14
2 сентября 2022 г., 12:38
***
Время, отведённое для посещения родителями, в лагере всегда проходит довольно быстро и незаметно: и этот родительский день не стал исключением. Ещё до горна родители попрощались со своими чадами и удалились с территории лагеря. Но вот вскоре наступил долгожданный обед, — для пионеров и вожатых настал момент дружным шагом топать в столовую. Цзюнь тяжело вздохнул: совсем скоро к нему вновь вернётся пятый отряд, а с ним и все сопряжённые с этим обязанности. Да, он очень соскучился по малышам, но впереди его ещё ждала финальная репетиция! Как тут думать о детях, когда проверка от директора настолько близка? Вчера вожатый не так сильно переживал о финальной проверке. Всё же, на тот момент до неё оставалось гораздо больше времени. К тому же, душу Цзюню грела скорая вечерняя посиделка с Чжэханем, и такая мелочь, как репетиция под надзором руководства, сама собой терялась в сладком ожидании. Но теперь, когда до прогона оставалось едва ли больше часа, ощущения поменялись: стали острее, волнительнее, неуютнее. Начали резать сердце невесёлыми предчувствиями, точно маленькими, но острыми стёклышками. — Нужно всё ещё раз проверить перед обедом, нужно… Так, декорации в левой части сцены, что не так с этими звёздами? Перекосились как-то! Фортепиано в центре зала… А занавес? Работает ли нормально занавес? Мы, кажется, даже не пробовали ни разу его поднимать и опускать! А вдруг, что-то пойдёт не так?! Нет, надо обязательно попробовать… Может, попросить А-Ханя, и мы вместе… — Цзюнь-Цзюнь! — Чжэхань коснулся плеча Цзюня рукой, и тот, ойкнув, дёрнулся от неожиданности и резко обернулся на голос пионера. — А? Да? Что-то не так? Мы что-то проглядели? Чжэхань слегка покачал головой и тут же мягко улыбнулся, заглядывая вожатому в глаза: — Всё в порядке, Цзюнь-Цзюнь. Не переживай так. Я же вижу: ты волнуешься. И понимаю! Конечно, директор — это вам не хухры-мухры! Но всё будет отлично, поверь мне! Мы долго к этому шли и много репетировали! Мы со всем справимся! Цзюнь улыбнулся в ответ: — Мне бы твой позитивный настрой, А-Хань, — он коротко хохотнул, — я опять слишком надумываю? — Не надумываешь, а… Пытаешься предугадать всё? Всё проконтролировать? Взять всё в свои руки? Не знаю… Но в любом случае, время репетиции почти настало, и мы уже ничего не поменяем. — Ты прав, А-Хань… — Цзюнь обречённо потёр виски пальцами, — да я и сам это прекрасно понимаю, но всё равно никак не могу унять волнение. — Мне кажется, сейчас мы с тобой перенесли куда более страшную проверку, не находишь? — пионер подмигнул и улыбнулся самым краешком губ. Здесь Чжэхань был, несомненно, прав: такой заставляющей терять голову от переживаний проверки Цзюнь не переносил ещё никогда. Ни при приёме в комсомол, ни на собеседовании для вожатых в лагерь, ни в вузе… Нигде. — Да уж, А-Хань, — вожатый озадаченно провёл рукой по затылку, — попали мы с тобой, конечно… Но, кажется, всё прошло хорошо? Не считая тех моментов, когда… — Давай не будем об этом, Цзюнь-Цзюнь, — прервав Цзюня, Чжэхань сразу же посерьёзнел, — я правда тогда чуть было не вспылил и не испортил всё. Прости меня. Но хорошо, что у меня есть ты. Ты спас меня… Нас спас! Как и всегда, собственно. А я… Глупо поступил, но никак не мог сдержаться! Меня это просто бесит, и я ничего не могу с собой поделать. — Бесит — что? — Я сам толком не понимаю, что именно, — недовольно пробурчал пионер, — все эти разговоры, что велись: о девушке, о твоей популярности, об этом несчастном засосе, не знаю… От них оставался какой-то неприятный осадок. Сглотнув и со всем старанием проигнорировав жаркую вспышку то ли стыда, то ли желания, что тут же накрыла Цзюня, стоило ему услышать такое прямое и откровенное «засос», вожатый скороговоркой проговорил: — Ах, да… За это… Прости, А-Хань. Я не думал, что всё так получится. — А кто же думал, Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань рассмеялся в ответ и легонько ударил Цзюня в плечо, — всё в порядке. Нечего извиняться тебе… Я же… Ну… Как бы не против. Надеюсь, кроме тебя больше никто не будет с таким вниманием разглядывать мою шею… Чжэхань говорил о подобном открыто, совсем не утаивая своих настоящих мыслей, отчего у Цзюня невольно тут же подкашивались ноги, краснело лицо, а в горле становилось сухо. Интересно, Чжэхань говорил это так, потому что не боялся и не чувствовал неловкости за счёт своей наивности или… Откровенно с Цзюнем флиртовал? Вожатый прокашлялся и всё же решил сменить тему, пока они не зашли слишком далеко: — Я понял, А-Хань. Ну раз ты сказал, что не хочешь говорить об этом, то не будем… Пионер же вдруг поджал губы, свёл брови и как-то сложно посмотрел на Цзюня, точно вспомнив те свои слова и уже о них пожалев. — Лучше поговорим о более приятных моментах. Госпожа Чжан определённо была счастлива, когда ты ей сыграл! — Это правда, — Чжэхань с теплотой улыбнулся, — такой радостной я её давно не видел… — Кстати, А-Хань, а что ты играл? Что это была за композиция? Конечно, узнав такую добрую весть, как возвращение Чжэханя к музыке, госпожа Чжан попросила сына сыграть что-нибудь: хоть кусочек, хоть отрывочек. И он, в целом, был совсем не против. В тот момент Цзюнь искренне гордился Чжэханем и был совершенно точно уверен, что пионер сможет великолепно выступить на любом прослушивании в консерватории и обойти всех конкурентов. Но ещё больше Цзюня нежила мысль о том, что Чжэхань: живой, настоящий, самый-самый лучший был для Цзюня, раздавленного и заурядного, тем самым человеком, ближе и роднее которого нет. Такого единения и понимания, на уровне родства душ, Цзюнь никогда не испытывал, и порою ему казалось, что он всё ещё этого недостоин. — А, это? Так, ерунда, Цзюнь-Цзюнь. Ничего серьёзного. Сам сочинил когда-то давно… — Сам сочинил? — Цзюнь даже опешил от такого высказывания, — так ты… Ещё и сам умеешь писать музыку? А-Хань, это же невероятно! — Брось, — скривившись, отмахнулся пионер, — та мелодия откровенно слаба и сыра. В ней многое недоработано, ей не хватает более глубинного смысла… Ведь, знаешь, музыка — она как книга. Должна рассказывать историю. В ней должны быть герои, сюжет, связи, конфликты… И всё это должно быть продумано. Но тут всё далеко от идеала. — А-Хань, ты же только в начале своего пути! Ты ещё успеешь всё усовершенствовать! Музыка — как книга, говоришь? Но ведь писатели тоже долго работают над своими произведениями. Поэтому, и у тебя с твоей личной композицией ещё всё впереди. Вот поступишь в консерваторию, наберёшься опыта, познакомишься с преподавателями, сойдёшься с новыми людьми, и сделаешь всё так, что… Что дыхание будет перехватывать! Это я тебе точно говорю! Хотя у меня вот уже… — вожатый немного смутился, так и не произнеся то самое «перехватывает», — ведь это ты сам… Придумал такую красоту! А у неё есть название? — Пока нет, я как-то не думал об этом… Название должно прийти само, когда в музыке уже раскрывается полноценная история… — Чжэхань смотрел в пол и счастливо, но в какой-то мере застенчиво улыбался: он совсем не ожидал услышать такую искреннюю поддержку в свою сторону, — но спасибо, Цзюнь-Цзюнь… — Ты прав, А-Хань, ты прав! Конечно, пока рано давать название, и я поторопился, — Цзюнь действительно очень воодушевился открытием очередной грани таланта возлюбленного, — но я уверен, что у тебя получится подобрать для этой мелодии самое лучшее имя! — Надеюсь, Цзюнь-Цзюнь… Но, так или иначе, сейчас ты прямо-таки заставил меня поверить в то, что у этой композиции есть хоть какой-то потенциал… — Чжэхань протянул задумчиво, но тут же встрепенулся, — но об этой мелодии можно подумать потом. У нас ведь репетиция на носу! Цзюнь-Цзюнь, ты... Помнишь своё обещание? — Конечно, помню. Мой взгляд будет прикован к тебе, — со всей уверенностью и твёрдостью ответил Цзюнь. И на этом моменте Чжэхань выдохнул и заметно расслабился: хоть он и успокаивал Цзюня, вещая о бессмысленности волнения, сам явно волновался не меньше. Пусть не за весь спектакль, а именно за своё выступление. Но теперь, когда Цзюнь убедил Чжэханя, что он всё ещё помнит, ждёт, желает услышать обещанную мелодию, душу пионера укрыли собой тишь да гладь. Чжэхань несколько раз рвано вздохнул, оглянулся и наконец выдал в нетерпении: — Цзюнь-Цзюнь, а вообще… Мы же не закончили, я… Так хочу тебя поцеловать. Можно? Совсем позабыв, что они всё ещё находятся в самом центре зала, Чжэхань уже намеревался выполнить задуманное: вытянул губы и потянулся к лицу вожатого, но вместо столь желанного поцелуя столкнулся с мягкой кожей подушечек пальцев: — Не сейчас, А-Хань. Горн уже звучит второй раз: нам пора идти на обед. У нас нет времени. — Но, Цзюнь-Цзюнь, это много времени не займёт! Ты же говорил, что тоже хочешь, а нас прервали! Несправедливо! — пионер продолжал изнывать и сокрушаться, а Цзюню вдруг отчего-то вспомнилась та его неожиданная мысль о флирте, и он вдруг выдал: — Успеешь ещё, А-Хань. Куда тебе спешить? Я же не денусь от тебя никуда! Поцелуешь ещё, обязательно… Только немного позже. От такого высказывания у Чжэханя расширились глаза и тут же засияли каким-то страстным, чувственным, сияющим блеском: это было последним, что он ожидал от Цзюня услышать. Да, разумные доводы, почему им сейчас это делать не стоит. Да, извинения, почему не сейчас. Но уж точно не такое открытое приглашение к действию. Сам вожатый тоже, признаться, был от себя немного в шоке: язык, флиртуя с Чжэханем в ответ, явно сработал быстрее, чем голова. — Цзюнь-Цзюнь, твои слова не помогли, а сделали только хуже… Мне теперь только ещё больше хочется тебя поцеловать, — зачарованно прошептал Чжэхань. Цзюнь же, рассмеявшись, схватил пионера за запястье и потянул в сторону выхода: — Пошли уже, А-Хань, мы и так опаздываем! В столовой же водоворот людей затянул их. Первый отряд обступил Чжэханя со всех сторон, спрашивая его, как главного помощника, о том, как идёт подготовка к спектаклю. Не видел ли он Цзюня, не передавал ли режиссёр ещё каких указаний? Всё же, та часть первого отряда, что участвовала в постановке, точно сидела на подстилке из гвоздей, пока ожидала прогона. И даже те, кто не особо с Чжэханем общались, пытались пробиться к нему на «аудиенцию», будучи в спешке и без возможности выбора. — Кстати, а где Мэйли? Я ей тут текст для вычитки принёс… — пытаясь прорваться через поток вопросов и просьб, наконец вспомнил о сочинении Цзюня Чжэхань. Вожатого настигла примерно такая же участь: малыши из пятого отряда бросились крепко-крепко обнимать его, и каждый желал поделиться своей историей о том, чем получилось заняться во время родительских посещений. — Ой, ребята, у меня так ноги станут синими, вы меня так хватаете! Дайте я присяду, и мы с вами нормально обнимемся… Орава детишек немного отступила, но лишь для того, чтобы вновь попытаться заобнимать Цзюня до смерти: только теперь обнимая его шею и плечи, а не ноги и талию. — Цзюнь-гэ, а мы ходили сегодня в лес! Ни разу там не были, туда же детям ходить нельзя, не пускают! Но сегодня с родителями вместе было можно! — А-Лин и А-Сян верещали, перебивая друг друга. — И что? Много там интересного видели? — Очень! — с нескрываемым восхищением воскликнула А-Лин, — там деревья, травы всякие… Земляника там дикая растёт! Мы, кстати, играли в травяные бои! — Какие ещё травяные бои, глупая? — А-Сян, хихикнув, закатила глаза и тут же поспешила исправить сестру, — у тебя что, травы друг друга убивают? Это — древняя игра, «состязание в травах» называется. Мама сказала, что ей её ещё бабушка показала! — Ну тебе это знание не помогло меня обыграть! — А-Лин показала сестрёнке язык, — я больше растений назвала! — Нет, я! — А вот и неправда! Цзюнь только хотел утихомирить девочек и сказать, что они обе — самые настоящие «знатоки ботаники», как его внимание привлёк А-Жань, со всей силой начавший дёргать вожатого за ворот рубашки: — А мы вот ходили на речку, Цзюнь-гэ, представляешь! Мы рыбачили! — Ну вы с А-Яном, как настоящие рыбаки! — похвалил мальчишек Цзюнь. — Конечно! — встрял в их разговор А-Ян, — у меня папа вообще профессионально рыбной ловлей занимается! Он дома с этими… С бакланами ловит, вот! Я эту птицу побаиваюсь, конечно, но это так круто выглядит! — А я тоже на пляже был! Мы там с мамой… — уже начал было А-Ин, но Цзюнь прервал его: — Сначала идём кушать, а потом ты мне расскажешь. Все всё дорасскажут нам с Лихуа за столом, хорошо? За весёлыми разговорами, полными ярких впечатлений от самых разных активностей, которыми детишки успели заняться со своими семьями, обед проходил очень быстро и скоро. Цзюнь старался не обидеть ребят и не отворачиваться от них, слушая внимательно. Но ему всё равно хотелось выцарапать хоть секундочку времени, чтобы бросить взгляд на стол первого отряда и посмотреть на любимого. Однако, того так и продолжали разрывать на части соотрядники, и даже Вэньцянь, кажется, ощущая всеобщее оживление, к этому присоединилась. После обеда все «вовлечённые в благое лагерное дело» наконец двинулись к репетиционному залу. Цзюнь всё же решил, что перед таким важным испытанием ему стоит произнести какую-нибудь подбадривающую речь и направить актёров. Встав на сцену и попросив минуточку внимания, он начал: — Дорогие ребята! Я хочу поблагодарить каждого из вас, кто трудился вместе со мной и работал над этим спектаклем. Каждый из вас сделал для общего дела очень и очень много. И мы с вами стали одной командой! Даже одной семьёй! Я уверен, сегодня мы сможем доказать состоятельность нашей постановки директору! Яньлинь томно вздохнула и усиленно захлопала в ладоши. Малыши же под руководством А-Жаня откуда-то из-за кресел завопили громогласное «ура!», и Цзюнь невольно улыбнулся: такими забавными были дети. Особенно же ему стало тепло на душе, когда он увидел, как Чжэхань, уже наряженный в японскую форму, тоже шепчет то самое «ура» одними губами, будто бы направляя его только Цзюню. — Спасибо-спасибо, — прокашлялся вожатый, — я вижу ваш боевой настрой! Но это — ещё не всё. У меня есть несколько объявлений. Мэйли уже должна была получить новый текст для прочтения, теперь я хочу обратиться ко всем актёрам. Мы немного поменяли формат переходных сцен в жизни Лэй Фэна. Вам не нужно будет представлять третью и четвёртую сцены. Они будут заменены более подходящим и в какой-то степени… Инновационным номером. Наш спектакль заиграет новыми красками. — Ой, а что это будет, Цзюнь-Цзюнь? — кажется, новым номером заинтересовались все, но именно Яньлинь успела спросить первой. — Это будет фортепианное выступление. У девушки на лице отразилось самое искреннее удивление, но Цзюнь прервал весь поток возможных вопросов: — Сами увидите. Директор уже в дверях, и у нас нет времени это обсуждать. Все расходимся по своим местам! Актёры взбудоражились и взволнованно зашушукались, скрываясь за кулисами, и лишь Яньлинь, обычно садившаяся за фортепиано с ровнейшей спиной и с таким гордым видом, будто играет не в любительской самодеятельности, а в самом настоящем театре, выглядела совершенно потерянной. Однако, всё равно села за инструмент и уставилась на клавиши, готовясь играть аккомпанемент. Вожатый поприветствовал директора, как нужно: со всеми почестями и вежливостью. Пожал руку и пригласил сесть на место, что давало лучший обзор. В этот раз у Цзюня определённо получилось использовать свои «дипломатические навыки» куда лучше, чем в тот раз, в кабинете руководителя. Что же, кинозал стал вожатому вторым домом за время смены, и не зря говорят, что дома и тысячу дней приятно провести, а вне дома — и один час сложно. Директор выглядел довольным и с усилием потирал щетину на подбородке, что-то мыча себе под нос и неустанно кивая. Цзюнь, конечно, боялся спугнуть удачу, но он уже был готов поспорить: директору понравился спектакль. Однако, стоило увидеть удивлённое лицо руководителя, когда… Когда настало время третьей и четвёртой сцен. А, вернее, настало время «Игры теней». Где-то вдалеке забубнил голос Мэйли, но он потух в сознании вожатого, стоило ему увидеть Чжэханя, севшего за фортепиано. Такого статного, такого ладного, такого невероятно прекрасного. Уже успевшего сменить форму оккупанта на строгий костюм: чёрный пиджак и белую рубашку. Кажется, этот момент они с Чжэханем не обсуждали, но если это Сяомин, как главный костюмер, постаралась, то Цзюнь был готов броситься ей в ноги: настолько это шикарно выглядело, настолько великолепно сидело на Чжэхане, что вожатого тут же бросило в жар. Щёки тут же вспотели и совершенно точно стали пунцовыми. Оставалось надеяться, что темнота кинозала скрыла это от сидящего рядом директора. Так некстати сидящего, на самом-то деле! Ведь Цзюню было так тяжело сдержать ровное дыхание, не вскочить с места от переизбытка чувств и не начать кусать губы от волнения и жажды. Тем не менее, вожатый весь подобрался и постарался сосредоточиться на музыке, что наконец заполнила собой пространство вокруг. Цзюнь смотрел на Чжэханя, как и заверял: неотрывно, бережно, испытующе. Пионер тоже мельком посылал ответные взгляды, полные нежности и любви, когда находил время, чтобы хоть на миг оторваться от клавиш, по которым, как по узорчатому шёлковому полотну, носились его тонкие пальцы. И в такие дали занесла Цзюня эта самая музыка, что ему вдруг показалось, будто сидят они не в родном кинозале, а в каком-то серьёзном заведении, вроде филармонии. Что нет вокруг никаких актёров — лишь только инструменты, и Чжэхань, всё так же с иголочки одетый и причёсанный, в самом центре сцены играет на фортепиано. Что нет рядом и директора — зато есть полный зал зрителей: дам и господ, одетых в вечерние наряды. И сам он, Цзюнь, в таком же дорогом костюме, сидит среди других у самой сцены и со всем трепетом, со всей гордостью смотрит на своего пианиста. Зал разражается аплодисментами, овации касаются ушей со всех сторон. Чжэхань выходит к самому краю сцены и кланяется в пол. К нему тут же потоком подбегают зрители, оставляя на сцене букеты цветов. Сам Цзюнь тоже поднимается с места и, подойдя к Чжэханю, преподносит ему букет. Отдаёт лично, а не просто кладёт рядом. Тот наконец выпрямляется после своего поклона и сталкивается с Цзюнем глазами: смотрит пристально, долго, благодарно. Протягивает руки, принимая букет, — касание пальцев Чжэханя проходит по коже Цзюня мелкими взрывами, точно от хлопушки, — и с любовью прижимает цветы к себе, подносит к лицу ближе. Цзюнь всеми силами пытается разглядеть, какие именно цветы он подарил Чжэханю: какие-то алые, пышные, до невероятности красивые. Но перед глазами стоит какая-то мутная дымка, всё плывёт, и вожатый не может понять, почему и как… И лишь когда такая затягивающая внутрь себя музыка затихает, и Чжэхань, всё ещё дрожа после отыгрыша произведения, поднимается с пуфика, вожатый возвращается в реальность и понимает, что… Слёзы текут у него по щекам. Вот что мешало Цзюню увидеть те цветы. Слёзы. Цзюнь впервые в своей жизни плакал из-за музыки. И он почему-то совершенно точно был уверен, что только музыка Чжэханя могла вызвать в нём такую реакцию. Однако, спектакль двигался дальше: Цзюня тут же пробрало осознанием, что нужно избавиться от влаги на своих щеках, пока её никто не заметил. Сняв очки и сделав вид, будто он лёгкими движениями стирает пыль и пот со своих щёк носовым платком, вожатый бросил взгляд на директора. Тот был совершенно потрясённый: на Цзюня даже не смотрел. И тогда это было на руку. Все последние сцены спектакля Цзюнь провёл за думами о том, что ему просто необходимо подарить Чжэханю пусть не букет, но хотя бы цветок на дебют во время их уже настоящего выступления. Где уже будут зрители, а не только актёры и директор. Может, где-то за сценой, где-то украдкой, вдали ото всех. Но вожатый должен это сделать. А ещё, Цзюню всей душой хотелось вспомнить, какой цветок был у него в том сладком видении, ведь, казалось, что именно тот цветок был самым подходящим, самым идеальным для подарка… Но как бы Цзюнь ни пытался восстановить ту картину в своей памяти, как бы сильно ни желал привести столь яркие образы к жизни вновь, всё было тщетно. Занавес наконец опустился, закрывая собой актёров, держащихся за руки и стоящих в поклоне. От этого пыль у кулис, кажется, всколыхнулась до самых небес: директор почесал нос, а вожатый не удержался и чихнул: — Нет, ну вот занавес нужно было проверить, всё же… — запоздалая мысль промелькнула у Цзюня в голове. — Что же, господин Гун, — голос директора вывел вожатого из размышлений, — это было очень… Очень хорошо, господин Гун! Вы меня порадовали! Я, признаться, после всех ваших выходок ожидал увидеть что-то совсем никудышное. Но вы подготовили спектакль на уровне! И это вовсе не позорно показать на окончание смены! Ваша характеристика спасена, так уж и быть… Про характеристику Цзюнь уже почти позабыл, но всё равно от всей души поблагодарил руководителя: всё же, «жест его доброй воли» избавлял от многих проблем. — Но что меня особенно удивило и, говоря честно, даже восхитило — так это сольное выступление вашего помощника. Как вы его заставили? Что вы для этого сделали? Нет, ну неужели кто-то вроде Чжэханя умеет… Такое? До сих пор не могу поверить… — Господин директор, я никого ничего не заставлял делать. Все в нашем спектакле делают то, что они сами хотят. То, что они умеют делать хорошо. Так что, здесь только желание самого Чжэханя, — Цзюню было донельзя приятно расхваливать пионера. — Сам хотел? Вот уж, правда… Если бы своими ушами такую красивую игру не услышал, вовек не поверил бы… Только знаете, что, господин Гун? Думаю, вам стоит отдать роль японского оккупанта кому-нибудь другому. — Это почему? — вожатый напрягся. — Эта роль проходная, и её можно выучить за пару дней. Образ японского оккупанта уж точно не сочетается с последующим прекрасным фортепианным выступлением. — Но, господин директор, Чжэхань играет на фортепиано не как захватчик, а просто, как музыкант, — Цзюнь даже попытался спорить с руководством. — Я понимаю, господин Гун. Но нет. Такое меня не устраивает. К тому же, играет Чжэхань свою роль слишком… Неправильно. Цзюнь тяжело вздохнул: всё же, той потенциальной проблемы, связанной с естественным стилем игры пионера, было не избежать. Директору этот самый стиль показался неуместным. — Либо пусть он оставляет фортепиано. Но, мне кажется, здесь выбор очевиден. Согласитесь, господин Гун, такой поистине сильный номер терять нельзя. Цзюнь не хотел расстраивать Чжэханя: всё же, его «звёздочка» так хотела получить свою роль в спектакле. Однако, в тот момент они и не думали о возможности для Чжэханя поучаствовать в спектакле как-то по-другому. Поэтому, возможно, всё и вправду было к лучшему? Не так ценна эта роль, как ценно музыкальное искусство… Директор похвалил остальных актёров, что уже успели выйти на сцену. Все радовались и сияли счастьем от своего первого, маленького, но такого важного успеха. Теперь, после получения одобрения, их спектакль точно не снимут со счетов, точно проведут и покажут! И премьере быть! А-Жань же тем временем бегал вокруг Чжэханя хвостиком, дёргая его за края пиджака, и щебетал: — Хань-гэ, это было так круто! А почему ты не рассказывал, что так умеешь? — Это даже круче, чем стрелять из рогатки! — подтвердил А-Ян. — Научишь? — Да куда уж я от вас денусь, — по-доброму усмехнулся Чжэхань, — то плавать вас научи, то из рогатки стрелять, теперь вот фортепиано решили освоить? Знаете, в этом вопросе я — очень строгий педагог… Цзюнь невольно улыбнулся, наблюдая за столь трогательной сценой: «строгий педагог» начал нажимать на клавиши в пределах пары октав одним пальцем, порождая какую-то простенькую мелодию, а двое мальчишек гипнотизировали его руку взглядами, стараясь запомнить порядок движений. И вообще, вожатому тогда отчего-то подумалось, что Чжэхань — вовсе не суровый, а вполне даже терпеливый учитель, и ему впору было бы брать учеников… — Цзюнь, можно тебя на пару слов? — чей-то холодный голос прервал его мысли. Цзюнь обернулся и увидел перед собой… Вэньцянь. Кого-кого, а её он увидеть тогда точно не ожидал. — Конечно, — переборов недоумение, Цзюнь всё-таки согласился, кивнул и направился ближе к выходу из кинозала вместе с вожатой первого отряда. — Я тоже пришла глянуть на вашу репетицию, — точно прочитав мысли Цзюня, пояснила она, — всё же, здесь участвует много моих подопечных. Так вот, я что хотела сказать… Не ожидала от Чжэханя такого, и это очень похвально, что у него есть такие таланты, но… Ты же Яньлинь отдал место за фортепиано. Не думаешь, что обижаешь этим девочку? — Я и не отбираю её место, Вэньцянь, и никого не хочу обидеть, — убеждал вожатую Цзюнь, — Яньлинь так и будет играть аккомпанемент. — Аккомпанемент и отдельный номер… Чувствуешь же разницу, Цзюнь? Не слишком ли много… Чжэханю внимания? Когда Цзюнь услышал, что, по сути, его обвиняли в повышенном интересе к Чжэханю и в каком-то особенном его выделении среди других, вожатого тут же бросило в холодный пот: неужели это было так заметно? И вообще, такие мысли со стороны других, к тому же, совсем в спектакль не вовлечённых, могли быть очень опасны! От переживаний Цзюнь довольно грубо ответил: — А почему ты вообще волнуешься из-за этого? Спектакль — моя забота, и я так посчитал нужным. — Потому, Цзюнь, что здесь задействованы мои дети, — процедила Вэньцянь сквозь зубы, — и я не хочу, чтобы кто-то из них чувствовал себя обиженным. Не прошу у Чжэханя забирать номер. Я очень рада за него. Но пусть всё будет честно. Тебе что, трудно и Яньлинь отдельный номер дать? О такой возможности Цзюнь не думал от слова вообще. На самом деле, он даже со своим довольно посредственным пониманием музыки видел, что у Яньлинь вряд ли бы хватило умений отыграть композицию, как нечто цельное, а не как просто фон для происходящих событий. Но, кажется, выхода не было? — Ну… Я не против, если у неё есть, что предложить. Нужно послушать. — Конечно, есть! Думаешь, она стала бы мне жаловаться на это, если бы у неё ничего не было? — Вэньцянь тут же прикусила язык. — Она… Что? — Ладно, только ей не говори, пожалуйста, что я, дура такая, тебе проболталась, — пробурчала вожатая первого отряда, — Яньлинь очень расстроилась из-за произошедшего. Из-за того, что ты ей даже не предложил выступить с отдельным номером. И сейчас попросила меня как-то с тобой поговорить, потому что сама стесняется. Вот. Цзюнь даже не знал, как реагировать на всё это. Возможно, он и вправду, совсем того не желая, ранил чувства девушки? — В общем, сейчас я забираю свой отряд на вечерние общественные работы. Всех, кроме Яньлинь. Останешься с ней в кинозале и послушаешь, что она хочет сыграть. Может, придумаете, куда вставить её номер. Я попрошу Лихуа последить за пятым отрядом. Цзюнь и сказать ничего не успел: лишь вдохнул воздух, но промолчал. Кажется, командный тон Вэньцянь не терпел никаких возражений… Любила же она всех строить… — Первый отряд! — рявкнула девушка, наконец отвернувшись от Цзюня, — все строимся, и марш на общественные работы! Остальные ребята ждут вас у входа в кинозал. Пионеры нехотя повиновались, тут же становясь один за другим и медленно направляясь к выходу. А-Ян и А-Жань никак не хотели отпускать Чжэханя и отлипать от фортепиано: вопили во всё горло, что «ни шагу от инструмента не сделают». Однако, Лихуа сумела вернуть детей в строй пятого отряда. Чжэхань тоже, с тоской смотря на Цзюня, встал в свою шеренгу. Вскоре все ребята из разных отрядов разбрелись по своим поручениям. В зале остался лишь один Цзюнь, который тут же вздрогнул, стоило ему услышать, как дверь в кинозал неуверенно отворяется, и из-за неё показывается Яньлинь. Она мягко улыбалась, бросая трепетные взгляды на Цзюня, и от волнения сжимала и комкала ткань своего цветастого платья в горошек. Немного потоптавшись на месте, девушка всё-таки ступила внутрь: — Привет, — тихо произнесла она. — Привет, — вожатый приветливо улыбнулся в ответ. Всё же, он осознавал свою ошибку, и её нужно было исправить. Увидев улыбку на лице Цзюня, Яньлинь вся засветилась и точно преисполнилась энергией: быстро спустилась по лестнице, как бабочка, легко порхая в своих балетках, и остановилась возле вожатого: — Я тоже хочу сыграть, Цзюнь-Цзюнь, можно? — Думаю… Нам нужно послушать, что именно ты хочешь сыграть, какая идея в твоём произведении, и мы всё решим. А так, конечно, можно. — Идея? — девушка надула губы и нахмурилась, — не знаю, я не думала. А разве должна быть какая-то идея? Вожатый хотел было уже разразиться речью о том, что в любой музыке должен быть посыл. Хотел пояснить, что любая музыка должна нести в себе смысл, чувства, события, но не успел. Яньлинь тараторила без умолку: — Но да ладно, неважно: я сыграю, а ты послушай. И сам определишься с идеей. Ты же режиссёр, ты знаешь лучше. Пойдём, Цзюнь-Цзюнь. Схватив вожатого за руку, девушка повела его к фортепиано. Усевшись на пуфик, внимательно оглядела клавиши. Цзюнь же сел на табуретку рядом. Яньлинь пробежала пальцами по нотам, сыграв какую-то гамму, видимо, для разминки. А потом вдруг поправила прядки, выбившиеся из-под хвоста, и убрала их за уши. Перевела взгляд на Цзюня и пару раз моргнула, манерно взмахнув длинными ресницами. Цзюню же почему-то было очень неудобно от всей этой ситуации: кажется, Яньлинь не делала ничего запрещённого или возмутительного, но… Но откровенно заигрывала. И вожатому было не по себе от её поведения. Особенно, когда она сидела так близко к нему. Сначала Цзюнь думал, что Небеса спасли его от катастрофы, когда Вэньцянь забрала Чжэханя на общественные работы. Ведь, если бы пионер смог отпроситься и остался бы здесь в зале, то Цзюнь был бы точно меж двух огней. Остался бы несчастной мышкой рядом с Осой и Скорпионом: и не знаешь, кто бы кого уничтожил быстрее. Искры бы точно летали с двух сторон. Чжэхань бы пылал яростью и, вероятно, сболтнул бы лишнего, а Цзюню бы просто хотелось провалиться сквозь землю… Но теперь вожатый мечтал об обществе Чжэханя всей душой: был бы он здесь, Цзюню бы определённо было легче справиться со всем происходящим… Ведь, на самом-то деле, Цзюнь и вправду думал, что Яньлинь просто ему сыграет, и на этом дело кончится. А она, кажется, играть не спешила. — Яньлинь, так ты будешь играть? — недавняя мысль сама собой сорвалась у вожатого с языка. Вся романтическая спесь тут же спала с лица девушки, и она в удивлении округлила глаза: видимо, совсем не ожидала, что её попытки очаровать просто-напросто… Проигнорируют. Она прокашлялась и начала: — Да-да, конечно… Слушай, Цзюнь-Цзюнь, только можно спросить сначала? Цзюнь сглотнул: — Можно. — А почему ты на дискотеки не ходишь? Ни разу там тебя не видела… — Просто мне это не особо интересно. Неужели прям все туда ходят? — Конечно! — когда речь зашла о любимом времяпрепровождении, Яньлинь прямо-таки расцвела и мечтательно заулыбалась, видимо, вспоминая что-то приятное, — это же так весело! Там происходит всё самое-самое! Все друг с другом танцуют! — Ну я танцевать не умею, — безэмоционально пробурчал Цзюнь, — это не для меня. — Ты на себя точно наговариваешь, — девушка махнула рукой, — а даже если и так… Я бы всё равно очень хотела с тобой потанцевать. Теперь настала очередь Цзюня прокашливаться, и он, наконец, поборов приступ, угрюмо посмотрел на девушку: — Спасибо, конечно, но… Давай лучше вернёмся к игре, хорошо? Мне ещё нужно возвращаться в отряд. Яньлинь как-то обессиленно вздохнула и нервно рассмеялась. Отвернулась от фортепиано и уставилась Цзюню прямо в лицо. — Ладно, Цзюнь-Цзюнь. Я переживала о своей репутации, о том, что ты обо мне подумаешь, но чёрт с ним. Скажу тебе прямо. Знаешь, ты — прям главная загадка всей смены. Все девчонки только о тебе и болтают уже вторую неделю. А смена-то почти кончилась! И все уже отчаялись как-то обратить на себя твоё внимание, а мне вот… До сих пор хочется разгадать загадку. Скажи… У тебя там в Чэнду есть девушка? От такого прямого и столь неожиданного вопроса вожатый совсем растерялся: казалось бы, проще было сказать, что да, есть, и, возможно, тогда бы от него отстали. Но в тот момент мозг у Цзюня просто-напросто отказывался работать, и он промямлил привычное: — Мне это просто неинтересно. — Разве, Цзюнь-Цзюнь? — Яньлинь вдруг взяла его за руки: Цзюнь дёрнулся от её прикосновения, — мне уже терять нечего, и, знаешь, что я думаю? Может… Дашь мне шанс? Может… Я смогу сделать что-то… Чтобы тебя это заинтересовало? А то, что произошло дальше, прошло мимо вожатого, как в тумане: какой-то липкий сладкий аромат ударил ему в нос, длинные волосы щекоткой прошлись по щекам, а губ коснулось что-то влажное и холодное. Легко и быстро, но от этого касания, казалось, у Цзюня весь мир внутри разрушился. Он поверить не мог… Она его, что… Поцеловала? По спине вожатого тут же прошли волны негодования и неприязни: нет, подобное переходило все границы! Он хотел было уже выдернуть наконец свои руки из захвата и, схватив за плечи, отодвинуть Яньлинь подальше от себя. С Яньлинь нужно было поговорить серьёзно и сказать ей, чтобы не смела повторять подобное, если всё ещё ценит их общение, да вот только… Все мысли тут же растворились в громком хлопке двери кинозала. Девушка ойкнула и тихонько захихикала: — Кажется, нас заметили… А Цзюнь совсем позабыл, как дышать. Сидел, с зияющей дырой внутри и с неистовым желанием кричать и рвать на себе волосы от досады. Перед глазами стояли лишь напряжённая спина и затылок с такими любимыми, завивающимися, непослушными тёмными кудрями. А какими были глаза Чжэханя в тот момент, Цзюнь почему-то даже не мог представить.
