршиво на душе. И вообще, почему Чжэхань не вместе со своим отрядом?! Куда он ушёл?! Неужели опять попал в какую-то передрягу? А Цзюнь ведь даже не может помочь… Тяжело вздохнув, Цзюнь огляделся вокруг и увидел дверь, ведущую в ванную комнату. Решил, что умыть лицо после своих слёз в медпункте будет вполне хорошей идеей, и побрёл туда. Открыв дверь, он так и остановился, как вкопанный, не в силах пройти дальше. В большом зеркале увидел своё отражение — потерянное, обескураженное, неверящее. А рядом — отражение Чжэханя. Спина пионера сгорблена, руки со всей силы вцепились в края раковины, а взгляд направлен куда-то вниз. Видимо, услышав или почувствовав какое-то движение позади себя, Чжэхань неуверенно, еле заметно ведёт плечами. Медленно, как Цзюню показалось, целую вечность поднимает глаза выше, чтобы в итоге посмотреть в зеркало перед собой и… Осознать, увидеть, узнать. — А-Хань, — Цзюнь, приложив все усилия, чтобы голос не сорвался, окликнул его, — это — ты… Чжэхань оборачивается так же до мучительного медленно, как поднимал глаза на зеркало: заставляя Цзюня буквально сгорать изнутри в нетерпении. Смотрит на вожатого, улыбаясь. Светло, по-доброму. Так, как Цзюнь всей душой любит. Той улыбкой, по которой Цзюнь так невозможно скучал. — Я, Цзюнь-Цзюнь. Ты меня нашёл. Нашёл. А ведь чуть было снова не потерял. Чуть было снова не оставил и не покинул. Забывшись от всех эмоций окончательно, Цзюнь наконец подался ближе: дверь позади него захлопнулась с грохотом, а сам он обхватил напряжённые плечи Чжэханя и притянул пионера к себе. Вдохнув поглубже, где-то на подкорке сознания почувствовал: что-то изменилось в столь привычном, родном запахе, словно добавились какие-то другие нотки. Но это ощущение испарилось так же быстро, как появилось. Чжэхань, кажется, на пару секунд завис в ступоре, но тут же обнял Цзюня в ответ. Несколько мгновений он сжимал Цзюню рубашку на талии пальцами, тяжело дышал, но тут же попытался отстраниться: — Нас могут увидеть, Цзюнь-Цзюнь. И Чжэхань был, несомненно, прав. Им нельзя было проявлять подобную импульсивность и терять всякую бдительность. Цзюнь нехотя опускает руки, ещё не до конца веря в свой поступок: он сам потянулся обнимать Чжэханя, так ещё и в таком месте, куда в любой момент может зайти кто угодно. И это случается уже не в первый раз. Тогда, за раздевалками, Цзюнь не успел Чжэханя обнять. А сейчас? А если бы? Что тогда? Не желая даже об этом думать, Цзюнь сглотнул и тихо спросил: — Так ты не играл в пионербол, А-Хань? Пионер как-то встревоженно замотал головой: — Как я мог, Цзюнь-Цзюнь? После такого разговора… С тобой, скажи мне, как я мог? Стоило мне уйти на площадку за Вэньцянь, я решил отказаться. Я понял, что ты… Обо мне беспокоишься, а я наговорил тебе всякого… Ты даже нагоняй от директора теперь получишь, а всё из-за меня и моей дурацкой прихоти! Вэньцянь, конечно, долго ругалась, но… Но ты был прав, Цзюнь-Цзюнь. Я ведь до сих пор в шоке, что… Что это могло случиться со мной. Цзюнь видит всю степень ужаса, что обуял Чжэханя: ведь то, что «могло случиться», даже не звучит вслух. — Прости меня, Цзюнь-Цзюнь, — неожиданно извиняется Чжэхань, — я обидел тебя. Мало того, что заставил... Он запнулся, прочистив горло, но так и не нашёл в себе сил взглянуть на искалеченную руку вожатого: — Заставил… Делать себе больно, очень больно, давил на тебя как-то, наседал… Торопил. Так ещё и потом, как ребёнок, пытался глупыми способами отвлечься. Я виноват перед тобой. А разве так заглаживают вину? Наверное, ты прав, когда говоришь, что я порой… Что детство у меня играет, вот. Глупый я просто, Цзюнь-Цзюнь. Прости меня. — Это не так, А-Хань! — у Цзюня, кажется, в голове всё огненными вспышками взрывалось от этих слов, обжигало терпкими, зудящими чувствами, — ты не виноват, это только моя вина. Я сказал тебе обидные слова, оттолкнул опять, хоть и обещал этого не делать… И ты не виноват… В этом. Цзюнь поднял руки выше, а Чжэхань резко зажмурил глаза. Но тут же распахнул их, со всем вниманием смотря на раны. Смотря так, как смотрят в лицо своему главному страху, пытаясь его победить и низвергнуть. — Я не трогал нож, А-Хань. Поверь мне, я разбил кружку и просто случайно порезался! — сказав это, Цзюнь протяжно выдохнул, — ох, Небеса, как же я хотел тебе это сказать… Чжэхань удивлённо уставился на вожатого и спросил тихо-тихо: — Правда? — Правда, А-Хань. Я не буду тебе лгать. Чжэхань уже хотел было улыбнуться и, кажется, даже вдохнул воздух, чтобы что-то сказать Цзюню в ответ, что-то нежное и трепетное, как вдруг складка снова прошла меж бровей пионера. Он тут же нахмурился: — А… Ожоги? — Это… Это не случайно, — такое прямолинейное признание далось Цзюню с трудом. — Но почему? Ведь я ещё тогда, в клубе рисования, спрашивал у тебя… Причину. А ты мне так и не ответил. — Ты не виноват в этом, А-Хань. Прошу, просто не принимай на свой счёт. Это — моё личное. Я же сказал тогда: заслужил. И ты тут ни при чём. Чжэхань недоверчиво покосился на Цзюня и заметно сник, а сам Цзюнь вдруг почувствовал, как сердце опять начинает колоть смутными неприятными предчувствиями: они оставили очередную нерешённую проблему, очередную трещину между ними, малую-малую, но в любой момент способную вновь превратиться в пропасть. Цзюнь не хотел рассказывать Чжэханю. Более того, он зарёкся этого не делать. Однако, Цзюнь всё равно слышит свои слова. Слышит и не может поверить: будто бы это не его голос, а голос со стороны. — Мне просто приснился страшный сон, А-Хань, вот и всё. — Кошмар? — Чжэхань тут же воспрянул духом и весь подобрался, ведь он явно не ожидал, что вожатый начнёт откровенничать и приоткроет завесу тайны. — Нет, не кошмар… В этом сне… Я… Как бы сказать… — Что? — Плохо обращался с тобой. — В смысле? Это я с тобой плохо обращаюсь, мы вот сейчас это выяснили! — Чжэхань начал усиленно переубеждать Цзюня, — а я ведь на самом деле достоин пары пинков «для профилактики» от тебя, чтобы больше глупостей не делал! — Не в том смысле, А-Хань, — Цзюню казалось, что он уже весь красный от смущения и страха перед тем, что был фактически на грани того, чтобы открыть свой секрет и упасть в глазах Чжэханя. — А в каком? — В моём сне, А-Хань… — Цзюнь сглотнул и выдал одним махом, — мы зашли чуть дальше, чем поцелуи. У Чжэханя тут же вытянулось лицо от удивления, а глаза заметно расширились. Отвернувшись от Цзюня, он закашлялся и даже немного попятился назад. — Но это не значит, что я буду делать такое в реальности, слышишь, А-Хань? — Цзюнь испугался и тут же начал лепетать извинения, — я тебя уважаю, я не позволю себе, а если позволю, бей меня, да вот, хоть по рукам тем же самым бей… Да, я такой испорченный, но я тебя очень ценю, слышишь, я не позволю… Вдруг поток слов прервал тихий смех, и Цзюнь в непонимании замолк: — И это всё, Цзюнь-Цзюнь? Цзюнь несколько раз моргнул глазами: что это ещё за вопросы у Чжэханя такие странные? — Как — всё? А разве уже этого мало? Разве тебе не мерзко, не противно теперь от меня? Смех Чжэханя стал настойчивее и заливистее, и он протянул руку, легонько погладив Цзюня по щеке. — Я вот недавно говорил, что я глупый. Но теперь мне кажется, что мы друг друга стоим, Цзюнь-Цзюнь, — продолжал смеяться Чжэхань, — как ты можешь говорить такое? Как мне может быть от тебя противно, скажи мне? — А-Хань, ты хоть понимаешь, что… Что именно мне приснилось? — Цзюнь не выдерживал такого легкомысленного отношения. — Понимаю, конечно. Но мы же признались друг другу уже, так вроде… Ну… — тут даже Чжэхань немного смутился, — это нормально, если люди друг друга любят, разве нет? — Это нормально, если люди друг друга любят, — эхом пронеслось у Цзюня в голове, и его точно молнией ударило от этих слов. Это… Нормально… И… Кажется, Чжэхань его не ненавидит, не презирает? А только… Понимает и слегка подтрунивает? — Запомни это, Цзюнь-Цзюнь. Я никогда не буду испытывать к тебе неприязнь. И не кори себя так, почём зря, тем более, когда, — Чжэхань лукаво улыбнулся и шепнул Цзюню на ухо, обдавая кожу пылающим жаром, — тебе всё можно, слышишь. Что ты хочешь… Чтобы я сделал? У Цзюня резко закружилась голова от непередаваемой близости, а от таких слов, казалось, внутри всё всколыхнулось. Заряды пробежали по позвоночнику, и он задохнулся своими же непроизнесёнными словами. Ему, по правде говоря, хотелось многого. А ещё ему можно было… Всё. Но вдруг Цзюнь зацепился глазами за руки пионера, что бились мелкой дрожью. Не касались, но, казалось, сгорали в волнении. Цзюнь, не думая, что творит, бегло оглянулся вокруг, схватил любимые тонкие пальцы и коротко их поцеловал: — Я хочу, чтобы ты мне сыграл. Чжэхань снова уставился на Цзюня непонимающе и снова легко рассмеялся, иронизируя: — Да уж, Цзюнь-Цзюнь, какие непотребные у тебя желания. Но вожатый не отреагировал на эту шутку. Он ещё помнил то удручающее ощущение страха от того, что мог больше не услышать игры Чжэханя. — Я правда соскучился по твоей игре, А-Хань. Цветы уже успели осыпаться, пока я ждал, когда ты соизволишь мне что-нибудь смузицировать, — серьёзно проговорил Цзюнь, — и не говори больше, что тебе не для кого играть. У тебя есть я. — Я знаю, Цзюнь-Цзюнь. Я знаю, — пионер счастливо улыбнулся, — тогда… Сегодня после репетиции? В кинозале? — Хорошо. Договорились. Я буду очень ждать, А-Хань. Чжэхань подался к Цзюню вперёд, видимо, чтобы как-то коснуться и поблагодарить за столь нежные слова. Но буря внутри Цзюня наконец улеглась, все пережитые эмоции потихоньку сглаживались, обрабатывались сознанием. Все чувства как будто обострились, вернулись нормальные возможности восприятия, и тут вожатого как будто осенило: — А-Хань! Ты что, курил? — Цзюнь с выражением полного неверия отстранился от Чжэханя дальше. Пионер виновато потупил взгляд: — А я думал, уже незаметно… На самом деле, если не находиться с Чжэханем столь близко, то это и вправду было сложно обнаружить. Если не касаться кожа к коже, если не вдыхать полной грудью, не сливаться в одном дыхании. У Цзюня по спине прошли мурашки от пугающего осознания: было в этом необычном запахе что-то особое, что будоражило его чувства ещё больше, делало их ещё ярче и приятнее, словно пряная прогорклая нотка на и без того упоительной сладости. Но вслух вожатый, конечно, свои размышления не выдал: — Никогда больше этого не делай, понял? — здоровье Чжэханя для Цзюня всё равно оставалось на первом месте. — А что? Это хорошие сигареты, Цзюнь-Цзюнь. Японские, проверенные. Как они там называются? «Мягкая семёрка», кажется, или «восьмёрка», не помню. — А-Хань, сигареты не могут быть хорошими. Это — вредно! Так ещё и японские… Ты что, они же запрещены наверняка! — Может, и запрещены, я не знаю, — Чжэхань пожал плечами и захихикал, — как там говорится, «скажи мне, что ты куришь, и я скажу, кто ты»? Я как будто японский агент или контрабандист, получается. Мне после таких сигарет путь только в тюрьму. Или куда там ещё? У Цзюня от этих слов, казалось, из груди весь воздух выбили: ему с трудом давалось слушать такие шутки. Цзюнь, конечно, понимал, что Чжэхань говорит несерьёзно, да вот только… В каждой шутке есть доля правды. Ведь, на самом деле, они играли с огнём: вот-вот наступят тигру на хвост. А тигр, как известно, не пожалеет: в лучшем случае укусит, а в худшем — проглотит. И дело было не только в сигаретах… Дело было в них самих. — А-Хань, не шути так больше. И, пожалуйста, пообещай мне: ты больше не будешь курить. — Ладно-ладно, — наконец сдался Чжэхань, — обещаю. Я, на самом деле, по дурости это… Ещё один «гениальный» способ забыться, вот и всё. И опять я тебя… Ранил. Прости, Цзюнь-Цзюнь. Так-то я и не курю почти, очень редко. А тут со всеми этими заминками после сорвавшихся соревнований, с этой экстренной организацией «уроков по безопасности» получилось урвать момент. Около этого корпуса сарай заброшенный, тайник у меня там ещё с того года. И ещё у пары ребят из отряда… Цзюнь хотел было сказать что-то о потенциальной опасности таких тайников, но Чжэхань приложил ему палец к губам: — Но я больше туда ни ногой, честно. Если тебе неприятно. Да и сам я понимаю, что слишком опасно это. Не сказать, что Цзюню было совсем не приятно: нет, это было по-своему ново, волнительно, своеобразно… Но все эти тонкие чувства были эфемерны и призрачны, они жили где-то внутри у Цзюня на подсознании. А вот лишние угрозы лёгким Чжэханя и его репутации были вполне реальными. — Правильно, А-Хань. А если хочешь забыться, то лучше забывайся игрой на фортепиано. Чжэхань вдохновенно закивал: кажется, он и сам очень сильно соскучился по инструменту. — Ой, знаешь, Цзюнь-Цзюнь, — пионер вдруг весь засветился, — сегодня вечером я тебе сыграю кое-что особенное. — Особенное? Почему это? — Пусть пока побудет тайной, — Чжэхань ткнул Цзюню пальцем куда-то в грудь, тут же ненароком поднимая волну мурашек, — а то так неинтересно. Ходи и мучайся теперь. Вот будешь на детишек своих смотреть, а сам… — Пятый отряд! О, Небеса! — Цзюнь аж вскрикнул, чем заставил Чжэханя замолчать, — А-Хань, мне нужно к детям, срочно! Я совсем… Совсем про всё забыл… — Понимаю, Цзюнь-Цзюнь, — по-доброму усмехнулся Чжэхань в ответ, — я тоже… Тоже весь день сам не свой. Но теперь… Теперь ведь всё нормально, правда? — Правда, А-Хань, правда. — Тогда до встречи! А я возвращаюсь на «урок по безопасности». Попросил выйти на пару минут, но, кажется, всё пропустил? — пионер виновато почесал затылок. — Опять нагоняй от Вэньцянь получишь, что же ты так себя не жалеешь, — бросил Цзюнь, покидая уборную и устремляясь к корпусу пятого отряда. — Это моё хобби, Цзюнь-Цзюнь, — весело ответил Чжэхань. Вожатый шёл по направлению к ставшему уже родным корпусу малышей по-настоящему счастливым. Таким Цзюнь, по правде говоря, себя не ощущал уже давно, — приятное умиротворение на душе, смешанное с предвкушением прекрасного вечера. Вечера в сопровождении укрывающей темноты, обволакивающей, волшебной музыки и… В компании любимого человека. Цзюнь нежно улыбнулся: кажется, он впервые назвал Чжэханя в своих мыслях так. Но это было правдой и истиной, и Цзюнь искренне старался больше не падать в самообман и в сети путающейся вереницы из вины, отрицания и страданий. Ведь когда он начинал это делать, всё тут же стремительно корёжилось и рушилось в крошку. Возлюбленный. А кто ещё? Не приятель же, не товарищ, не друг? — Особенный, — хохотнул своим мыслям Цзюнь, невольно вспоминая целый период их уникальных в каком-то роде отношений, — быть может, и особенный, но не друг. А просто… Просто особенный. Вожатый не знал, чем закончатся их посиделки в кинозале. Насколько они далеко зайдут, насколько долго… Засидятся? Цзюнь пока не хотел об этом думать, ведь эти мысли сразу же порождали миллионы возможных развилок и вариантов развития событий, что давили на виски: некоторые от приятного онемения, а некоторые — от леденящего душу холода. — Пустить всё на самотёк. Стараться быть самим собой, не бояться своих желаний, ведь… Ведь, кажется, А-Хань не относится к ним… С омерзением. Вожатый, конечно, не был уверен до конца: Чжэхань говорил об этих вещах как-то слишком легко и самозабвенно, как будто бы не осознавая всего и вся полностью. Как будто бы не понимая возможных испуга, шока или даже… Боли, к которым эти самые желания могли привести. И Цзюнь мысленно приказал себе: даже если что-то выходящее за рамки ожиданий и произойдёт между ними, он тут же остановится. Достаточно будет лишь малой тени нерешительности или сомнения проскользнуть у Чжэханя в глазах. Цзюнь в радостном расположении духа отворяет дверь, тут же понимая, как, на самом-то деле, соскучился по своим любимым ребятишкам из отряда. Вожатый был готов их всех затискать и заобнимать в тот момент: да и вообще, по идее, скоро ужин! Нужно было подготовить детишек к ужину. Но встревоженный взгляд Лихуа, за спиной которой стояли такие же не понимающие ничего и боязливо оглядывающиеся по сторонам дети, тут же опускает вожатого с небес на землю. Точно поливает его холодной водой: остужающей, заставляющей сжаться в комочек и пару раз клацнуть зубами от холода или же… От страха. — Добрый день, господин Гун, — директор приветливо улыбнулся, но глаза смотрели грозно и по-настоящему сурово, — долго я вас найти не мог, но вот вы наконец вернулись. Не хотите ли пройти ко мне в кабинет… Для разговора?
