12
24 августа 2022 г., 14:14
***
Приступ удушающего, липкого страха тут же обуял вожатого: заполнил собой каждую частичку, каждую точку на теле, каждую вену. Его кожа стремительно побелела, зашлась дрожью. Прежде раскалённое страстью железо тут же обернулось холодной вьюгой. Он резко отпрянул от Чжэханя и уставился обезумевшим взглядом на дверь кинозала. В темноте, так ещё и без очков, было сложно что-то разглядеть. Ему казалось, что у двери кто-то стоит, недовольно, разъярённо и брезгливо сверкая глазами. Но как бы усердно Цзюнь ни вглядывался, он всё никак не мог понять, кто же там. Образы и силуэты смешивались, превращаясь в какое-то одно страшное, бесформенное существо. Вожатый отчётливо видел длинные волосы Яньлинь, забранные в её любимый хвост. Видел уставшее лицо директора, ужасающее своим напускным ледяным равнодушием. Видел поражённых малышей и не менее поражённую Лихуа, закрывающую им глаза трясущимися руками. А внутри одним единственным звуком только и стучал, вскрывал какие-то невидимые раны тот противный, мерзкий скрип. Всё будто бы сошлось на нём, растерялось, закончилось. Дышать стало чуть ли не физически больно: воздухом Цзюнь начал давиться. И это было не сладким наваждением, которое он испытывал несколько минут ранее от поцелуев с Чжэханем. Так задыхаться было до невозможности тяжело, натянуто, ужасающе. Так задыхаться казалось чем-то… Несовместимым с жизнью. — Кто же это, кто… Почему же я… Не вижу… Более не в силах терпеть неизвестность, Цзюнь бросился ко входу, чтобы расставить всё на свои места. Чтобы принять заслуженное наказание. Чтобы встретить осуждение и порицание. Чтобы вымолить прощение за то, за что извиняться, на самом-то деле, не должен. И только стоило ему схватиться за дверную ручку, как уши снова пронзил такой же скрип. Даже более громкий, чем тот, что заставил их разомкнуть столь желанные объятия. Второй скрип стал для Цзюня точно контрольным ударом в самое сердце и усилил собой поток парализующего смятения. Одна единственная, до умопомрачения задевающая мысль тут же пронеслась в его голове: — А-Хань! Где… Почему молчит? Как я мог его бросить, совсем от страха потерял голову… Не дам… Кто бы это ни был, никому не дам в чём-то его заподозрить… Никому не позволю сделать ему больно… Однако, как такое воплотить в реальности, Цзюнь, конечно, не имел никакого понятия. Учитывая то, за чем, в каком виде и в какой позе их застали. Вдруг на вожатого громом обрушился любимый заливистый смех, что совсем не подходил этому терзающему душу скрипу. Смех всё разливался и разливался по залу, и Цзюнь наконец стал приходить в себя, услышав издалека: — Цзюнь-Цзюнь, ну это умора, я не могу, — громко смеялся Чжэхань откуда-то со сцены, — я уж совсем не знал, что и думать… Казалось, у меня сердце просто остановилось. А это фортепиано запротестовало от такого неподобающего к нему отношения! А ведь я бы на нём так и лежал, честно, не в силах подняться… А тут-то, оказывается… Цзюнь обернулся и сфокусировал взгляд на Чжэхане. Пионер стоял сбоку от рояля, под освещением луча прожектора. Нагнувшись, он держал инструмент за ножку. Сделал резкое движение вперёд, и скрип снова, уже в третий раз, разорвал тишину кинозала: — Но, благо, всё хорошо, Цзюнь-Цзюнь! Это ведь даже смешно, как в каком-нибудь анекдоте… Ой, я не могу! Перепугались всего-то из-за звука… Чжэхань откровенно веселился, и у него даже, кажется, на глазах выступили слёзы от смеха. Цзюню бы тоже было впору успокоиться. Всё же позади, всё обошлось… Но грузные, нависающие над ним эфемерные фигуры, бродящие у входа в кинозал, так и не желали исчезать, так и не желали растворяться… Сердце вожатого не переставало биться в бешеном темпе, а воздух для него не становился более лёгким: он упрямо оставался всё таким же свинцовым и несовместимым с полноценным дыханием. Не в силах с собой справиться, Цзюнь закрыл лицо руками. Заразительный смех где-то в районе сцены тут же заглох, и вожатому послышались быстрые шаги: Чжэхань рванул ко входу. Он подошёл к Цзюню ближе, но не коснулся. Лишь тихо спросил: — Эй, Цзюнь-Цзюнь, ты чего? Всё же хорошо, слышишь? Посмотри на меня… Цзюнь медленно разогнул пальцы и разлепил накрепко закрытые глаза. Его била дрожь, и он сам не мог понять, почему: правда ведь, ничего не случилось. Но почему-то очень хотелось плакать. Или кричать. Или и то, и то вместе. — А-Хань… Это было почти… Это… — слёзы всё-таки предательски брызнули из глаз, и Цзюнь с силой закусил губу, чтобы не дать им течь дальше. Чжэхань явно не ожидал такой реакции: он-то довольно легко отошёл от испуга. Пионер бегающим взглядом огляделся вокруг себя пару раз, прогоняя лишние эмоции: неожиданно наступившее веселье, остатки своего страха, удивление от слёз Цзюня. Вздохнул, всё оставляя позади и успокаиваясь. Наконец снова посмотрел на вожатого. Уже осознанно, с серьёзным выражением лица: — Всё хорошо, Цзюнь-Цзюнь. Всё в порядке. Слышишь меня? В порядке… Медленно, складно, слово за словом. Каждая успокаивающая фраза точно развеивала дымку в душе Цзюня и развинчивала переплетённый в несколько раз узел. Дышать сразу становилось легче. — Ничего не случилось. Просто показалось. Всё в прошлом. Ну, не плачь только… Цзюнь начал усиленно вытирать дорожки слёз, что ещё совсем недавно катились из его глаз. Касаясь кожи грубо, резко, растирая её чуть ли не до красноты. — Можно? — он услышал тихий вопрос и увидел, как Чжэхань поднёс пальцы к его щеке. Вожатый сквозь сдавливающее ощущение в горле тепло улыбнулся, кивнув, и тут же почувствовал, как пальцы Чжэханя собирают остатки капель с его щёк. Не бессердечно и неистово, совсем не жалея. А нежно и аккуратно, будто бы боясь навредить. — Вот так лучше, Цзюнь-Цзюнь. Всё хорошо, — снова повторил Чжэхань, словно мантру, — всё хорошо. Я рядом. Рядом, рядом, рядом… Так было комфортно, приятно, тепло внутри от этого слова, что плакать тут же расхотелось. Столь спешно накатившая и подступившая так близко к Цзюню тревога проигрывала, отдалялась, отступала на тысячу ли назад. Оставалось совсем немного, чтобы успокоиться окончательно: оставалось почувствовать это самое «рядом». — Обними меня, — невольно вырвалось у Цзюня, и он тут же ощутил, как руки Чжэханя прижимают его к себе ближе. Мерзкий скрип в ушах наконец перестал звучать, стоило Цзюню коснуться щекой груди Чжэханя и услышать стук сердца: всё ещё клокочущий после всего пережитого, но уже размеренный, успокаивающий, пронизывающий… Любимый… Цзюнь от переизбытка чувств поводил носом по ткани рубашки пионера и вдохнул полной грудью. И так это было сладко, так это было хорошо: вновь дышать без страха. Вожатый ухватился Чжэханю за плечи и, немного придвинувшись, легонько чмокнул его в губы. Тот, поймав трепетное прикосновение, радостно улыбнулся и сжал кольцо своих рук вокруг Цзюня ещё сильнее. — Спасибо, А-Хань, — наконец собравшись с силами, выдохнул Цзюнь. — За что? — Просто спасибо, — повторил вожатый и вдруг подумал: он не до конца понимал причину столь бурной реакции со своей стороны. Что бы он делал, если бы… Даже вернее, что бы он сделал с собой, если бы… Если бы не Чжэхань. — Спасибо за то, что… Был рядом, — так и сказал Цзюнь, повторяя брошенное с такой любовью Чжэханем слово. Слово, ставшее заветным ключом к спокойствию. — А как иначе? — не в силах справиться с приливом нежности, Чжэхань взял лицо вожатого в свои руки, — я не хочу… Чтобы ты так волновался больше. Да, я не могу препятствовать твоему волнению. Не могу его искоренить или уничтожить. Но я могу… Быть рядом. И это были такие искренние, такие чувственные слова, что у Цзюня всё нутро пронзило сладкими ощущениями защищённости и близости. Он привык всегда брать всю вину на себя. Он привык всегда защищать Чжэханя. Но, оказывается, и Чжэхань мог… И, более того, хотел… Всем сердцем хотел защищать Цзюня. У вожатого вырвалось: — А ты и вправду повзрослел, А-Хань… Чжэхань мелко хохотнул и коснулся с Цзюнем лбами. Прошептал почти в губы вожатому: — Наверное… Это… — Чжэхань тревожно сглотнул, — со мной впервые. Ты изменил меня, Цзюнь-Цзюнь. Я ведь действительно раньше был слишком легкомысленным. Оболтусом был. Но теперь всё иначе, и как будто эти чувства… К тебе… Не знаю, я теперь всё вижу по-другому. Потому что у меня есть ты. И потому что я тебя люблю. Вместо ответа Цзюнь просто накрыл любимые губы своими: не страстно, нет. Совсем не желая вернуть былой пожар. А скорее протяжно, любовно, так… Чтобы показать, что он тоже любит, что он тоже многое теперь видит иначе. Чтобы доказать, что и самого Цзюня чувства к Чжэханю поменяли: скажи Цзюню до поездки в лагерь, что он будет вот так нежно, без ненависти к себе, целовать того, кого он на самом деле хочет, он бы ни за что не поверил. Он бы ни за что не поверил, что найдёт своё счастье в том, что приносило ему лишь страдания. В том, что было, по его мнению, «болезнью». А, быть может, это просто было даром… Любить? Наконец оторвавшись от губ Чжэханя, Цзюнь тихо проговорил: — У нас есть ещё немного времени до отбоя. Пойдём, посидим на сцене. Чжэхань довольно кивнул и по привычке взял пальцы вожатого в свои, чтобы провести его между кресел и ступенек. Присев на краешке сцены, свесив вниз ноги, Цзюнь почувствовал, будто бы они сидят где-то на краю пропасти, а внизу под ними растянулось глубокое, поражающее просторами море. Будто бы волны этого самого моря пенятся, бурлят, щекотно ласкают им пятки, и будто бы нет здесь больше никого, кроме них двоих. Никого во всей Вселенной. Чжэхань приземлил свою голову Цзюню на плечо и прикрыл глаза. Положил ему ладонь на коленку: вздрогнув, вожатый блаженно охнул от столь интимного прикосновения. Они молчали. Но тишина эта была обволакивающей и уютной. И Цзюнь бы всё отдал, чтобы просидеть вот так вот с Чжэханем до самого рассвета. Но это было невозможно. — Знаешь, Цзюнь-Цзюнь, — вдруг еле слышно начал Чжэхань, — я тут подумал… Те сцены… Проблемные которые… У меня есть идея, что с ними можно было бы сделать. Цзюнь наклонился ниже и вопросительно посмотрел на Чжэханя: тот так и не открывал глаза. Говорил сбивчиво, будто бы не решаясь окончательно, будто бы до конца не веря: — Ну… Сцены те… Они же переходные между разными периодами жизни героя… Понимаешь, словно тени, что сгущались над Лэй Фэном во время войны, рассеялись… Словно наигрались и наконец отступили… У Цзюня ухнуло сердце, а горло схватило: он боялся спугнуть, боялся сказать лишнее. Ведь он понимал, совершенно точно понимал, на что намекал Чжэхань. — Ты прав, А-Хань, — вожатый сглотнул, — именно это и должны передавать те сцены. Но у актёров с ними большие трудности… — Я могу сыграть, — наконец выдал Чжэхань, точно оторвал от самого сердца, — отдельным номером. Как переход между двумя периодами. И детям не нужно будет говорить те строки, которые они не знают. Голос за кадром может рассказать историю произведения… Чтобы было понятнее. Тебе не кажется, Цзюнь-Цзюнь, что «Игра теней»… Подходит просто идеально? Цзюню казалось. Более того, Цзюнь был в этом уверен. Это было бы очень красивым и неожиданным решением. Отлично бы передало атмосферу, устранило бы все непроработанные диалоги. Однако… Готов ли был Чжэхань выступить перед таким количеством людей? Искренне ли он желал этого? Или просто хотел помочь Цзюню: спасти его, как режиссёра, от провала? Или, вернее сказать… Просто спасти его, как своего самого любимого, самого близкого человека? Ведь Цзюнь, определённо, пошёл бы на такое, если бы был на месте Чжэханя. Переступил бы через себя. И всё только ради него. — А-Хань… Это было бы прекрасно, я не буду лукавить. А ещё скажу честно, что я… Очень хотел бы услышать твою игру в своём… В нашем спектакле. — Тогда решено, — весело согласился Чжэхань, тут же открывая глаза и сталкиваясь взглядом с Цзюнем. — И ты теперь скажи мне. Только честно, — вожатый посмотрел серьёзно, — ты правда этого хочешь? Ты к этому готов? Не боишься? Чжэхань загадочно улыбнулся и устало потянулся, возведя руки к потолку и легонько задев Цзюню плечи: — Не боюсь, Цзюнь-Цзюнь. Совершенно не боюсь. И знаешь, почему? — Почему? Ты же так давно не играл ни перед кем, кроме меня… — Цзюнь вдруг спохватился, — ты не думай, что я сомневаюсь в твоих способностях! Я просто очень волнуюсь, чтобы ты… Не заставлял себя выступать перед другими. — Когда-то давно, когда я ещё учился в музыкальной школе, — Чжэхань, точно не услышав высказывания Цзюня, начал своё повествование откуда-то издалека, — я очень любил ходить в библиотеку. Ведь, понимаешь, нас не учили всему. Идеология диктовала многое. А я хотел знать всё. Поэтому и читал сам. И вот однажды мне в руки попалась одна книга. В ней какой-то древний мыслитель утверждал, что творцу для вдохновения нужно достигнуть полного спокойствия, полностью отринуть свои тревоги… Кажется, это называлось «Небесной Тайной»? Не помню точно. Но звучало высокопарно и помпезно. Тогда я подумал, что это — бред. Цзюнь с интересом слушал очередную музыкальную историю, но на этом моменте невольно хохотнул: только Чжэхань мог назвать идеи каких-то великих людей просто-напросто бредом. И так открыто. — Когда я выступал на концертах и конкурсах, всегда ощущал в сердце волнение… Даже страх ощущал. Неотвязный, разъедающий. Эти эмоции были точно заряд адреналина, и только так игра получалась такой, какой я хотел, чтобы она была. Совсем не сочетается с «Небесной Тайной», правда? Цзюнь кивнул, с усердием думая, к чему же такими окольными путями подводит Чжэхань. — Так вот сейчас я могу сказать, что был неправ. На самом деле, можно играть, и играть на высоком уровне, чувствуя лишь умиротворение в душе. И не только в одиночестве. Даже перед другими людьми, даже когда ты демонстрируешь свои способности, даже когда выступаешь на публике… И ты доказал мне это, Цзюнь-Цзюнь. Когда ты рядом, играть так хорошо… Никакого волнения. Лишь я, мои руки и инструмент. Никогда не ощущал такого. — А-Хань… — В общем, к чему я веду: пока ты будешь там, мне не будет страшно. Я буду играть её только для тебя, Цзюнь-Цзюнь. Эта мелодия… Она вся для тебя. Пообещай, что не отведёшь от меня взгляда. От столь проникновенного рассказа, от столь наполненных смыслом слов на Цзюня накатила волна возвышенных, одухотворённых, сильных, как ураган, чувств. И эти чувства делали Цзюня в своих же глазах важным, нужным, достойным… Даже любимым и обожаемым. Ведь ему только что посвятили нечто очень сокровенное. И посвятил не кто попало, а Чжэхань. Его единственный, его особенный… — Обещаю, А-Хань, — Цзюнь медленно склонился над лицом пионера, в нетерпении облизывая губы, — обещаю… Очередной поцелуй разрывает звук горна: заставляет отдалиться, отойти дальше. Однако, в отличие от того рокового вечера, когда их так же прервал горн, Цзюнь не чувствовал себя застигнутым врасплох. Почему-то после этого вечера, особенно после последней его части, на душе у Цзюня было только бескрайнее, безбрежное спокойствие. Точно всполох «Небесной Тайны» убаюкал его и подарил наконец столь желанный, глубокий, расслабляющий сон. Сон, что снял собой усталость и тревоги последних нескольких дней. В таком же спокойствии вожатый встретил и утро: ванные процедуры и сборы, проверка детей из пятого отряда после сна, — всё шло гладко и ровно. И только на завтраке, поедая рисовую кашу, Цзюнь хотел хоть немного приглушить… И нет, не малышей. А Лихуа, что вся светилась от счастья: — Цзюнь, ну ты что? Совсем не рад? Я вот никак не ожидала, что приедут! А у нас… Почти весь отряд! Так ещё и тех, к кому не приехали, возьмут друзья за компанию! Мы же с тобой свободны теперь до обеда! Полностью… Полностью, Цзюнь! Да здравствует свобода! Честно признаться, Цзюнь тоже не думал, что всё так обернётся: видимо, родители детишек из пятого отряда очень по ним соскучились. Он даже не поверил сначала, когда с утра на планёрке им поведали, что пятому отряду стоит ожидать чуть ли не весь «родительский состав». Но Цзюню всё равно было не до отдыха, ведь нужно было подготовить зал к финальной репетиции и придумать речь про «Игру теней» для голоса за кадром. — У меня слишком много дел со спектаклем, Лихуа, — вожатый тяжело вздохнул, — пойду работать. — Да ладно тебе унывать, — совожатая не уставала пытаться приободрить Цзюня, — ты со всем справишься! Тем более, у тебя помощник есть, чего ты его не нагрузишь? Ой, а вот и он! Только речь зашла о Цао Цао… Заслышав про Чжэханя, Цзюнь сразу же поднял взгляд со своей миски: первый отряд действительно заходил в столовую, направляясь к своему столу. Первый отряд без Чжэханя, конечно. Тот, сияя и игнорируя ругань Вэньцянь, лавировал между столами, пробираясь к месту расположения отряда под номером «пять». — Есть в мире что-то вечное, — с любовью и теплом на сердце подумал Цзюнь и сам первым помахал Чжэханю рукой в приветствии, подзывая к себе. Тот от такого жеста только ускорил шаг, и вот уже вскоре послышались радостные: — Хань-гэ, посиди с нами! — Хань-гэ, а ты с нами покушаешь? — Хань-гэ, я не хочу рисовую кашу, скажи Цзюнь-гэ, что я не буду её есть… — Ну-ну, ребята, тихо, — Чжэхань постарался утихомирить детвору, — я по делу! Некогда мне! Сегодня у нас репетиция же, помните? — Помним! — заверещали в ответ детишки. — Все строки повторили? — Нет… Нет ещё… — малыши виновато потупили взгляды. — А вы повторите! Я вот, — Чжэхань многозначительно посмотрел на Цзюня, намекая, что пытается донести ему что-то тайное, — сегодня буду репетировать. Чтобы отыграть ещё лучше. И Цзюнь всё прекрасно понял: вырвать вожатого для разговора наедине Чжэхань не мог, но хотел оповестить, что ему ещё нужно отточить «Игру теней» для показа директору. Цзюню, конечно, казалось, что игра Чжэханя и без того звучала идеально, но он не смел «учить мастера». Видимо, Чжэхань хотел намекнуть, что ему нужен будет инструмент в кинозале. И чтобы никто его там не отвлекал. Что же, с сегодняшним родительским днём судьба Чжэханю точно благоволила: детишек в кинозале в это время не будет. — Сегодня, когда будете с родителями, похвастайтесь им, сколько вы интересного знаете о Лэй Фэне. И повторите строчки, — напутствовал детям Цзюнь, тем самым тоже посылая Чжэханю тайное сообщение: кинозал в его распоряжении. Или, вернее сказать, почти в его: — А я буду делать финальные приготовления в кинозале. Услышав последнюю фразу, Чжэхань не смог сдержать улыбки, а вот Цзюнь невольно распереживался: обычно их посиделки наедине в этом зале заканчивались довольно… Неожиданно. Но то было вечером, когда все уже отходили ко сну! А сейчас, днём, это будет очень опасно… Кто знает, что может произойти? Однако, опасения Цзюня не оправдались, и ему было даже немного стыдно за свои «любовные» мысли. Ведь, зайдя в кинозал и захлопнув за ними дверь, Чжэхань тут же уселся на пуфик, быстро сделал зарядку для рук и начал играть. По кусочкам, по маленьким фрагментам. То что-то шепча себе под нос, то озадаченно почёсывая затылок. Цзюнь не мог не засмотреться на такого Чжэханя: усидчивого, полностью отдающего себя работе. И, по-хорошему, Цзюню бы тоже пора было приступить к своим обязанностям, взяв с Чжэханя пример. Вожатый обошёл вокруг сцены, проверил декорации. Докрасил то, что не было закончено: всё же, выделенный под это вечер они потратили на поцелуи за занавесом. Присел на ставшее родным кресло на первом ряду и открыл блокнот. Задумчиво погрыз ручку, пытаясь вспомнить вчерашние слова Чжэханя о мелодии. Слушал её вновь, впитывая, впечатывая в себя. И, под звуки «Игры теней», что порождали любимые хрустальные руки, начал писать: Страшные, смазанные тени окутали Лэй Фэна кровью и смертью во времена войны. Как и многих других людей. Ведь война не щадит никого. Однако, Лэй Фэн, благодаря стойкости, твёрдости духа и преданности идеалам, выстоял. Не позволил тёмным теням себя потопить, забрать, искусить. Наконец, жизнь Лэй Фэна начала налаживаться. Где-то вдалеке забрезжил рассвет и поглотил эти серые, мрачные тени. Но поглощал он их медленно и постепенно: за раз не случается чуда. Лэй Фэн нашёл соратников, с которыми они вместе ступили на долгий, но столь почитаемый путь восстановления мирного существования. Они не брали в расчёт свои беды и горести, но старались ради блага народа. Они окрашивали небо в светлые краски, так, чтобы злобные тени больше никогда его не коснулись. В жизни Лэй Фэна зазвучала музыка, и появились другие тени: не пугающие, не затягивающие, точно змеиными языками, а яркие, добрые, играющие. Чёрное в жизни Лэй Фэна и в жизни всей страны сменилось белым. И именно об этом повествует данная композиция, под названием «Игра теней». Ещё раз внимательно перечитав свою заметку и проверив её на наличие ошибок, Цзюнь остался доволен. Однако, ему ещё нужно было посоветоваться с Чжэханем. Во-первых, Чжэхань чувствовал эту композицию великолепно, а во-вторых… Цзюнь очень ценил мнение Чжэханя и хотел ему угодить. Чтобы подводка к выступлению возлюбленного вдохновляла и радовала, заряжала собой на хорошую игру. А после ещё нужно было передать речь для вычитки соотряднице и подруге Яньлинь по имени Мэйли, которая исполняла роль голоса за кадром. Тяжело вздохнув и размяв затёкшие конечности, Цзюнь с блокнотом двинулся к Чжэханю. Тот всё играл какое-то сочетание нот, не переставая, и даже Цзюнь уже, кажется, запомнил эту очерёдность звуков. Когда вожатый подошёл к Чжэханю со спины, пионер даже не заметил его появления: — Здесь должно звучать более чувственно, более ритмично… Так, какая здесь нота? Ля диез… Или… Нет, вот так лучше, — Чжэхань снова нажал пальцами на аккорд и тут же дёрнулся от неожиданности. Цзюнь, наклонившись, прошептал ему на ухо: — Эй, музыкальный гений, не хотите ли вы сделать перерыв? Я переживаю за сохранность ваших пальцев. Пионер развернулся на Цзюня и тепло ему улыбнулся: — Если только ненадолго, Цзюнь-Цзюнь. Слышишь же, какое это важное место? Ключевой момент композиции! Он должен быть сыгран просто безупречно. — Мне кажется, ты и так играешь… Безупречно, — всё-таки сделал подобный комплимент Цзюнь, хоть и не хотел «учить», как сам когда-то признавал. Чжэхань же, видимо, понял эту фразу по-своему и беззлобно расхохотался: — Вот, видишь, какое это мучение — быть всегда вместе с музыкантом. Музыка постоянно, постоянно! И это тебе, Цзюнь-Цзюнь, не красивые стройные произведения, это озвучивание, ошибки, иногда одна и та же часть или даже нота. Надоело уже слушать один и тот же фрагмент? Отвлекает от работы? Цзюнь тут же в отрицании замотал головой: — Нет-нет, что ты, А-Хань! Мне на самом деле… Давно так хорошо не работалось! Что бы ты ни играл… Хоть одно и то же! Я вот целую речь про «Игру теней» написал. Хотелось бы, чтобы ты… — Цзюнь почему-то очень смутился: ведь, по сути, своей заметкой он показывал Чжэханю, насколько хорошо чувствует и понимает его музыку, — взглянул. Чжэхань с неподдельным интересом принял блокнот из рук вожатого и начал бегать глазами по иероглифам. Цзюнь же в это время, не зная, куда себя деть от волнения, принялся осматривать кинозал. И только сейчас заметил, что на подставке для нот у фортепиано не было пусто. На ней стояли написанные от руки ноты композиции. Сама бумага тоже была разлинована вручную. У Цзюня аж перехватило дыхание от этого вида: он сотни раз видел почерк Чжэханя, но впервые увидел, каков его почерк, когда дело касается нот. Изящный и красивый, убористый и ровный… Совершенно точно неповторимый. — Надеюсь, он хотя бы спал нормально, а не потратил на это всю ночь, — вдруг пронеслось в голове у Цзюня, — А-Ханю нужно думать о своём здоровье, ведь, когда он играет, забывает обо всём… — Потрясающе, Цзюнь-Цзюнь… — тем временем тихий шёпот вывел вожатого из размышлений, — это очень тонко, очень символично… Это отлично раскрывает всю суть композиции! И так точно связывает её с историей Лэй Фэна! — Правда? — Цзюнь был готов умереть от счастья после такой похвалы. — Правда, конечно. Хотя, я не удивлён совсем. Чего ещё я мог ожидать… От своей личной «Небесной Тайны», наверное? От своего… Вдохновения? Вот так вот напрямую Чжэхань никогда не называл Цзюня вдохновением. И это было определённо чем-то новым и волнительным, заставляющим сердце вожатого биться чаще. Не в силах справиться с желанием, Цзюнь, наплевав на осторожность, сел Чжэханю на колени. Устроился поудобнее и обнял за плечи, прижимаясь ближе: — Я очень рад, А-Хань… Что заметка тебе понравилась. Чжэхань же почему-то молчал в ответ, но Цзюнь этого как будто и не заметил, всё ещё пребывая под впечатлением от сказанного Чжэханем ранее: — Ты вот лучше скажи, — Цзюнь начал назидательно и поучительно, «по-вожатски», — ты хорошо спал? Когда успел ноты написать? — Ну… Ночью я и писал, да… — Я тебе запрещаю так делать, А-Хань. Ты должен спать ночью. И про еду не забывать, понял меня? — Цзюнь-Цзюнь, быть может… — Чжэхань, снова проигнорировав всё сказанное вожатым, сглотнул, — нам и вправду сделать перерыв? И только в тот момент Цзюнь осознал, что голос пионера звучит приглушённо и хрипло. Цзюнь взглянул Чжэханю в лицо и точно об угли обжёгся: взгляд напротив был глубоким, тёмным, полным вожделения. — Пойдём за кулисы, Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань тревожно прошептал, — я так хочу тебя коснуться. От таких слов Цзюня тоже накрыла лавина ответного желания: он даже почувствовал, как что-то упирается ему в бока, а сидеть на коленях у Чжэханя становится непростительно тесно. Но нет, нужно было остановить это безумие: — А-Хань, сейчас разгар дня, одумайся, мы не можем, — но звучало это против воли Цзюня совсем вяло и слабо. Скорее, как последняя, бесполезная попытка остановить стремительно приближающуюся катастрофу. — Сначала шепчешь мне на ухо, потом на колени садишься, — Чжэхань нервно рассмеялся, — пожалел бы меня, Цзюнь-Цзюнь… Подавившись своим смехом и отдышавшись, Чжэхань наконец выдал: — Тебе что, совсем не хочется? Нет, Цзюню хотелось. Очень хотелось, хоть разум и кричал о том, что это неприемлемо в данной ситуации. — Хочется… — тем не менее, шепчет вожатый одними губами. Получив от возлюбленного согласие, Чжэхань заметно расслабился, подхватил Цзюня за талию и, стараясь не разрывать объятий, аккуратно поставил вожатого на ноги. Хочется ли? От этого недавно прозвучавшего вопроса Цзюню вдруг подумалось, что это было так несправедливо: им нужно было переживать о времени и месте, об окружении. Им нужно было постоянно прятаться и убегать, как черепахе, втягивать головы, хотя главным и насущным оставалось… Только согласие между ними? Однако, додумать в столь новом для себя направлении Цзюнь не успел: почувствовал на себе горячее дыхание, у самого лица, у самых губ. Ощутил обжигающее искрами, мимолётное касание пальцев о пальцы. Чжэхань полноценно не дотрагивался, лишь поддразнивал. И усиленно, резво накрывал Цзюня собой, заставляя пятиться в сторону кулис. От столь ярого напора у вожатого где-то в районе спины пробежал табун мурашек: такого Чжэханя он видел впервые, но ему определённо очень нравилось происходящее. Кулисы как всегда пыльные, вешалки и костюмы мешаются. В гримёрке за сценой даже толком не развернуться, но всё это кажется незначительным. Цзюнь опирается спиной о стену и по пути задевает тумбочку с косметикой и гримом: баночки тут же градом падают на пол. — Нужно будет поставить на место, — последняя адекватная мысль пробегает в голове у Цзюня перед тем, как он наконец растворяется в присутствии Чжэханя до конца: — Цзюнь-Цзюнь, — глухо шепчет Чжэхань, сверху вниз проводя вожатому ладонями по груди и тут же наклоняясь к шее. Мелко мажет по ней губами и вдруг ставит Цзюню колено между ног. От этого, кажется, внутри у Цзюня всё схватывает тягучим спазмом, а перед глазами взрывается огненный фейерверк. Так близко, до невозможности близко… Цзюнь, не в силах подавить порыв, опускается немного ниже, сокращая и без того крошечное расстояние, и с наслаждением трётся, ластится, проходится касанием по колену Чжэханя, по бедру: напряжение ощущается даже сквозь ткань шорт. От подобного действия Чжэхань томно выдыхает и слегка вздрагивает. Цзюнь же, распалившись, подаётся к нему навстречу и со всей силой хватается пальцами за рубашку, в желании притянуть пионера к себе скорее. — Ну же, поцелуй меня уже, наконец, — вожатый сам удивляется своим смелым и нетерпеливым мыслям, — не могу больше… Но они успевают лишь легонько столкнуться носами: в кинозале слышится какой-то шорох, и, кажется, кто-то отворяет дверь. — Вот чёрт, — Чжэхань даже не сдержал ругательство, когда с неохотой отстранялся от Цзюня. Пионер отвернулся и ударил себе пару раз ладонями по лицу, чтобы вернуться в реальность и отогнать следы страсти. Цзюнь тоже потряс головой, прогоняя любовную дымку и невольно радуясь, что в этот раз они были за кулисами. А ещё, у них было несколько мгновений в запасе, чтобы перевести дух. Однако, вязкий страх и навязчивые размышления о «если бы» всё равно наполняли Цзюня: быть может, не до краёв, не до слёз и не до срыва. Но они зудели, ныли под ложечкой. Тем не менее, вожатый старался на них не концентрироваться. Он смотрел на Чжэханя, и на душе тут же становилось спокойнее. Пока Чжэхань рядом, пока… Они выходят из-за кулис, чтобы поздороваться с пришедшим. Чжэхань молнии мечет от злости, — недовольство явно читается у него на лице. Цзюнь же не может не улыбнуться такой реакции, ведь пионер даже не пытается скрыть своё разочарование. И это так трогательно. — Если это Яньлинь, то я точно придушу её на месте, — злобно пробурчал Чжэхань, — у меня уже сил нет терпеть её выходки! То назовёт тебя, как ей не должно, то явится, когда ей не надо… Тьфу! Всё это звучало очень забавно, но Цзюнь даже не успел рассмеяться от этих причитаний. Чжэхань вдруг резко встал на месте и, как столб, так и остался неподвижно стоять. Его глаза расширились от удивления. Цзюнь же озадаченно остановился рядом с ним. Вожатый совсем не понимал, что происходит, но и не успел ничего спросить: громкий женский голос пронзил его до костей страшным осознанием. Он ведь совершенно позабыл, что такое возможно. Он ведь совершенно позабыл, что Чжэхань всё ещё остаётся пионером, и сегодня… — А-Хань, солнышко, неужели совсем не соскучился? Что это за лицо такое недовольное? Я так старалась с работы вырваться, я-то по тебе скучала! А ты! Эх, хоть бы обнял маму с дороги…
