13
30 августа 2022 г., 13:05
***
Чжэхань медленно, даже заторможенно спускался со сцены, чтобы подойти ближе к своей маме. Он, всё ещё не в силах поверить в происходящее, не мог ни ускориться, ни стереть удивлённое выражение со своего лица. Цзюня тоже точно параличом пронзило: он, проглотив язык, со своего места так и не сдвинулся. Зато вот госпожа Чжан выглядела очень радостной и воодушевлённой: стоило пионеру наконец преодолеть нужное расстояние, как она тут же притянула его к себе и погладила по волосам: — Ой, ну что ты, как чужой! Вторую неделю вдали от дома, а уже мать родную позабыл! — смеялась госпожа Чжан, всё прижимая сына к себе и как будто его укачивая. Чжэхань же шатался из стороны в сторону от её манипуляций, точно японская кукла-неваляшка. Цзюнь не был уверен, достиг ли Чжэхань просветления, но вот способность двигать ногами, да и вообще, хоть как-то двигаться, он точно потерял. — Привет, мама… — Привет, мама, — сымитировав потерянный тон своего сына, спародировала женщина, — и это всё! Большего я недостойна, что ли! Она снова заливисто рассмеялась, демонстрируя широкую, тёплую улыбку, и вожатый сразу же понял, как сильно Чжэхань похож на свою маму. Он сразу же понял, от кого Чжэхань унаследовал открытость, весёлость и жизнерадостность… Всё, что Цзюнь так отчаянно в Чжэхане любил. Пионер очнулся от онемения лишь только тогда, когда госпожа Чжан потянулась к нему с поцелуями, желая расцеловать щёки: — Ой, мам, ну не надо! Мне же не десять лет! — Чжэхань начал недовольно брыкаться, — не позорь меня перед… Другом. Услышав последнюю фразу, женщина действительно отстранилась от Чжэханя и с интересом взглянула на сцену: кажется, она так была рада встрече с сыном, что даже не заметила присутствия кого-то ещё. А Цзюня от этого взгляда резко обдало сначала жаром, а потом холодом. Ему показалось, будто он за несколько секунд успел искупаться и в лаве, и в озере, покрытом льдистой коркой. — Ну спасибо, А-Хань, — с тревогой подумал вожатый, тут же выпрямив спину и поправив очки на носу, будто бы это могло как-то спасти его и помочь ему вести трудный разговор, — поставил меня в самый центр внимания… Цзюню было искренне жаль, что он не мог всё так же молча следить за сценой «воссоединения матери и дитя» и притворяться деревом. С одной стороны, он очень хотел познакомиться с госпожой Чжан: она располагала к себе, казалась очень милой и приятной женщиной. К тому же, пообщавшись с ней, Цзюнь мог узнать больше о Чжэхане, о его семье, о его доме… Но, Небеса, Цзюню было так неудобно и неуютно! Вожатый чувствовал себя не в своей тарелке и не был морально готов к подобному знакомству. Уж точно не после всего, что этот самый «друг», как Чжэхань его обозвал, вытворял с её сыном… — Добрый день, госпожа Чжан, — всё-таки выдавил из себя Цзюнь. — Здравствуй, здравствуй! А-Хань, это — твой друг? — женщина повернулась к пионеру и с укоризной на него посмотрела, — а ты мне и не рассказал, что нашёл новых друзей! С этого и надо было начинать! А, ну-ка, познакомь нас! Кажется, теперь и Чжэханю стало так же странно и неловко, как Цзюню. Кажется, только теперь он полностью осознал всю несуразность ситуации, в которую они попали. Чжэхань, всегда смелый, готовый рвануть вперёд, порой даже взбалмошный, сильно стушевался и уставился глазами в пол: — Ну… Это — мой друг, его зовут Цзюнь. Он из Чэнду… Первый раз сюда приехал. Вот. На этом столь «подробное» жизнеописание Цзюня иссякло, и пионер сконфуженно замолчал. Однако, госпоже Чжан, видимо, и того было достаточно: — Ох, новые друзья — это прекрасно, за этим мы и приезжаем в пионерский лагерь! — она резво поднялась по ступенькам, точно вспорхнула по воздуху, и оказалась рядом с Цзюнем. Получше оглядела его, задержав взгляд на форме, и тут же восхищённо произнесла: — Так ты ещё и вожатый, Цзюнь! Это очень похвально! — Да, госпожа Чжан, вы правы, — Цзюнь всё-таки постарался взять себя в руки и включить свой «дипломатический талант», хоть этот разговор ему и казался в разы тяжелее разговора с директором, — я приехал сюда, чтобы получить бесценный опыт и заработать хорошую характеристику в партию. К сожалению, у меня ещё не хватает знаний, чтобы управлять старшими отрядами: у меня на попечении совсем малыши. Но они очень хорошие, и работать с ними интересно! А ещё, в этом трудном деле меня наставляют другие вожатые и воспитатели, так что… Я потихоньку учусь. Но мне всё ещё есть, к чему стремиться. Цзюнь лучезарно улыбнулся, а госпожа Чжан взволнованно взмахнула руками: — Это чудесно, просто чудесно! Какой же ты молодец! Я так рада, что у А-Ханя появился такой друг: ответственный, вежливый, понимающий, как правильно себя вести! Надеюсь, ты научишь уму-разуму моего оболтуса! Вожатый даже не успел толком порадоваться, что его «приветственная речь» произвела нужное впечатление: слово «научишь» ударило ему каким-то горьким осадком под дых. Ох, если бы госпожа Чжан знала, чему именно Цзюнь Чжэханя «научил»… Точно бы не смотрела на Цзюня с такой теплотой. Вожатый тут же почувствовал себя жутко двуличным: ведь он обманывал госпожу Чжан, которая отнеслась к нему со всей душой. Врал про характеристику, на которую последнее время совсем наплевал. Создавал напускной возвышенный и слишком интеллигентный образ, свою обычную маску, за которой он уже, на самом-то деле, привык прятаться. Но, возможно, то был защитный механизм: ведь если Цзюнь откроет себя настоящего, перед кем бы то ни было, — со всеми проблемами, со страхами, с отсутствием веры в партию, с могучей и чистой, но запретной любовью к тому, к кому он не должен её ощущать, от него вмиг отвернутся. А в худшем случае, затопчут и закидают камнями. В каком-то смысле Цзюнь привык прятаться всю свою жизнь. И отношения с Чжэханем ему были ценны не только с точки зрения их взаимной страсти, близких взглядов и интересов, но и с точки зрения того, что только перед Чжэханем Цзюнь позволял себе оставаться полностью… Самим собой. Горло вожатого схватило каким-то едким, кислотным ощущением, тревога и самоненависть всколыхнулись где-то внутри, и он понял, что ему нужно вырваться отсюда, чтобы не испортить всё. Вырваться хоть ненадолго. — Госпожа Чжан, вы же только что приехали. Наверняка устали и проголодались с дороги. К сожалению, до обеда ждать ещё довольно долго, но я могу сходить в столовую и принести вам чая. — Ой, спасибо за заботу, Цзюнь, — она с трепетом коснулась его рук, — было бы очень здорово! Попьём с вами чайку и поболтаем! Чжэхань, находящийся где-то у кресел, даже плюхнулся на одно из них от услышанного и вытаращил на Цзюня глаза. Цзюнь посмотрел на пионера извиняющимся взглядом: что же, организовал «семейное» чаепитие на свою голову… — Хорошо, госпожа Чжан, — несмотря на смятение в душе, вожатый бодро кивнул, — тогда возьму три кружки и побольше сладостей. Если после набега малышей они ещё остались, конечно. Позвольте откланяться. — Ой, перестань так официально со мной разговаривать, — госпожа Чжан снова рассмеялась, так же солнечно, как смеялся Чжэхань, — ты же не на приёме в комсомоле, Цзюнь! И вообще, можешь называть меня тётушкой. После такого заявления вожатый даже приоткрыл рот от удивления. Называть госпожу Чжан… Тётушкой? Цзюнь не был уверен, что у него повернётся язык так сказать... Но он постарается. Раз уж госпожа Чжан сама сделала шаг навстречу, сама попросила. Наверное, это был… Хороший знак, так ведь? Получается, Цзюнь ей понравился? Но вожатый резко одёрнул себя: не нужно заблуждаться и тешить себя пустыми надеждами. Цзюнь ей нравится, пока она не знает правды. Если же она её узнает, то постарается отгородить своего сына от опасности всеми возможными способами… И, наверное, будет права? Ведь куда Цзюнь заведёт Чжэханя? Да, они были счастливы вместе в своём маленьком мирке, но вот снаружи их опоясывал совсем другой мир: широкий, громоздкий, опасный, жестокий. В этом мире их вряд ли бы пожалели и вряд ли бы смогли понять: с возрастом их обязанности будут только возрастать. Появится работа, у Цзюня, по идее, ещё и партия… Надоедливые и навязчивые просьбы жениться и родить сына будут звучать всё чаще и чаще… А если вспомнить, что политику «одна семья — один ребёнок» никто отменять не собирается, то становится совсем печально и тоскливо: с этой политикой давление только усиливается… Однако, Цзюнь постарался откинуть все эти тревожные мысли: ни в чём признаваться они, конечно, не собираются. А загадывать настолько далеко было практически физически больно, ведь вожатый так явственно ощущал, сколько препятствий стоит перед ним и перед его любовью. А ему так хотелось просто наслаждаться своим с таким трудом добытым, даже выстраданным счастьем… Назойливый свист чайника прервал размышления вожатого: подняв чайник с конфорки, Цзюнь приземлил его на подставку, что уже заранее положил на поверхность подноса. Жар от разгорячённых стенок и пар, еле-еле идущий из носика, обдали колкими ощущениями былой боли, и перед глазами тут же пронеслись картинки своих прошлых «наказаний». Вожатый очень хорошо помнил эту боль. Но сейчас совершенно точно осознавал, что не хотел её повторения. Он хотел надеяться, что больше не вернётся к этому зловещему, терзающему, очищающему слезами пеклу. Никогда. Немного подумав, Цзюнь разлил кипяток по чашкам, взял несколько заварок: только классика и без изысков, — чёрный и зелёный чай. Захватил и потёртую голубую скатерть с изображениями каких-то цветов. Взглянул на плошку с конфетами и тяжело вздохнул: выбирать не приходилось. Остался только ширпотребный и уже всем приевшийся «Белый кролик». Так как эти конфеты были в фаворе у партии, их можно было найти везде. Кажется, их даже раздавали на улицах на всякие «важные» коммунистические годовщины. Конфеты безвкусные и пустые, как считал вожатый, но и такие сладости обитатели лагеря принимали за радость. Поэтому, нужно было брать, пока такая возможность была. Сам Цзюнь сладкое не очень любил и спокойно мог прожить без него, а вот Чжэхань был настоящим сладкоежкой. Пока Цзюнь пытался разложить конфеты и расставить кружки в мало-мальски красивой и презентабельной форме, он, тепло улыбаясь, вспоминал, сколько положенных ему сладостей превратил в угощения для своего «особенного» друга. И у Чжэханя всегда так сияли глаза, будто вожатый дарил ему что-то невероятно ценное и дорогое. Но Цзюню для Чжэханя было ничего не жалко. Какие-то банальные сладости Цзюня мало волновали. Зато родная улыбка и столь манящие губы дразнили, но тогда вожатый не позволял себе эти самые губы целовать. И, где-то в глубине души, ожидал, что Чжэхань поцелует его сам. — Цзюнь-Цзюнь! Ты что, я не могу такое принять! — пионер усиленно замотал руками и со всем трудом отвёл взгляд от столь желанного лакомства. — А-Хань, это — всего лишь пирог… — Какой ещё пирог, Цзюнь-Цзюнь! Это — бисквит, «Кожа тигра» называется… Ты хоть понимаешь, какое сокровище держишь сейчас в руках?! Да если тебя увидят сейчас, тебя просто на куски разорвут! Все уже свои порции съели! А ты умудрился вынести его из столовой… Как у тебя хватило силы воли, Цзюнь-Цзюнь? Ты просто кремень… Его дают один раз за смену! Всего один раз, Цзюнь-Цзюнь! Ох, Небеса, ты чувствуешь этот запах апельсинов? Потрясающе… — Если тебе он так сильно нравится, то можешь съесть мой. Я всё равно не хочу. — Нет, Цзюнь-Цзюнь. Я не хочу лишать тебя такой радости. Цзюнь как-то печально улыбнулся и тяжело вздохнул. Чжэхань же уставился на вожатого в недоумении: он совсем не понимал, как Цзюнь мог грустить, когда в его руках находилась такая драгоценность. — Цзюнь-Цзюнь, ты — последний человек во всём Китае, кто должен сейчас печалиться. Иди налей себе чаю и насладись лакомством. Отдохни хоть немного, а то дети тебя сегодня на теннисном корте просто вывели из себя. Я видел, ты еле держался, чтобы не взвыть, — Чжэхань надрывно хохотнул, — казалось, у тебя из ушей вот-вот пар пойдёт… Нет, ну как А-Жань умудрился А-Яну вдарить ракеткой по голове, до сих пор не пойму… А тот хоть бы хны: посидел себе в медпункте, а потом смеялся над всем произошедшим вместе с А-Жанем… Только вот тебе, Цзюнь-Цзюнь, было совсем не до смеха… — Знаешь, почему мне грустно, А-Хань? — Цзюнь вдруг прервал речь пионера. — Почему? — Чжэхань вопросительно уставился на вожатого. — Потому что ты меня как раз и лишаешь радости сейчас. Тем, что отказываешься. Я же тебя порадовать хочу. А когда тебе радостно, то радостно и мне. Чжэхань явно не ожидал услышать такие нежные, наполненные заботой и вниманием слова в свою сторону. Он отвёл взгляд и немного смутился. Цзюню даже показалось, что у Чжэханя слегка порозовели щёки. Но, быть может, это всё жара была виновата? — Ой, Цзюнь-Цзюнь, ну что ты говоришь такое… Твои слова слаще любого бисквита, честное слово… — Так будешь «Кожу тигра»-то? Или ты уже пресытился сладостью от моих слов? — игриво усмехнулся Цзюнь. — Буду, конечно, Цзюнь-Цзюнь! Буду… — всё же сдавшись, Чжэхань выхватил лакомство из рук вожатого и с неприкрытым наслаждением укусил, — ммм… Какие же апельсины вкусные в этот раз… Цзюнь же, слегка скосив на Чжэханя взгляд, со всей возможной палитрой чутких и мягких чувств смотрел на него: такого счастливого, по-детски восхищающегося какой-то мелочью и привносящего похвалы кондитерскому мастерству лагерного повара… И вожатый был готов поспорить, что у него на душе от этого зрелища было гораздо слаще, чем у Чжэханя на языке от столь обожаемого им десерта. Впрочем, Цзюнь получил возможность всё сравнить и самому ощутить вкус бесценного, по мнению пионера, сокровища: тот поцелуй вожатый запомнил, как приторно сладкий, точно сахарный, с кисленькой апельсиновой ноткой… За приятными воспоминаниями Цзюнь вернулся в кинозал. Руки были заняты подносом, а потому отворять дверь пришлось ногой. С первой попытки не получилось: дверь приоткрылась лишь немного. Вожатый уже хотел было разозлиться и пнуть её посильнее, как вдруг остановился, точно громом поражённый. Услышав то, о чём говорили Чжэхань и госпожа Чжан, заходить внутрь он совершенно расхотел. Кажется, в тот момент Цзюнь, как рак, покраснел до самых кончиков волос. — Говоришь, что уже немаленький, а галстук нормально повязывать не умеешь! — ругалась на сына госпожа Чжан, — давай повяжу! Что это за безобразие, а? Вот скажи! Ты же пионер, А-Хань, ты должен… Ой, а это ещё что такое? — Где? — голос Чжэханя дрогнул. — Вот тут у тебя… Пятно какое-то. Красное. — А, ну так это… Жара же, тут комары злющие! Укусил, наверное, комар когда-то… А я не заметил… «Комар» в то время так и продолжал стоять в дверях, не в силах сдвинуться с места. Да, Цзюнь понимал, что подслушивать — нехорошо, но в тот момент ему было так стыдно, что он просто не мог заставить себя переступить порог. Никак, ни за что и никогда. — Да не похоже как-то, — задумчиво протянула госпожа Чжан, — аллергия может у тебя, сынок? — Ой, мам, ну ерунда какая-то, поговорить, что ли, больше не о чем… — тревога кольнула Цзюню сердце, когда он услышал, как эти слова прозвучали у Чжэханя: слишком нервно, слишком неестественно, слишком… Подозрительно. Чжэхань тоже волновался, тоже переживал, а Цзюнь опять сбежал и оставил его одного… Нет, это нужно было срочно прекращать! Вожатый уже занёс ногу для хорошего такого удара в дверь, как вдруг услышал, как госпожа Чжан резко выдохнула и потрясённо произнесла: — Только не говори, что… Неужели она поняла?! Что же делать?! Нет, этого просто не может быть… На Цзюня накатывала паника, хлестая его душу, выворачивая её наизнанку. Чайник и кружки на подносе, казалось, отплясывали дикие танцы из-за дрожи в руках. А Цзюнь так и не мог найти в себе сил войти внутрь. Но, с другой стороны, какой от него был бы сейчас толк? В таком-то состоянии? — Соберись уже! Хватит жевать сопли! Ты не можешь его бросить! — мысленно вожатый давал себе пощёчины. Однако, потрясённый тон женщины неожиданно сменился заговорщическим, и она выдала: — Ну ты даёшь, а! Уж не думала, совсем не думала! Взрослым, значит, себя почувствовал? Вырос у меня сынок, вырос… — Ты… Не злишься? — чтобы услышать Чжэханя, Цзюнь изо всех сил напрягал уши: голос пионера казался тишайшим, потухшим и почти безжизненным. Цзюнь мысленно сделал себе пометку позже извиниться за свой неуместный «порыв страсти». — Злюсь, конечно! Но всё понимаю: мы же тоже в молодости в лагерях творили всякие дерзости. И в комнаты к мальчикам залезали, и песни под гитару пели, и любови, конечно, там были всякие… Но никак не думала, что тебе подобное интересно. — Я… — Ну да ладно, — в её голосе вдруг послышалась улыбка, — скажешь, кто она? Не прошу познакомить, но хоть намекни, какая тебе девочка понравилась… Покажи хоть её издалека… А что? Вдруг ещё встретитесь после лагеря? Тем более, понимаешь, девочек обижать нельзя! Раз уж взрослый, должен брать ответственность за свои действия… — А вот и чай, — на этой ноте Цзюнь не выдержал и со всей силы ударил пяткой несчастную дверь кинозала: она протяжно скрипнула. Госпожа Чжан и Чжэхань удивлённо уставились на вожатого, который уже мысленно ругал себя последними словами за содеянное. Его появление было слишком шумным, слишком надрывным… И тоже, чёрт его дери, слишком подозрительным. Цзюнь не знал, откуда в нём родилась такая вспышка злости и ярости, но он почему-то не мог слышать такие слова о Чжэхане… Это было больно. Вожатому казалось, будто у него отбирают самое дорогое и заставляют Чжэханя с кем-то делить. Пусть даже с искусственно созданным образом другой… Подходящей девушки. — Ой, Цзюнь, ты вернулся, — госпожа Чжан в приветствии взмахнула руками: кажется, подобный жест был её привычкой, — давай помогу, наверное, тяжёлое… — Да нет, госпожа… Тётушка, я справлюсь, не утруждайтесь, — Цзюнь усиленно искал глазами, куда бы поставить свою ношу, — А… Чжэхань, сходи, пожалуйста, за сцену и принеси оттуда тумбочку… На неё поставим. — Как же я вовремя отправил все баночки-скляночки с косметикой в далёкий полёт, — иронизируя про себя, подумал вожатый. Пионер, кажется, вздрогнул от столь отчуждённого и непривычного обращения, но повиновался, ведь головой он всё понимал. Лучше было не давать лишних поводов для размышлений. Уж кому-кому, но точно не госпоже Чжан. Наконец сев за импровизированный стол, они начали своё чаепитие. Чжэхань поедал конфетки с космической скоростью: то ли из-за своей любви к сладкому, то ли для того, чтобы наполнить себе чем-то рот и иметь возможность молчать. Цзюню же ничего не лезло в горло, и он с усилием пытался заставить себя выпить хоть полкружечки зелёного чая. Госпожа Чжан же принялась за разговоры: — Цзюнь, а как вы с А-Ханем подружились? — Чжэхань помогает мне в подготовке спектакля, — пояснил Цзюнь, — мы готовим спектакль о Лэй Фэне на окончание смены. Вот на этой почве… — Ах, так вот почему я вас встретила в кинозале! — женщина вдруг спохватилась, — я вас, наверное, оторвала от работы… — Да нет, что вы, не переживайте, мы уже всё равно заканчивали… — Интересно, как А-Ханя получилось затащить в театральную сферу? Он только ерундой и мается, на самом деле, а тут такое важное и полезное дело… — Вы слишком жестоки к своему сыну, — улыбнулся вожатый, — хоть сначала это и было наказанием от директора, сейчас Чжэхань втянулся, и его вклад в общее дело просто неоценим. Чжэхань с раздутыми от конфет щеками усиленно закивал, соглашаясь. — Вот, всё равно ведь, наказание от директора, — госпожа Чжан угрюмо вздохнула, — ничему его жизнь не учит, ничему… Кстати, Цзюнь. А вы… Только вдвоём дружите? Цзюнь не сразу понял смысла вопроса и начал отвечать: — В первом отряде все ребята хорошие. Со вторым отрядом мы тоже общаемся. И у меня прекрасный вожатский коллектив, мы все ладим… Да и вообще, спектакль нас всех объединил… — Нет, я имею в виду… Может, с девочками какими общаетесь? — она подмигнула. Кажется, госпожа Чжан пыталась выведать у Цзюня ту информацию, о которой не успела спросить у Чжэханя: вожатый же тогда прервал их разговор, зайдя в кинозал. Цзюня бросило в холодный пот, а Чжэхань, как назло, подавился конфетами и зашёлся кашлем. — Я… Нет… Не думаю, что в таком смысле… — Ой, Цзюнь, ну ты прости меня за любопытство. Не смогла я удержаться. Не смогла не спросить, — женщина рассмеялась, — понимаю, стесняешься об этом говорить. Но, думаю, у тебя отбоя от поклонниц нет. — Вы мне льстите… — Цзюнь совсем растерялся. — Правда-правда, никакой лести, Цзюнь. Всё при тебе, — она легонько похлопала вожатого по плечу, — просто интересно, кто же мог моим оболтусом заинтересоваться с такой-то конкуренцией… — Хватит, — это слово, ледяное и тяжёлое, пронеслось по кинозалу и отдалось дрожащим эхом в ушах. Цзюнь бросил взгляд на Чжэханя: тот наконец перестал кашлять и тупо смотрел в одну точку на кружке, точно стараясь испепелить её глазами. Вожатый видел, что внутри у Чжэханя всё сотрясалось, и он еле держался, чтобы не… Признаться? Заплакать? Ударить кулаком по столу? Нужно было срочно что-то придумать: во-первых, такое нестабильное состояние пионера было слишком опасно для них обоих в плане возможного разоблачения, а во-вторых… Цзюнь очень переживал за Чжэханя: кажется, сейчас он полностью почувствовал на своей шкуре то, что вчера вечером в кинозале ощущал Чжэхань, когда у самого Цзюня произошёл приступ страха. — Хватит, мама, — Чжэхань так же зло процедил, всё ещё не поднимая взгляда с кружки, — давайте не будем об этом говорить… Пожалуйста. Не будем… Не надо! — А-Хань… — женщина обескураженно уставилась на сына: всё же, она не ожидала, что её лёгкие поддразнивания и чисто родительский интерес так заденут Чжэханя. А тот, кажется, уже набрал полную грудь воздуха, чтобы сказать что-то ещё: резкое, судорожное. То, о чём потом придётся пожалеть. Чжэхань поставил кружку, наконец отведя от неё глаза, — раскатистый звон от удара о поднос прошёлся по ушам, — и сжал опущенную руку в кулак. Его ногти впились в кожу, оставляя на ней красноватые дугообразные ямки. Вены на его шее вздулись и будто бы перекатились пару раз, перегоняя потоки горячей крови. Цзюнь же понял: надо рискнуть. Сейчас или никогда. Ибо в считанные секунды они могли потерять всё. Бегло оглянувшись по сторонам и надеясь на то, что скатерть достаточно плотна и длинна, чтобы скрыть его действия, вожатый легонько коснулся рукой бедра Чжэханя и тут же переместил её на плотно сжатый кулак. У пионера расширились глаза, и он мелко задрожал от так неожиданно обрушившихся на него любимых прикосновений: медленно, фаланга за фалангой, Цзюнь начал этот самый кулак раскрывать, освобождая пальцы Чжэханя из крепчайшей сцепки, выпуская их из болезненного плена. Вожатый, совершая своё поистине опасное действие, старался держать всё такое же вовлечённое в разговор лицо, пытался не отрывать взгляда от госпожи Чжан и не забывал попивать чай. Одной рукой, под тканью скатерти и в таких тяжёлых условиях ослаблять хватку было не просто не удобно, а до ужаса трудно. Цзюнь был уверен, что точно не смог бы выдержать подобное испытание до конца. Однако, Чжэханю хватило всего нескольких моментов его близости: когда Цзюнь аккуратно разогнул указательный палец, пионер выдохнул и сам расслабил руку. Лицо Чжэханя потеряло этот зловещий, пугающий Цзюня до глубины души отпечаток отчаяния, и складки на коже разгладились. Губы вновь растянулись в улыбке, и он, закатив глаза, беззлобно проворчал: — Мам, ну правда, мы же не жениться сюда приехали. А, вообще-то, заниматься полезными делами. Такими, как спектакль, например. Госпожа Чжан тоже заметно повеселела и успокоилась: гнетущая атмосфера чего-то страшного и неотвратимого наконец отступила. И вожатый не мог этому не радоваться. Чжэхань потянулся рукой к чайнику и подлил своей маме кипятка, будто бы извиняясь. Вот только за что? За своё грубоватое поведение или за то, что… Не оправдал ожидания и полюбил не того? — Ладно-ладно, признаю, перегнула палку. Не обижайся так больше, А-Хань. Не полезу я больше в твои дела, — она хитро посмотрела на Цзюня и снова коснулась его плеча, — ты вообще какой-то неразговорчивый сегодня. И злой! Разве это беседа за чаем? Сидишь только и конфеты поедаешь! Как из голодного края! А ведь дома ты на этого «Белого кролика» и не смотришь… Я вот лучше тогда с твоим другом поговорю… «Друг» вытянулся по струнке и прокашлялся, готовый встречать очередные потоки вопросов. Хоть Цзюнь и понимал головой, что госпожа Чжан не сможет принять то, кем он на самом деле является Чжэханю, где-то на подсознательном уровне вожатому всё равно хотелось ей понравиться. Даже очень. И он не стал эту мысль отрицать. — Раз ты вожатый, Цзюнь, значит, ты уже где-то учишься? Закончил школу? — Да, тётушка. Мне скоро девятнадцать, я иду на второй курс университета. Учусь на дипломата. — Вот это да! — госпожа Чжан искренне удивилась, — на такую специальность же почти невозможно поступить! Уж точно не за свой счёт, а только по государственному плану! Нет, ну какой же ты всё-таки молодец! Здесь госпожа Чжан была совершенно точно права: Цзюню пришлось пройти много испытаний и потерять немало нервов на экзаменах и различных «идеологических проверках», чтобы отвоевать своё место. Однако, вожатый не любил этим хвастаться и не считал, что это было уж чем-то совсем из ряда вон выходящим. При желании всё возможно, что он и доказал на своём собственном примере. На самом деле, Цзюню нравилось читать все эти политические трактаты, сравнивать идеи мироустройства и варианты государственной политики. И, к тому же, такая работа давала больше свободы передвижения… Возможно, когда-нибудь, у Цзюня получится переехать в какую-нибудь европейскую страну вместе с дипломатической миссией? Он, конечно, точно не знал: сможет ли, выдержит ли… Но ему хотелось попробовать. Хотя, в последнее время вожатый всё чаще думал о службе в Китае: в каком-нибудь отделении партии или в министерстве. Сам удивлялся тому, как легко меняются его мечты, ведь сейчас уехать настолько далеко от Чжэханя казалось совсем не прельщающей перспективой. Цзюнь не знал, как ему выдержать расстояние в несколько провинций. А что тогда говорить о нескольких государствах… — Твои родители наверняка очень гордятся тобой, — госпожа Чжан тем временем продолжала расхваливать Цзюня, — не каждый сможет так усердно трудиться, усвоить столько материала! Это — определённо не тот факультет, где можно филонить и спать посреди бела дня, как Цзай Юй! — Вы мне льстите, — снова повторился Цзюнь, — да, было нелегко, но всё, как видите, вполне реально. Она вдруг тяжело вздохнула: — А когда ты определился со своей будущей профессией? Цзюнь явно не ожидал такого вопроса и даже призадумался, но толком и не смог ничего вспомнить. Он поразился тому, как легко время стирает следы памяти, сглаживая одни воспоминания и впечатления и заменяя их на другие. Время перебирает их, словно пазл или части конструктора: один элемент легко заменяется другим без особого вреда цельной конструкции. Кажется, совсем недавно Цзюнь тоже учился в школе, тоже был, как Чжэхань, пионером… Но вот теперь одноклассники и пионерство остались в прошлом, появились сокурсники и комсомол… Насколько это меняло суть, вожатый не знал. Ведь потом появятся сослуживцы и партия, и всё снова пойдёт по накатанной, по привычному сценарию и словно по кругу. Он бросил взгляд на Чжэханя: тот шелестел фантиками от «Белого кролика», со всем усердием пытаясь построить из них какую-то пирамидку. Пирамидка то и дело разлеталась от порывов его дыхания, и он всё больше злился, бурча проклятия себе под нос. На сердце у Цзюня потеплело от такого вида Чжэханя: беззаботного и лёгкого… Такого своего, такого до боли знакомого, даже домашнего. Нет, какие-то люди, чувства и воспоминания, всё-таки, оставляли на душе неизгладимый след. Не исчезали и не стирались так просто. Оставались единственными, уникальными и… Совершенно точно незаменимыми. — Тётушка, знаете, я и не вспомню точно… Но когда-то давно, в школе… Может, в классе седьмом. — Это хорошо, когда ты знаешь, чего хочешь и куда планируешь поступать. Я почему спрашиваю: совсем не знаю, что с А-Ханем делать, — она снова всплеснула руками, а пионер уставился на неё с недовольством: ну вот, опять начали обсуждать его, хоть и обещали, что не будут «лезть в его дела», — кажется, ему вообще ничего не нравится, совершенно ничего не интересно. Не хочется запихивать его непонятно куда, просто ради корочки, но всё к этому стремительно движется, да, А-Хань? — Ну, мама… — Вот, брал бы пример лучше со своего друга! Он-то точно всю старшую ступень обучения за учебниками провёл! А ты чем занимаешься? Только со шпаной всякой и общаешься во дворе. Они ведь тебя даже курить научили! — она слегка потянула Чжэханя за ухо, и тот наигранно исказил лицо в гримасе боли, — думаешь, я не знаю и не понимаю, куда папины японские сигареты деваются? Хорошо, хоть друга теперь себе нашёл стоящего, пусть отучит тебя от вредных привычек… Снова слушать про «вредные привычки» и про то, кто кого чему «научил», было для Цзюня особенно невыносимо: госпожа Чжан делала из него образец для подражания, чуть ли не идеал, но ведь это было совсем не так. Если бы она узнала чуть больше, то точно бы решила, что пусть Чжэхань лучше курит, чем… Занимается подобным. — Вам не стоит так ругать своего сына, — Цзюнь прервал её монолог, — он очень хорошо справляется со многими обязанностями: как по общественным работам, так и по спектаклю. Думаю, он всё решит и со всем обязательно определится. Просто дайте ему немного времени. Услышав такую убеждённую речь в свою защиту, Чжэхань просиял и с нежностью посмотрел на Цзюня: с неприкрытой, с мягкой, с такой, какую просто-напросто невозможно сдержать. И вожатый, тут же ощутив, точно что-то тёплое и нагретое полуденным солнцем касается каждого уголка его души, послал Чжэханю не менее нежную улыбку в ответ. Да, такие переглядывания были рискованны, но они как будто придавали прочности, укрепляли силу духа и, напоминая, помогали осознавать снова и снова: они не одни в этом мире, ведь они есть друг у друга, ведь они вместе… — Спасибо, Цзюнь, — наконец ответил Чжэхань, но взгляд свой перевёл на госпожу Чжан, — но время-то мне, в целом, и не нужно. Я и так уже всё решил. — И что же ты решил, сынок? Тебя-то в дипломатии я точно не вижу, — подкалывая, усмехнулась госпожа Чжан. И Цзюнь еле сдержался, чтобы не хохотнуть: Чжэханя он тоже не видел в дипломатии, уж точно не там. Ведь Чжэхань за словом в карман не полезет… Как майна, ловок на язык. Даже слишком ловок порою. Так, что словесный поток не удержать. — Я буду поступать в консерваторию. Госпожа Чжан удивлённо ахнула и неверяще посмотрела на сына. Цзюнь тоже искренне поразился услышанному: да, он мечтал о музыкальной карьере для Чжэханя, но никогда не заикался о таких серьёзных шагах… Да и сам Чжэхань ему не рассказывал о таких масштабных планах. — Но… А-Хань, ты же без музыкальной школы… — Плевать, — с пренебрежением бросил пионер, — наймёте мне репетиторов. И я сам буду играть каждый день, сам буду стараться. Ведь ты мне сказала с Цзюня брать пример? Вот я и беру. Он же сказал, что при желании всё реально! И я тоже так думаю. — А-Хань, я же не в буквальном смысле! — видимо, госпожа Чжан совсем не могла поверить в происходящее, — если ты придумал это только сейчас и сказал просто так, чтобы угодить мне, то не нужно! — Нет, мама, — Чжэхань задумчиво опустил взгляд и улыбнулся, — я уже давно принял такое решение. — И когда же? И почему я не в курсе, А-Хань?! Нет, ну ты бы ещё позже мне рассказал! Я правда не верю, сынок… Что ты хочешь вернуться к инструменту, — в её словах слышались еле сдерживаемые слёзы радости. — Я не мог не вернуться, — с еле скрываемым трепетом начал пионер, — ведь, помнишь, мам, я тебе всегда говорил, что у меня музыка в голове играет, не переставая? И её нужно выливать в игру, в инструмент, чтобы позволить ей раскрыться, ожить, приобрети слышимые формы… И вот потом музыка перестала звучать. Это было сложно и непривычно. Но теперь эта тишина в прошлом. — Ой, А-Хань, вот теперь я тебя узнаю, — рассмеялась женщина, — опять говоришь какими-то загадками. Нет, чтобы просто по-нормальному сказать… Не понимаю ничего. — Музыку невозможно сдержать внутри, мама. Тем более, когда она играет даже не в голове… А в самом сердце. — Нет, ну ты опять со своими непонятными аллегориями… — она взмахнула руками, — в общем, я поняла, найдём тебе репетитора… Как приеду домой, изучу, кто там есть на примете… Цзюнь понимал госпожу Чжан. Ему ведь тоже порою было тяжело воспринимать столь витиеватые и образные истории. Но вожатый старался их понимать, учился, складывал, сопоставлял… А Чжэхань тем временем смотрел на Цзюня напористо, открыто и клятвенно. С запредельным, почти неистовым замиранием. С непоколебимой решимостью бросить вызов хоть всему свету.
