11
21 августа 2022 г., 10:14
***
Цзюнь следовал по пятам за директором, как в тумане. Он совершенно не представлял, чего ему ожидать от скорого диалога с руководством: всё же, директор молчал, и единственное, что отпечаталось в голове Цзюня, — это тот пронзающий ощущением ужаса взгляд там, в корпусе пятого отряда. Чтобы хоть как-то успокоиться на своём пути «к верной смерти», вожатый начал считать каменные плитки на дорожке, по которой они проходили к нужному кабинету, и лихорадочно думать: в тот момент Цзюнь был готов распрощаться с характеристикой, драить весь лагерь с утра до вечера или помогать секретарю перебирать огромное количество бумажек в архиве «Журавля». Только одного он боялся сильнее всего на свете: того, что его отправят домой, заменив другим вожатым. Цзюнь не хотел расставаться со своим отрядом и чувствовал ответственность за подготовку спектакля, который, так или иначе, стал его главным детищем за это лето. А ещё… Он не хотел прощаться с Чжэханем. У них и без того оставалось не так много времени. Вожатый и до этого дорожил каждой секундой, которую у него получалось урвать, чтобы побыть с любимым наедине. А уж после того, как они поговорили по душам, Цзюнь был уверен: теперь у них всё точно должно быть хорошо. Оставшиеся дни до конца смены он хотел провести в согласии и в спокойствии, в любви и в ласке. И преждевременное расставание никак не входило в его планы. — В конце концов, я же будущий дипломат! Нужно применить все свои навыки убеждения и постараться смягчить наказание. Цзюнь вынырнул из своих мыслей лишь тогда, когда его пригласили сесть на стул, стоящий напротив кожаного кресла директора. Опустившись, вожатый огляделся вокруг: стены увешаны агитационными плакатами так, что пустого места не видно. Стол завален канцелярскими принадлежностями и самыми разнообразными бумагами, — от каких-то финансовых отчётов до вскрытых конвертов с письмами. Цзюнь, от волнения не зная, куда деть свои руки, хотел было уже положить их на деревянную поверхность, но, так и не найдя на ней свободного места, сдался. Решил, что это даже к лучшему, и по привычке засунул руки в карманы. Всё же, раны ещё не до конца зажили, а лишние расспросы Цзюню были ни к чему. Директор прокашлялся, ещё раз недовольно оглядел вожатого и медленно начал: — Что же, господин Гун, перейду сразу к делу. Как вы объясните произошедшее на соревнованиях? — Я… — в горле у Цзюня пересохло, он замялся, а все силы, чтобы применить свои «дипломатические» способности, тут же резко иссякли под столь пристальным взглядом, — я… Простите, я очень усердно занимаюсь спектаклем последнее время. Всё же, премьера не за горами. Мне срочно нужно было обсудить один важный момент со своим помощником, но я никак не мог найти его. Увидел на соревнованиях и не подумал, что вырывать его со столь значимого события будет… Неуместно. Поэтому, Чжэхань в том инциденте ни при чём, это только моя ошибка. Хоть Чжэхань и не говорил Цзюню, что его тоже хотят наказать за произошедшее, Цзюнь понимал, что это — вполне возможно. Поэтому постарался выгородить и защитить… И слова эти вырвались у вожатого сами собой: на каком-то бессознательном уровне самым главным для Цзюня в любом случае оставалась именно безопасность Чжэханя. Директор задумчиво кивнул пару раз, криво поджал губы и протянул: — Вот как, вот как… Это очень похвально, господин Гун, что вы так стараетесь для спектакля. Сами понимаете, окончание смены — важнейшее событие. Видя ваше рвение сделать всё по высшему разряду, я понимаю, что назначить вас ответственным за постановку было правильным решением. Цзюнь уже хотел было выдохнуть: всё-таки, смог задобрить, смог подобрать подходящие слова. Однако, директор вдруг продолжил: — Но вы понимаете, что ваш поступок… Просто из ряда вон выходящий?! Вы хоть осознаёте, сколько проблем «Журавлю» он принёс?! — с таким трудом сдерживаемая маска терпения и уважения наконец спала с лица руководителя, — там же были… Работники из партии! Господин Гун, вы — комсомолец, а не ребёнок малый! Вы должны знать, как это серьёзно! У Цзюня гулко забилось сердце, и он, виновато опустив взгляд вниз, произнёс: — Я всё понимаю и… Очень сожалею. Директор пару секунд насладился его раскаянием и выдохнул: — Знаете, господин Гун, — мужчина задумчиво почесал щетинистую щёку, — партийные работники всё-таки поверили, что это было недоразумением. Что вы ошиблись и выдернули не того человека и не в то время. Однако, в список нарушений всё записали. А ещё, «Журавль» теперь взяли на карандаш как лагерь с проблемами. Дали, конечно, ещё один шанс, но пообещали на следующий год устроить очень суровую проверку условий работы для вожатых. Мало нам было проверки в этом году: я от неё одной, кажется, уже поседел. «Раз они у вас ничего не соображают, где же они тогда живут, чем питаются?», — вот так был поставлен вопрос. И, думаю, вы понимаете, из-за кого вся эта заваруха? Цзюню хотелось провалиться сквозь землю от стыда: теперь, когда переживания за Чжэханя прошли, и к вожатому вернулась способность мыслить ясно, на него свалилось всё тяжёлое осознание своего прокола и соответствующих ему последствий: — Извините, я правда очень сожалею… — сказать что-то ещё у Цзюня просто не хватало сил. Директор вздохнул: — А потом ещё и перелом пальцев у пионера! Здесь вы, конечно, ни при чём, но всё-таки… Ваше поведение в начале соревнований повлияло на настроение проверяющих, сами понимаете. Представляете, каких сил стоило убедить их, что это — спорт, и здесь никто не застрахован от травм? Представляете, сколько ресурсов нужно было собрать на «уроки по безопасности», которые и вовсе не планировалось проводить? — Мне очень… — Цзюнь снова начал пристыженно извиняться, но директор резко махнул рукой перед лицом вожатого, заставляя того замолчать. И очередное «жаль» так и не прозвучало вслух. — К тому же, окончание смены стремительно приближается, а самые масштабные и долгожданные события всегда происходят к её окончанию. И знаете, что? Завтра Ли Нин, пионер из первого отряда, сломавший палец, едет домой. И здесь партийных работников переубедить не удалось. На этом моменте Цзюню стало особенно противно от себя: проблемы с партией и с лагерным бюджетом, конечно, важны, но это… Это было совсем иным! Во многом из-за него другой человек лишался радости и приятных эмоций. Ли Нин теперь уедет из лагеря с горьким осадком на душе. — В связи с этим нам по наставлению членов партии даже придётся организовать завтра, снова внеплановый, родительский день! «Чтобы родители сами убедились в том, что их дети в безопасности…». Под конец смены, господин Гун! Тем более, никто из родителей не был предупреждён: маловероятно, что приедут многие, а уж тем более издалека. Вы хоть понимаете абсурдность этого мероприятия? А на него снова тратятся колоссальные средства… — Простите… Я не подумал о том, какие последствия могут иметь мои неразумные действия. Как я… — Цзюнь сглотнул, — как я могу исправить свою ошибку? Директор раздосадованно покачал головой: — Да как её теперь исправишь, господин Гун? Её уже никак не исправить… Даже не знаю, что с вами делать, честно. По-хорошему, и вас нужно было бы отправить вслед за Ли Нином к себе, — он бросил взгляд на какие-то списки, что лежали на столе, — в Чэнду. От этих слов у Цзюня сердце упало в пятки: он был готов стоически принять всё, но только не это. Такое просто не укладывалось в его голове… Нет, всё не могло закончиться так! Ни в коем случае! — Прошу вас, господин директор, я… — Однако, — мужчина снова резко прервал Цзюня на полуслове, — я не могу этого сделать. Под конец смены менять вожатого детям, — к чему это? Они не заслужили такого стресса. К тому же, вы готовили спектакль столь долгое время. Без вас мы не сможем его провести. И, кстати, говоря о спектакле… Вы упоминали, что искали помощника? А не кажется ли вам, что вы, как руководитель, слишком рассредоточиваете ответственность? Что же это за вопрос такой, что руководитель не может решить сам, без помощи подчинённого? Тем более такого бестолкового подчинённого, как у вас… Упомянув Чжэханя, свою личную головную боль, директор невольно скривился: слишком уж часто тот появлялся у него в кабинете. — Вы не правы. Я доволен своим помощником. Он очень содействует подготовке спектакля, — Цзюнь сам удивился тому, что выпалил, и тут же прикусил язык. Директор недоверчиво усмехнулся: — Ну вот и посмотрим, как он содействует. Завтра после обеда я приду к вам на репетицию. Считайте, что это — финальный прогон. И для вас лучше, чтобы и капля воды не просочилась, и всё было выполнено так, точно в день премьеры. От этого будет зависеть, господин Гун, что я напишу вам в характеристику. А на этом, как известно, будет строиться ваше дальнейшее партийное будущее. Цзюнь облегчённо выдохнул: всё же, это было не самым худшим вариантом развития событий. Вожатский опыт в характеристике, конечно, важен, но… В случае чего, характеристику, наверное, можно будет поправить и другими полезными делами? Но вот сказанное вслед не на шутку напугало Цзюня: — И это только одно наказание. В зависимости от того, что я увижу завтра, я подумаю, какие меры применить ещё… К вам и к вашему помощнику. — Простите мне дерзость, господин директор, но… Думается, я — ответственный за подготовку спектакля, так почему же… — совсем потеряв страх, вожатый опять попытался взять всю вину на себя. — Потому что вы, как я понял, слишком на своего помощника полагаетесь, раз во всём с ним советуетесь, — отрезал директор, — а теперь — свободны. Вам лучше не терять времени зря и готовиться к завтрашнему дню. До свидания, господин Гун. На ватных ногах Цзюнь вышел из кабинета директора: по ощущениям, он был как выжатый лимон. Казалось, этот разговор высосал из него все моральные и физические силы. Хотелось просто лечь на кровать в вожатской, уткнуться лицом в подушку и не думать ни о чём. Однако, поводов для «подумать» у Цзюня было слишком много: в голове он начал перебирать последние репетиции, вспоминать уровень игры актёров, слаженность сцен. — В целом, всё неплохо, конечно, но… Но ещё есть, над чем поработать! Я-то думал, у меня до проверки есть ещё пара-тройка дней, а теперь… Что же теперь делать? Осталась одна репетиция сегодня вечером… Вожатый бы взвыл от бессилия, но тут его взгляд зацепился за бюст Мао Цзэдуна, что точно «страж» перед дверьми самого главного человека в «Журавле» смотрел на посетителей оценивающим взглядом. Бюст не был идеально белоснежным: следы от фломастеров не отмылись до конца, и, если приглядеться, можно было заметить лёгкие следы усиков. Цзюнь тепло улыбнулся и вспомнил нелепую историю, что Чжэхань поведал ему в беседке. Не давая себе отчёта в своих действиях, вожатый мелко пробежался касанием по каменной поверхности, представляя, как Чжэхань, совершая «диверсию», тоже касался того же камня своими мягкими, грациозными пальцами… Кровь прилила к лицу, в сердце заныло, и Цзюнь осознал, как сильно хочет оказаться рядом с Чжэханем, прямо сейчас. Но потом вожатый вспомнил, что у них ещё был целый вечер впереди, и от этого сладкого предвкушения он чуть было не подпрыгнул на месте от радости: — А пока нужно постараться. Выложиться на репетиции на полную! Ужин для Цзюня также прошёл в раздумьях о своих дальнейших действиях. И, всё тщательно обдумав, вожатый решил, что расскажет актёрам о завтрашнем дне только после сегодняшней репетиции. Если расскажет до неё, то они точно будут волноваться. А Цзюню хотелось посмотреть на их игру в естественной обстановке. Чжэхань, сидя за столом первого отряда, посылал Цзюню вопросительные взгляды: даже на таком расстоянии, даже без слов он понял, что с вожатым что-то стряслось. И Цзюнь так же немо, одними лишь глазами, телепатически отвечал Чжэханю: «всё нормально, А-Хань, не волнуйся. Расскажу позже». На репетиции собрались ребята из разных отрядов: кажется, сегодня они были в полном составе, что не могло Цзюня не радовать. Актёры разошлись по своим местам, отправившись за кулисы. Яньлинь с гордым видом села за фортепиано, послав Цзюню долгий, глубокий взгляд и довольно улыбнувшись. А у вожатого от этого по коже прошли мурашки: после всех предположений Лихуа о его отношениях с Яньлинь, после той её неожиданной пропажи в тихий час… Однако, Цзюнь не был бы собой, если бы не послал улыбку в ответ. Всё же, игнорировать девушку было неприлично. Яньлинь вся просияла и заиграла какую-то заунывную мелодию. Цзюнь махнул рукой, беззвучно говоря: «начали!», и звонкий голос рассказчика полился из-за сцены. А-Жань, одетый по-простому, в какие-то крестьянские лохмотья, и Чжэхань, наряженный в форму японской императорской армии, появились на сцене. За ними вышли «родители Лэй Фэна» в лице друзей Сяо Чжаня из второго отряда. Раздался «выстрел», «родители» упали замертво. А-Жань же закрыл лицо руками в неимоверном страдании и тоже упал, не удержавшись на ногах. Начал обнимать своих «родителей» и сжимать ткань их одежд. Цзюнь про себя восхитился ребёнком: хоть А-Жань и любил коверкать девиз коммунистической партии, роль Лэй Фэна он играл просто великолепно. На Чжэханя смотрел со злостью и ненавистью, как на самого настоящего врага народа. Сложно поверить, но это на своего любимого Хань-гэ он так смотрел! От которого пару минут назад, за сценой, точно не отлипал, прося научить ещё какой-нибудь глупой шалости. — Пусть император живёт десять тысяч лет! — громогласно воскликнул Чжэхань, — и даже больше! Жаль, что ты уже не доживёшь до этого триумфа! Он обошёл вокруг А-Жаня несколько кругов и зловеще, но не карикатурно расхохотался. Схватил малыша за подбородок и уставился ему в глаза: — Но у тебя есть шанс увидеть, как восходящее солнце будет реять над землёй! Ты — очень способный малый, раз выжил после нашего наступления. Не хочешь ли… Стать частью японской армии, Лэ-и-са-ма? Последнюю свою фразу, обращённую к «Лэй Фэну», Чжэхань проговорил чуть ли не по слогам, с сильным японским акцентом, даже используя исконно японское обращение. И это вписывалось в контекст просто чудесно, очень подходило его персонажу. Да и вообще, Чжэхань играл просто прекрасно: естественно, не делая глупую пародию на типичного «злодея». Как к такой игре японского оккупанта отнесётся руководство, Цзюнь, конечно, точно не знал, но в любом случае, в тот момент он думал совсем о другом: — Какой же ты красивый, когда играешь… — невольно пронеслось у вожатого в голове, и он в нетерпении заёрзал на своём кресле: резко стало как-то жарко, и он обмахнулся сценарием пару раз. — Ни за что! Я буду всегда верен своей «Партии-матери»… — заверещал А-Жань, с недюжинной для ребёнка силой отталкивая Чжэханя от себя. Чжэхань показательно завалился на пол: видимо, поражённый преданностью «Лэй Фэна» похлеще любого, даже самого смертоносного оружия. Потом резко встал, подобрался, брезгливо отряхнул форму. Бросил на малыша ещё один ядовитый взгляд и пропал за кулисами. Вскоре вокруг А-Жаня закружились другие актёры: соратники-пионеры, что вместе с ним придумывали, как восстанавливать сожжённые деревни; друзья по комсомолу и, собственно, по партии, что советовали ему, какие пути и дороги «Лэй Фэну», как автомобилисту, лучше выбрать для раздачи продуктов бедным слоям населения. И вот, наконец, на сцене появилась самодельная картонная машина, которой, держа её за края, «управляли» А-Ян и А-Ин. А-Жань сел в «машину», что тут же врезалась в такое же картонное дерево, и, закрыв глаза, от «удара» схватился за голову… Яньлинь снова заиграла аккомпанемент, со всем усердием отыграв последний, тревожный аккорд, а голос за кадром объявил, что «дело Лэй Фэна будет жить вечно, и он навсегда останется вместе с нами…». Цзюнь задумчиво поправил очки на носу и постучал ручкой по сценарию: в целом, получилось довольно хорошо. Каковы были запросы директора, он, конечно, точно не знал, но результат был определённо выше удовлетворительного. Однако, переходные сцены между военным, «тёмным» периодом жизни Лэй Фэна и «светлым» временем, связанным с его службой народу, выглядели откровенно плохо. Дети путались в строчках, и с этим нужно было срочно что-то делать. — Отлично! Все молодцы, — вожатый хлопнул в ладоши, — репетиция на сегодня закончена. Но перед тем, как вы разойдётесь, у меня есть небольшое объявление. Актёрский состав посмотрел на режиссёра встревоженно, тот сглотнул и выдохнул: — Завтра к нам на репетицию придёт директор. Ребята тут же обеспокоенно загалдели, и Цзюнь буквально физически почувствовал, как в них закипает паника. Он повысил голос, вновь обращаясь к ним: — Но не переживайте! Сегодня вы блестяще справились! Так и играйте, как сегодня, и всё будет прекрасно! Яньлинь подняла руку, и Цзюнь кивнул, разрешая ей говорить: — Цзюнь-Цзюнь, а почему финальный прогон перенесли на более раннее время? Мы же ждали директора через пару дней. — Планы поменялись, и нам нужно адаптироваться, — бросил вожатый в ответ, краем глаза заметив, как у Чжэханя вытянулось лицо от столь интимного обращения, что он услышал из уст Яньлинь. Пионер насупился и даже, кажется, покраснел от ярости, отчего Цзюнь невольно умилился: ну чего он переживает? Как маленький, честное слово… И смешной такой… — Единственное, что… А-Жань, А-Сян, А-Лин… Все, кто играют в этой сцене. Найдите время поучить послевоенные строки, пожалуйста. Цзюню хотелось сказать: «получается из рук вон плохо». Однако, он не желал обижать детишек. Смолчал и ограничился лишь просьбой. Знал, что малыши у него ответственные, а потому обязательно послушаются. А если нет… Тогда директор будет рвать и метать, характеристику Цзюня можно будет выбрасывать на свалку, а ещё… Ещё их, возможно, будет ждать какое-то совместное с Чжэханем наказание. Но, в любом случае, на большее Цзюнь всё равно был не способен: он и так сделал всё, что в его силах. А перед смертью, как известно, не надышишься. Оставалось только молиться всем богам, чтобы завтра вдохновили актёров на хорошую игру и обеспечили приподнятое расположение духа директора. Чжэхань переоделся вместе с другими актёрами за кулисами и сменил наконец свой «вражеский» наряд на привычные рубашку и шорты. Когда все поплелись к выходу, он, за всеобщей суматохой, незаметно скрылся за вешалками и всё это время прятался и ждал, когда все окончательно разойдутся. Актёры постарше разбрелись по своим отрядам сами, малышей же встречали их вожатые. Цзюнь поведал Лихуа о своей беде, связанной с наказанием от директора и переносом репетиции. Та искренне ему посочувствовала: разрешила побыть в кинозале за работой над спектаклем до отбоя. И вот в зале наконец наступила столь долгожданная тишина. Цзюнь и Чжэхань остались в помещении одни. Вожатый был готов умереть на месте от всех разрывавших его чувств, ведь он так ждал этого события! Так ждал, что все проблемы и перенесённые благодаря директору потрясения отошли на второй план. Не в силах с собой совладать, Цзюнь кинулся за кулисы, желая наконец прикоснуться, наплевав на всё, сгрести Чжэханя в охапку. Но тот, отвернувшись от Цзюня, стоял злой и расстроенный. — Ну что за детский сад? — смеясь, подумал про себя Цзюнь, — неужели всё ещё обижается за то обращение Яньлинь? Он коснулся рукой плеча пионера и позвал: — А-Хань… Чжэхань обернулся и, так и не посмотрев Цзюню в глаза, бросил: — Цзюнь-Цзюнь, тебе не кажется, что Яньлинь себя странно ведёт? Цзюнь опешил от такого вопроса прямо в лоб и даже не смог ответить сразу. Конечно, после всего, что вожатый недавно узнал от завхоза, его очень тревожило то её отсутствие во время тихого часа. Однако, в странном поведении он не мог её уличить. — Я очень волнуюсь из-за того, где она была в тот день, когда мы плавали на лодке. Но вот странное поведение… Не могу сказать. Да и вообще, А-Хань, я не хочу её обсуждать, когда мы наконец остались наедине. — Не хочешь говорить о ней за спиной? Так переживаешь за её чувства? — Чжэхань пытался казаться равнодушным, говоря это, но получалось у него не очень: руки дрожали, а взгляд намеренно избегал Цзюня. Вожатого же неимоверно веселила вся эта ситуация: оказывается, Чжэхань был очень и очень ревнивым. Но даже эта черта в Чжэхане Цзюню нравилась. — Не хочу о ней говорить, А-Хань, потому что наше время вместе ограничено. И мы не должны тратить его впустую. Услышав это, Чжэхань наконец посмотрел Цзюню в глаза с выражением искреннего удивления на лице. Всё же, подобная фраза звучала довольно жестоко, особенно для всегда вежливого Цзюня. Кажется, лёд обиды на лице Чжэханя потихоньку начинал оттаивать, а лёгкая улыбка вновь заиграла бликами на губах. — Иди сюда, ко мне, — Цзюнь не выдержал и сделал наконец то, о чём мечтал: обнял Чжэханя за талию, прижимая его к себе. Тот неуверенно положил руки вожатому на плечи. Цзюнь поцеловал Чжэханя в макушку: — Не глупи так, А-Хань, и не раздувай из мухи слона. Я не знаю, отчего она вдруг так решила меня при всех назвать, но не устраивать же из-за этого скандал. — Ты прав, Цзюнь-Цзюнь, — пробормотал Чжэхань, утыкаясь носом ему в шею, — просто меня это очень взбесило! Цзюнь уже хотел было тихо и беззлобно расхохотаться: мол, как же легко было Чжэханя вывести из себя, но тот вдруг продолжил: — Но это — далеко не единственная причина, Цзюнь-Цзюнь! — пионер оторвался от Цзюня и заглянул ему в глаза, — в ту ночь, когда я в отряд возвращался из кинозала… Представляешь, она не спала! Иду я спокойно в комнату к мальчикам, а тут в коридоре: бац! Яньлинь стоит. Я аж глазам не поверил, протёр их несколько раз. Думаю, мало ли, темнота так влияет, или помутнение в голове наступило после наших с тобой… Поцелуев. Но нет! Стоит живая, из плоти и крови, и в окно смотрит. Обвинила меня в том, что, видите ли, я был с тобой слишком долго! И ещё уточнила у меня, пошёл ли ты спать! Нет, вот ей какое дело, а?! У Цзюня после этого рассказа с головы до ног пробежал мерзкий холодок: он, конечно, многое прощал Яньлинь. Раз уж девушка была влюблена, то с этим ничего не поделаешь. Да, он не мог ответить ей взаимностью, но и оскорблять не хотел. Но слежка Яньлинь за Цзюнем уже выходила за пределы любого понимания! Вожатый сглотнул: — А-Хань, на самом деле… Я тут у завхоза случайно узнал, что она… В тот день тоже лодку хотела взять… После нас… Чжэхань вытаращил глаза в изумлении и с силой сжал свои пальцы у Цзюня на плечах: — Цзюнь-Цзюнь! И ты рассказал мне об этом только сейчас?! Ты в своём уме?! — он немного потряс вожатого, как будто бы приводя его в чувство, — это — очень серьёзно! А если бы… Если бы она допросилась! Ты хоть понимаешь, что было бы?! Хоть пионерам лодки и не дают, но я знаю случаи, когда уломать получалось! — Я понимаю, А-Хань… Случилось бы непоправимое… — Вот именно! — в волнении воскликнул Чжэхань, — тебе нужно с ней поговорить и сказать, чтобы перестала! Но ты ведь у меня очень добрый, очень хороший, тебе жаль её, я понимаю… Поэтому, если у тебя духу не хватает, я сам с ней поговорю! — Не надо! — Цзюнь сразу же запротестовал: он Чжэханя знал слишком хорошо и понимал, что тот, особенно в гневе, может наговорить лишнего, — над этим нужно хорошенько подумать, А-Хань. Чтобы не дать лишних поводов для подозрений. Я что-нибудь придумаю. Но этим лучше заняться после завтрашней итоговой репетиции, сам понимаешь… Чжэхань тяжело выдохнул и, наконец ослабив хватку у Цзюня на плечах, начал невесомо водить пальцами вожатому по щекам, лбу, скулам, будто бы сдувая невидимые пылинки: — Как я понимаю, перенос репетиции на завтра — это наказание от директора? Цзюнь хохотнул: — А ты его хорошо знаешь. — Как и он меня. Врага надо знать в лицо, Цзюнь-Цзюнь. За столько лет конфронтации-то… — пионер заливисто рассмеялся, — и что будешь делать? Даже невооружённым глазом видно, что есть слабые сцены… Цзюнь усиленно замотал головой, призывая Чжэханя замолчать: — Не хочу ничего делать, А-Хань. И думать пока об этом не хочу. Я хочу просто побыть с тобой рядом, без посторонних мыслей. От такого ответа Чжэхань, кажется, засветился ярче самого солнца на небе и потянулся к губам Цзюня за поцелуем, но его резко прервали, отвернувшись в сторону и не дав осуществить задуманное: — Ну уж нет, А-Хань. Сначала — твоё обещание. Пошли к роялю, а то, что мы тут стоим за кулисами, пылью дышим… И вообще, я жду свою особенную композицию. Чжэхань без особого рвения отстранился и, взяв Цзюня за руку, потянул его в сторону сцены: — Какой же ты правильный, Цзюнь-Цзюнь, — на ходу перебирая пальцы вожатого в своей ладони, смеялся Чжэхань, — но да, ты такой и есть… Я тебя такого и люблю… Наконец Чжэхань приземлился на пуфик перед инструментом, а Цзюнь встал позади него. Пионер немного похрустел пальцами, разминая их, и уже на это Цзюнь смотрел заворожённо: в душе разливалось предчувствие чего-то невероятного, неугасимого, даже мистического… Вдруг музыкальные переливы наполнили собой каждый клочок пустого кинозала, словно капельки воды, весело танцующие на поверхности крыши после дождя. Обгоняя, поглощая, цепляя друг друга, они сливались в нечто единое, создавая дорожки из нот. Именно такая ассоциация сложилась у Цзюня от прослушиваемой мелодии. Чжэхань же не поднимал взгляда от клавиш: смотрел пристально, неотрывно. В его плечах буквально физически ощущалось напряжение, а шея вспотела, что было заметно по взмокшей рубашке. Пальцы со скоростью света носились то по чёрному, то по белому. Низкие ноты чередовались с высокими, октавы сменяли друг друга. То резкие, то плавные движения рук порождали звуки, напоминающие чистый, напевный перезвон. И Цзюню казалось, будто эти водяные капли, которыми он обозвал ноты композиции, о чём-то спорят друг с другом, шутя, резвясь и потешаясь. Цзюня всего, до самой глубины его существа, пронзила музыка, названия которой он не знал, но чувствовал её каждой клеточкой. Завершающий аккорд звучит для вожатого непростительно громко, и последняя нота оглушает, точно последняя капля дождя с крыши падает на почти высохшую землю. Чжэхань громко выдыхает и откидывается назад, упираясь Цзюню затылком в живот. Тот от неожиданности вздрагивает, но голову Чжэханя не отстраняет, а лишь ближе прижимает её к себе и начинает слегка массировать: — Это было потрясающе, А-Хань… — Правда? — Правда. Я в восторге. У меня даже нет слов, чтобы описать то, что я чувствую… Это просто непередаваемо. Чжэхань блаженно вздохнул и зажмурил глаза от яркого огня прожектора, светящего ему прямо в лицо. Цзюнь передвинул свои пальцы на веки Чжэханя, аккуратно и нежно прикрыв их, и тут же ощутил, как трепещущие ресницы щекочут ему кожу. Пионер усмехнулся и начал перебирать что-то лёгкое пальцами по клавишам: — Я и с закрытыми глазами играть умею, Цзюнь-Цзюнь. — Я знаю, А-Хань, что ты очень талантливый. А что это была за мелодия? И почему особенная? — немного послушав игру Чжэханя с закрытыми глазами, Цзюнь медленно опустил свои руки пионеру на плечи. — «Игра теней», Цзюнь-Цзюнь. Её написал композитор, который долгое время жил в стране с похожим идеологическим строем, между прочим. В СССР. Но ценна она для меня не за это. А за то, что она пропитана традиционными мотивами… Ведь правда, когда её слушаешь, создаётся впечатление, что фортепианное звучание пересекается с игрой традиционных китайских музыкальных инструментов. Фортепиано сливается с ними воедино, и получается нечто совершенно невообразимое, тонкое, звучащее многоголосьем. Я когда играю её, вижу, как у меня перед глазами вся история пробегает: люди, судьбы, правители, войны, перемирия… Будто бы чёрная полоса, сменяющая белую, и снова белая, сменяющая чёрную… Цзюнь слушал эти размышления и поражался тому, насколько глубоко Чжэхань ощущал музыку. Его интерпретация была гораздо более глобальной, по сравнению с интерпретацией Цзюня. — А ещё, Цзюнь-Цзюнь, — тем временем пионер вывел вожатого из размышлений, — эта мелодия особенная, потому что я люблю её… И ненавижу одновременно. Её я играл до посинения, до исступления. Не спал, не ел и искренне верил, что… Что с ней я добьюсь успеха на своём последнем экзамене до вылета из музыкальной школы. Но, как видишь… — А-Хань, — услышав такое признание, Цзюнь почувствовал, как в грудь ему точно вонзили нож, — они ничего не понимают… Я не представляю, как они… Как они посмели вообще… Это кощунственно! Это так несправедливо, правда! Ты самый лучший! Ты гениальный, А-Хань, и эту композицию играешь так, как её точно никто вовек не сыграет! — Спасибо, Цзюнь-Цзюнь, — тихо поблагодарил Чжэхань, — забавно, но знаешь… Похвалу от тебя мне слышать гораздо важнее, чем от каких-то профессоров и великих музыкантов… — Эта похвала идёт от чистого сердца, А-Хань! И я буду хвалить тебя столько, сколько нужно! Не устану тебя хвалить… — Цзюнь сглотнул, — и я буду… Буду любить твою музыку. — А я буду любить… Тебя. В тот момент внутри Цзюня, казалось, разверзлись, расплескались океаны самых щемящих чувств. От позвонка в позвонок прошла бурлящая электричеством дрожь, и он еле-еле смог устоять на ногах: Чжэхань больше ничего не говорил и лишь смотрел на Цзюня своими безумно карими глазами снизу вверх. Поднял руку выше и медленно повёл ей по коже вожатого, всё ниже и ниже. Лаская щёку, шею, слегка задев ключицу, талию и… Многозначительно остановившись у бедра. — Не касается, — тревожная мысль пробежала в голове у Цзюня, — не решается, боится… Нужно это срочно прекратить, пока я не… Но стоило этой мысли появиться, как она так же быстро растворилась в самом обжигающем за всю свою жизнь прикосновении, что Цзюнь когда-либо ощущал: Чжэхань схватился за край его шорт на правой ноге, а потом мелкими касаниями тончайших пальцев начал щекотать бедро, что тут же покрылось гусиной кожей. У Цзюня в голове не было совершенно ничего. Казалось, весь его мозг просто расплавился от происходящего, и он искренне восхищался Чжэханем, который нашёл в себе силы шумно сглотнуть и тихо произнести: — Я выполнил своё обещание, Цзюнь-Цзюнь. Теперь твоя очередь. Знаешь, что я хочу, чтобы ты сделал? — М? — Поцелуй меня, — тут же выдохнул Чжэхань в ответ. И Цзюнь, склонившись над Чжэханем, поцеловал. Долго, тягуче, сладко, приятно. Ответ на поцелуй не заставил себя долго ждать: от этого самого ответа губы Цзюня тут же свело влажной судорогой, а в груди стало тесно. Вожатый ощущал, что вот-вот задохнётся. Дышать было нечем, но поцелуй он не смел разрывать, не мог оторваться от Чжэханя, ведь это казалось ему невозможным. Цзюнь не понял, в какой момент Чжэхань успел подняться с пуфика. Не понял, в какой момент ощутил, как его язык касается языка Чжэханя, тесно-тесно переплетаясь, а во рту становится не просто влажно, а мокро. Было очень душно, глаза слепило. Цзюнь тут же снял так мешавшие ему в тот момент очки. Наклонился, чем невольно углубил и без того опьяняющий, длительный поцелуй, и оставил очки лежать где-то на крышке рояля, стоявшего у Чжэханя за спиной. Провёл пальцами Чжэханю по шее и одним движением сорвал с неё алый галстук. Галстук тут же полетел вниз, оголив столь желанную кожу, и осел на пол, словно капелька росы или пушинка одуванчика. Цзюнь что-то невнятно промычал в поцелуй, наскоро переплёл их пальцы и переместил свои губы на шею, более не скрытую галстуком: в паху тут же заныло зудящим томлением. Где-то на подкорке сознания вожатый подумал, что сейчас буквально воплощаются в реальность его мечты, которые явились ему тогда во сне. Быть может, тот сон был вещим? Чжэхань, слегка пошатываясь, сделал шаг назад, упираясь спиной о край фортепиано, и сдавленно охнул. И вздох этот был не таким, как во сне, вот что отличалось… Он был совсем не испуганным, нет. Он был полным желания отдаваться и отдавать. В голове у Цзюня стремительно пронеслось такое честное, пробирающее до самого нутра: «тебе всё можно, слышишь». Можно, можно, можно… Внутри у вожатого что-то щёлкнуло от одного этого слова, и, дав себе волю, он начал исследовать языком и губами шею Чжэханя, оставляя на ней многочисленные поцелуи. Разводил их накрепко сцепленные вместе руки в разные стороны по гладкой поверхности инструмента, о которую Чжэхань теперь успел не просто опереться, а уже на неё прилечь, по струнке выгнувшись в спине. Всё происходящее сводило с ума, пелена страсти застилала глаза, и Цзюнь был готов поспорить, что тогда он мог просто-напросто взорваться и разлететься на ошмётки от всего переживаемого им напряжения. Носом Цзюнь отодвинул воротничок рубашки, открывая взору кожу ниже шеи. Вдохнул родной запах и уткнулся в ключицу. А потом, не давая себе отчёта, схватился за неё зубами, слегка прикусывая и, кажется… Оставляя на ней розоватый след. Последствия могли быть совсем не желательными, но тогда всё это было неважным. Ведь неожиданно прозвучавший откуда-то снизу сладостный стон, казалось, совершенно сорвал Цзюню крышу. Он лихорадочно быстро высвободил свои руки из крепкого захвата и, резко выдернув заправленную в шорты рубашку Чжэханя, опустился пальцами на его разгорячённую кожу. Начал выводить замысловатые узоры, ведь коснуться хотелось везде, везде, везде… Как вдруг до слуха донеслось сдавленное: — Цзюнь-Цзюнь… Ближе… Подойди… Я… Тоже хочу… Цзюнь сразу понял этот посыл и нагнулся над Чжэханем ниже. Тот последовал его примеру и тоже привёл Цзюню рубашку в беспорядок. Как умалишённые, в такой неудобной позе, они водили руками по телам друг друга, изучая каждый миллиметр, каждый уголок, будто бы стараясь зафиксировать, запомнить, запечатлеть. Цзюнь опешил от неожиданности, когда Чжэхань вдруг оторвал свои пальцы от его кожи на прессе. Схватился за щёки с двух сторон и резко прижал к себе поцелуем. Сразу глубоким, заставляющим падать в пропасть и тут же снова взлетать на вершины. Поскользнувшись на деревянном полу от столь внезапного движения, Цзюнь всем телом навалился на Чжэханя сверху. Больно, но дурманяще ударился грудью о грудь. Отвлечённо и неясно подумал о том, что внизу его снова обдало пожаром, ещё более сильным, чем раньше. Ведь теперь он так явственно ощущал, как его отвердевшее возбуждение сталкивается с чужим. Всё вокруг ходило ходуном, и Цзюнь не был уверен до конца, но ему показалось, что Чжэхань дрожащей рукой потянулся к пульсирующей страстью точке соприкосновения. И Цзюню тоже, бесспорно, хватило бы безрассудности коснуться рукой того же места. Если бы пламя между ними вмиг не потухло, оставив после себя лишь мглистый пепел. Тишину зала, прежде нарушаемую лишь их рваным дыханием, пронзил разрывающий барабанные перепонки скрип.
