15
6 сентября 2022 г., 10:05
***
Онемение, пробирающее до самых костей, никак не желало отпускать Цзюня: недоумение и разочарование от произошедшего сменились гневом, но ни один мускул на его лице так и не дрогнул. Он топил этот гнев в себе, закаляя его, точно сталь. Холодная ярость, но оттого ещё более обжигающая, кипела внутри вожатого. Как бы сильно этого ни хотелось, он не мог позволить себе вспылить. Как бы сильно этого ни хотелось, он не мог позволить себе рвануть вслед за любимым: настичь, догнать, прикоснуться. И от этого было до невозможности горько. — Ой, Цзюнь-Цзюнь, я точно не разглядела, но, кажется, это был Чжэхань. Он никому не расскажет о нашем маленьком секрете, поверь мне! Ему вообще не до этого. К тому же, вы вроде как дружите… — Яньлинь, — пронизывающий морозом голос вожатого прервал монолог девушки, — сейчас я хочу поговорить с тобой серьёзно. Поэтому, послушай меня внимательно, пожалуйста. Яньлинь встрепенулась и тут же обратила счастливый взор на Цзюня: неужели, ей всё-таки дадут шанс? Но улыбка сразу сошла с её губ, стоило ей увидеть на лице вожатого безучастное, застывшее и немного даже… Пугающее выражение. — Сейчас… Давай сделаем вид, что ничего не было. И между нами всё останется, как раньше. Только… Больше не смей повторять подобное, слышишь? Я тебя прощаю. Но это будет первый и последний раз, Яньлинь. В дальнейшем я не потерплю к себе такого отношения. — Но… Цзюнь-Цзюнь, прости, я правда не хотела тебя обидеть… Прости… — Можешь не извиняться, в этом нет смысла, — бросил Цзюнь в ответ, невольно с болью в сердце додумав: «всё равно уже ничего не исправить», — просто пойми, мы не можем быть больше, чем друзьями. Я знал о твоей слежке за собой. Видел твои знаки внимания в свою сторону. Я всё это принимал и прощал тебе. Но то, что случилось сейчас, переходит все границы, понимаешь? Даже мои личные… — Я понимаю, Цзюнь-Цзюнь, — кажется, Яньлинь была готова расплакаться от этих слов, — наверное, я поступила неправильно… Просто я хотела сделать, как лучше… Ты говоришь, что тебе это неинтересно, но… Я подумала, что ты просто стесняешься, что ты просто не уверен в себе… И решила сделать шаг навстречу. Я же помочь хотела. Хотела быть к тебе ближе. Так почему бы нам не… — Нет, Яньлинь. Я тебе уже сказал: «нет», — держать ледяное, в какой-то мере суровое лицо Цзюню было очень сложно. А уж видеть, как девушка вот-вот начнёт лить из-за него слёзы, было совсем невыносимо. Но он держался. Он не мог сейчас дать слабину. Ведь смягчиться сейчас означало предать Чжэханя. На самом деле, Цзюню давно было пора уже поговорить с Яньлинь начистоту и прояснить всё. Чжэхань даже просил об этом! Тогда, в кинозале… А Цзюнь всё оттягивал и оттягивал этот момент, пока не… Пока не позволил очередной ошибке случиться. Яньлинь было больно. Но она могла излить свою боль. Могла пожаловаться, поплакаться кому бы то ни было: родителям, Вэньцянь, подругам-соотрядницам. Быть может, даже её поклонникам, которых у девушки наверняка было много и которые будут только рады, что у них появилась возможность утешить и занять в её сердце особое место. Но ведь и Цзюню тоже… Тоже было очень паршиво. Только вот об этом никто не узнает. Потому что он не может рассказать. Потому что он не имеет на это права. Цзюнь не мог рассказать никому, кроме Чжэханя. Но и Чжэханя теперь он, кажется, почти потерял. — Прости, Яньлинь, — не в силах больше выдерживать эмоциональную напряжённость, Цзюнь поднялся с табуретки и машинально отряхнул шорты, — на этом разговор окончен. Он тут же направился к выходу из кинозала, приложив титанические усилия, чтобы не обернуться на брошенное вслед дрожащим голосом: — Я тебе правда… Настолько противна? Выйдя наружу и несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, чтобы хоть как-то успокоиться, вожатый огляделся по сторонам: Чжэханя нигде не было видно. — Только бы он не причинил себе вред… Небеса, прошу, пусть он не вздумает себя калечить… Пусть клянёт меня, на чём свет стоит… Только бы не делал себе больно… Нужно было срочно включать логику и трезвое мышление, что могли бы направить Цзюня в нужную сторону, но сердце ныло, голова раскалывалась, а мысли не складывались ни во что, кроме пустоты. Вдруг кто-то пихнул вожатого в плечо, и он непроизвольно дёрнулся вперёд от этого касания: — Ой, прости! Совсем не вижу, куда иду, — ему весело улыбался Ван Чжочэн, — привет, Цзюнь! — Здравствуй… — у Цзюня совсем не было сил и энергии поддерживать разговор, но он просто не мог проигнорировать приветливость Чжочэна. — Слышал, у вас сегодня была финальная репетиция спектакля! Вас ведь можно поздравить! Вы справились! С нетерпением жду премьеры! — Спасибо большое, Чжочэн, — вожатый пятого отряда выдавил из себя улыбку, — очень рад это слышать… Ван Чжочэн нахмурился и внимательно оглядел Цзюня с ног до головы. Хмыкнул и похлопал его по плечу: — Да уж, Цзюнь, ты ни на человека, ни на чёрта не похож… Актёры точно своего режиссёра не жалеют! Но, благо, уже ужин. Иди скорее в столовую и подкрепись! Я вот иду за своими ребятишками… Услышав слово «столовая», Цзюнь тут же взбодрился и чуть было не задохнулся от осознания: конечно, время было позднее, и все сейчас собирались к еде! Да, Чжэхань вполне мог проигнорировать трапезу. Тем более, учитывая то, что в таком разбитом состоянии пионер наверняка не был голоден. Но это было уже что-то. Хотя бы один возможный вариант. Хотя бы одна точка, с которой Цзюнь мог начать. — Спасибо, Чжочэн! — бросил Цзюнь недоумевающему вожатому шестого отряда вслед, тут же со всех ног устремляясь к зданию столовой. И чудо произошло! Первый отряд, уставший и злой после вечерних общественных работ, во главе с Вэньцянь действительно заходил внутрь нестройным шагом. Вожатая кричала на своих подопечных, прося их выравнять шеренгу, но те благополучно не обращали никакого внимания на её просьбы. Вскоре и она сдалась и прекратила упрашивать, поняв, что это бессмысленно. Жизнь первого отряда шла своим чередом, да вот только… Чжэханя вместе с ними не было. — Где же ты… А-Хань, где же? — у Цзюня внутри было море беспросветного отчаяния, но зато совсем не было никаких идей, где искать пионера. Поэтому, не придумав ничего умнее, Цзюнь просто решил обойти корпус столовой по кругу. И каким же было его удивление, когда в районе задней стороны здания, пышущей дымом от работающих внутри бытовых приборов, вожатый заметил знакомую фигуру. Чжэхань стоял к Цзюню спиной, упёршись кулаками в каменную стену. И, кажется, костяшки на его кулаках кровоточили? Быть такого не может! — Что же он творит, дурачок, неужели та история с переломом его совсем ничему не научила? Нужно же беречь пальцы… — тревога за здоровье любимого тут же всколыхнулась у Цзюня в сердце, перекрыв всё остальное собой. И он, даже не подумав, что и как Чжэханю говорить, подбежал к пионеру и резко обернул его на себя за плечо. — А-Хань… Увидев родное лицо, вожатый почувствовал самое настоящее облегчение: жив, здоров, не сбежал… Но эти слипшиеся от слёз ресницы, эти нездорово красноватые щёки, эти поджатые от раздирающих изнутри сомнений любимые губы… Делали Цзюню практически физически больно. Снова ранил. Снова подвёл. Снова обидел. — А-Хань, если ты всё ещё хочешь меня видеть, если ты всё ещё мне веришь… Дай мне хотя бы шанс объясниться с тобой, прошу… — противный ком в горле мешал говорить, но Цзюнь всеми силами старался его сглотнуть. Чжэхань молча кивнул и нечитаемым взглядом уставился вожатому в глаза. — Я не хотел этого… Поцелуя, — последнее слово далось Цзюню с трудом: казалось, будто он снова чувствует то нежеланное прикосновение на своих губах, — она сама… Ни с того, ни с сего меня поцеловала. Сначала допытывалась, почему я на дискотеки не хожу, почему не вожу ни с кем отношений… А потом… Потом… Я и понять ничего не успел, А-Хань! Вэньцянь попросила меня послушать игру Яньлинь на фортепиано, потому что она тоже… Как и ты, хотела сольный номер. И, понимаешь, я не мог отказать… Пионер как-то нервно хохотнул, но продолжил со всем вниманием слушать. — И я — наивный идиот, А-Хань, признаю. Хочешь верь, хочешь нет, но я правда не думал, что у неё в голове есть что-то кроме фортепианной композиции. Я и предположить не мог, что она устроит эту нашу встречу… Вот так. Даже после всех слежек и прочего… Я всё равно остался с ней наедине. Я — такой дурак, А-Хань… Прости меня… Прости, если сможешь… Чжэхань тяжело вздохнул и потёр сузившиеся уставшие глаза пальцами. — Она, конечно же, ничего не сыграла? — Нет, А-Хань… И не думаю, что у неё есть, что играть. — Неудивительно, — со злобой усмехнулся Чжэхань, — в деле от неё толку нет… Она только и умеет, что играть на наших нервах. Но не в ней дело. — Так ты меня… Прощаешь? — Цзюнь напомнил о своём вопросе, что изнутри разрывал ему душу на мелкие-мелкие кусочки. — Помнишь, Цзюнь-Цзюнь, ты меня спрашивал, что меня бесит? Ну, после встречи с моей мамой. Пионер начал откуда-то издалека, и Цзюнь совсем не мог понять, что тот имеет в виду. Но осторожно кивнул, не смея прерывать. — Так вот теперь я понял, что меня бесит. Бесит то, что я почему-то что-то кому-то должен. Бесит то, что все почему-то что-то от меня ждут. Почему я обязан следовать чужим желаниям, а не своим, скажи мне?! Почему?! Вот мама: только увидела ту красную отметину, так уже успела меня поженить! На той, кого и в помине нет! А я ведь тебя люблю, Цзюнь-Цзюнь! И тебя только! — А-Хань… — Цзюнь постарался взять Чжэханя за руки и заодно мельком осмотреть раны, но пионер отстранился, всё больше распаляясь: кажется, он уже давно держал это в себе. Какие-то непонятные эмоции преследовали Чжэханя в течение очень долгого времени, и вот теперь к нему точно пришло озарение. Точно дёрнули за кольцо гранаты, и все эти мысли вмиг хлынули наружу. — И вот ты, Цзюнь-Цзюнь! Говоришь, тебе дискотеки неинтересны? А ты не скажи! Я знаю, что ты бы хотел сходить, хотел бы потанцевать и весело провести время! Да вот только кто тебе даст?! Они на тебя накинутся все, как пчёлы на мёд! Ты и выдохнуть не сможешь! А со мной? Скажи, ты бы хотел потанцевать со мной? Вожатый опешил от такого неожиданного и на самом-то деле бессмысленного в их ситуации вопроса: — Конечно, хотел бы… Но ты понимаешь, А-Хань, это невозможно… — Вот именно! — Чжэхань вскрикнул, уже не в силах контролировать свои чувства, — вот именно, Цзюнь-Цзюнь! Это невозможно! Но почему? Казалось бы, что в этом такого ужасного, скажи мне?! Но мы не можем, не можем, не можем… Мы ничего не можем, Цзюнь-Цзюнь… Совершенно ничего, понимаешь?! Совсем… Слёзы брызнули у Чжэханя из глаз, и он резко бросился Цзюню в объятия, чуть не сбив того с ног. Обхватил вожатого за талию и уткнулся лицом в грудь, в попытках заглушить рыдания… И дрожал, дрожал, дрожал… Это было очень опасно: пусть и позднее время, но ещё день. У столовой активно собирались отряды. Но Цзюнь просто не мог оттолкнуть. Не мог сейчас сказать: хватит. — И Яньлинь… Она бы не посмела, она бы не стала приставать, она бы тебя не тронула, если бы знала, что… Если бы знала… — пионер снова всхлипнул, жарко выдохнув Цзюню в ткань рубашки, — но, Цзюнь-Цзюнь, понимаешь, парадокс в том, что… Казалось бы, вот мы есть с тобой. Живые и настоящие. И любим друг друга мы тоже по-настоящему. Только вот для мира нас не существует… — А-Хань, ну что ты, не плачь, — вожатый легонько погладил Чжэханя по волосам, — всё хорошо, я здесь, с тобой… Слышишь? — Я знаю, Цзюнь-Цзюнь… Да вот только… Достаточно ли этого? Мы есть друг у друга, но… Почему же тогда… Рыдания возобновились с новой силой, и Цзюнь был готов голову отдать на отсечение, что это была самая ужасная пытка в его жизни: он видел, как любимый человек страдает, но не мог ничего сделать. А ещё страшнее стало, когда вожатый понял, что у него тоже потекли слёзы из глаз. Только беззвучно и тягуче, а не надрывно и громко, как у Чжэханя. Ведь Цзюнь прекрасно понимал, о чём говорил пионер. Да и сам, бывало, об этом думал. Да, вожатый был готов сделать для Чжэханя всё, но здесь он был бессилен: их и вправду не существовало для этого мира. Не мог же Цзюнь переписать законы, не мог объявить о своей любви во всеуслышание, если не хотел попасть в тюрьму или в лечебницу. Не мог же Цзюнь изменить людям сознание… Он со своим-то сознанием разобрался не так давно! И разобрался ли до конца? Ещё недавно считал себя больным! Сейчас, после всего, что у них с Чжэханем было, у вожатого бы вряд ли язык повернулся назвать свои чувства «болезнью», но всё равно… Едва ли можно сказать, что Цзюнь полностью себя осознавал и принимал. А Чжэхань? Что чувствовал он? Порою его чувства оставались для вожатого загадкой. Теперь же, увидев такой срыв, Цзюнь понимал, что пионера снедали очень серьёзные мысли о несправедливости. Они учились, ошибались, падали и вновь вставали, проходили через всё вместе. Мало того, что, не ощущая поддержки больше ни от кого, так ещё и в постоянном стрессе и страхе быть увиденными и разоблачёнными. Как здесь не… Как здесь не сорваться? — Почему все всё решают за меня, Цзюнь-Цзюнь? — Чжэхань наконец поднял на вожатого влажные глаза, — это же моя жизнь… А я… Я только с тобой хочу быть, Цзюнь-Цзюнь. И только… Он перевёл взгляд на губы Цзюня, невольно скривившись, лишь на секунду, видимо, вспомнив то, что недавно увидел. Но тут же нежно улыбнулся, облизнулся и выдохнул в поцелуй: — И только твои губы целовать… Надо было это прекратить. Причём, срочно. Да, им было больно. Да, им было страшно. Но нельзя было дать эмоциям взять верх. Цзюнь понимал, что из них двоих всё происходящее мог остановить только он: Чжэхань, совсем потеряв голову от столь проникновенных откровений, целовал вожатого с упоением, поддразнивая, оттягивая и немного покусывая нижнюю губу. Это было очень приятно. Приятно до мурашек и до дрожи. Так приятно, что совсем не хотелось заканчивать. — Чёрт бы с ним, — последний огрызок более или менее оформленной мысли пробежал у Цзюня в подсознании перед тем, как он прижал Чжэханя к себе ещё ближе, больно столкнувшись с ним зубами, и с не меньшей отдачей начал отвечать на поцелуй. Заплаканные, взбудораженные, нахохлившиеся, они целовали друг друга так, будто в последний раз. Боясь оторваться. Желая передать всю имеющуюся любовь друг другу, всю поддержку, всё самое ценное и дорогое, что имелось в душе. Каждый хотел отдать всего себя без остатка. Но столь болезненное и искреннее единение разрушилось в точно разрывающем сонную дымку вопле: — Вы что творите?! На пару секунд у Цзюня, казалось, остановился пульс, а сердце замерло. Он молниеносно отпрянул от Чжэханя, у которого уже округлились глаза от неописуемого страха, и обернулся назад. — Вы… Вы… Так же нельзя! — Яньлинь, бледная, как смерть, и шатающаяся из стороны в сторону от шока, смотрела на них бешеными глазами. Зрачки её бегали то влево, то вправо, останавливали взгляд то на Цзюне, то на Чжэхане, и всё больше и больше темнели. Дрожащий указательный палец девушки, точно обличая, был направлен на них, но, казалось, что куда-то в пустоту. — Яньлинь, это не… Мы просто… — вожатый понимал, что надо брать ситуацию в свои руки. Ведь Чжэхань просто-напросто остолбенел от произошедшего, а Яньлинь… Яньлинь была готова рвать и метать. Она явно была в ужасе. Причём, в самом настоящем. — Я должна рассказать руководству! Я должна… Вы нарушаете… Вы… — её мысли никак не складывались в слова, но одно только упоминание руководства уже заставило Цзюня поседеть от испуга. Вожатый тут же рванул к девушке ближе и схватил её за руки. — Не нужно, Яньлинь, послушай… Мы… Это просто недоразумение… Да! Понимаешь, бестолковая шалость! — Цзюнь судорожно рассмеялся, — вот ты меня поцеловала сейчас… Вот это серьёзно, так и должно быть, это имеет вес… А тут, знаешь, просто игра… Мы это… На спор, вот! Вожатый всё никак не мог придумать более или менее адекватное оправдание для их поступка, но идея со спором показалась ему вполне… Правдоподобной? — Поспорили с ребятами из отряда, что… Вдруг девушка сжала руки Цзюня в своих сильнее и со всей строгостью посмотрела в глаза: он невольно замолчал. — Цзюнь-Цзюнь… Ты меня совсем за глупую держишь, да? — она как-то удручённо хохотнула, — меня не обманешь подобной ерундой… После того, как я тебя поцеловала, а он это всё увидел, происходит… Вот это. Думаешь, я не понимаю? У Цзюня бухнуло сердце: лучше бы Яньлинь и вправду была ничего не осознающей, несмышлёной девочкой, чем… Такой проницательной и умеющей читать ситуацию. — И так… — она скривилась в отвращении, — с таким чувством… С таким чувством на спор не целуют, Цзюнь-Цзюнь. Вот теперь не знаю, рада ли я… Что, получается, разгадала загадку? — Яньлинь, послушай… Я умоляю тебя… Не рассказывай никому. Ты же понимаешь, что будет. Случится страшное! Если я тебе ещё дорог… Прошу тебя, — вожатый на самом деле не знал, что ему теперь делать: дурить Яньлинь не имело смысла. Оставалось лишь умолять и ползать на коленях. — Ты мне дорог, Цзюнь-Цзюнь. Вот именно. Поэтому я не расскажу никому. И… Не брошу тебя. Не бросит? Что она имеет в виду? Цзюнь скосил на девушку взгляд: она смотрела на него решительно и уверенно, всё ещё поглаживая его руки в своих руках. — Я вижу, что ты просто запутался. И попал под плохое влияние. Ты не можешь заниматься подобными извращениями, — на последнем её слове Чжэхань наконец-то вышел из потерянности и встрепенулся. Кажется, это слово ударило ему, точно плетью по коже, и он дёрнулся от какой-то эфемерной боли. — А вот кто-то вроде него… Вполне может. От такого обвинения пионер сначала открыл рот в удивлении, а потом еле слышно процедил: — Что… Ты сказала? — Что слышал! — возмущённо взвизгнула девушка, — подходить к нему больше не смей! Я не позволю, чтобы ты в свои извращения невинных людей затягивал! Видимо, это колючее, рассекающее грудь болью выражение отдавалось такими вспышками ярости внутри Чжэханя, что он не выдержал. Обхватил вожатого за плечи и дёрнул его на себя. Цзюнь пошатнулся, и его руки наконец вырвались из захвата Яньлинь. — Не смей так называть мои чувства… Не смей называть мою… — Чжэхань сглотнул, но всё-таки произнёс столь дорогое сердцу слово, — не смей называть мою любовь извращениями! Кто ты такая, вообще? Ты ничего не знаешь, и не тебе решать! — А что здесь знать?! Тут всё видно невооружённым глазом! Это всё твоя вина, и только твоя! Цзюнь-Цзюнь… Скажи же, что он мелет чепуху! Однако, вожатый лишь подавленно молчал, не в силах произнести ни звука. Лишь чувствовал, как Чжэхань гладит его пальцами по плечам, и, если бы можно было закрыть глаза и представить, что нет здесь кроме этих прикосновений никого и ничего, Цзюнь бы так и сделал… Чжэхань тем временем наклонился к Цзюню сзади и почти в ухо ему проговорил: — Да плевать, она уже и так всё видела! Скажи ей, Цзюнь-Цзюнь, чтобы отстала, и пусть делает, что хочет! А мы со всем справимся, правда? Вместе… Скажи ей, что ты меня тоже… — Нет! — так и не сказанное «любишь» провалилось в чужом крике, — это не может быть правдой! Не может быть! Чжэхань, это всё ты… Ты его испортил! Девушка продолжала визжать и обвинять во всём Чжэханя, но тот уже перестал обращать на неё внимание. — Цзюнь-Цзюнь… Цзюнь-Цзюнь, ну что ты молчишь… Скажи же… Вожатый признавал свою любовь к Чжэханю, но понимал, что в данный момент им нельзя было поступать опрометчиво. Если бы Цзюнь признался… Если бы он сказал, как есть, как бы на это отреагировала Яньлинь? Она определённо была в подвешенном эмоциональном состоянии. Где гарантия, что, услышав из уст Цзюня его настоящее «люблю», направленное к тому, кого он действительно любит, она бы не побежала прямиком к директору? Да, Чжэхань говорил, что они вместе со всем справятся, но… Но, если случится подобное, им просто-напросто несдобровать. И Цзюнь понимал это. Он зарёкся оберегать Чжэханя. И сейчас как раз-таки был такой случай, когда Цзюнь мог Чжэханя защитить. Чжэхань со своей открытой душой и искренностью хотел правды. Он хотел перестать прикидываться, хотел любить громко и без утаивания: так, как он привык играть на фортепиано. Да, пионер стал серьёзнее, взрослее, но по тому, как он сейчас излил душу Цзюню, тот понял, что всё его нутро, всё его естество противятся лжи. Вожатому невольно вспомнился их разговор тогда, в беседке, когда Цзюнь говорил, что в их случае нужно научиться лгать. И Цзюнь научился. А вот Чжэхань, кажется, нет. Но и сказать, что пионер врёт о чувствах между ними, вожатый тоже не мог. Просто не мог свою любовь в открытую отрицать. Просто не мог заставить себя это сделать. А потому тупо молчал, не зная, что ещё можно предпринять. Чжэхань нервничал, всё сильнее и сильнее тряся Цзюня за плечи: конечно, он ещё не оправился от тех накопившихся после длительного закапывания проблемы в себе слёз. Не оправился от того, что видел, как любимого целует другая. Не оправился от того, что был застигнут врасплох. Но, казалось, всё только продолжалось и вовсе не собиралось заканчиваться. — Хватит его уже трогать! — не выдержав, воскликнула Яньлинь и скинула пальцы Чжэханя с плеч вожатого, — я же сказала: отойди от него уже! И поклянись… Поклянись, что ты больше никогда! — А то что? Что ты мне сделаешь?! — пионер уже совсем не осознавал себя от переживаний и кипящими от гнева глазами уставился на девушку. На самом деле, сделать она могла много. Очень много. И для Чжэханя было бы лучше, чтобы он никогда не узнал, что именно она могла сделать. Это будет больно. Ошеломляюще. Резко и отрезвляюще. Но это был единственный выход. И Цзюнь, если любил Чжэханя, был обязан его спасти. — Поклянись, — одно слово, такое тихое-тихое, кажется, остановило крики двух людей и прозвучало куда громче, чем их взаимные нападки друг на друга. Лишь за секунду весь запал внутри пионера спал, и он вздрогнул, точно от порыва холодного ветра. Перевёл стеклянный взгляд на Цзюня: это было последним, что Чжэхань хотел от вожатого услышать. — Прости, А-Хань, прости… — крутилось у Цзюня в голове, как заведённое, — но так будет лучше, так будет лучше для нас… Невдумчиво, неразборчиво, точно сквозь пелену, посмотрев на любимое лицо и не найдя там никаких признаков мягкости или тепла, Чжэхань тяжело вздохнул и снова взглянул на Яньлинь. Уже не яростно и злобно, а устало и разбито. — Клянусь, — безжизненно проговорил пионер, тут же поднимая указательный палец вверх. Яньлинь победоносно улыбнулась и гордо задрала нос. — То-то же… Не подойдёшь больше. Потом она перевела взгляд на Цзюня: в её глазах тут же заплескались любовь и ласка. На Цзюня она смотрела по-другому. Совсем не тем неприязненным взглядом, на грани ненависти, коим она смотрела на Чжэханя. Парадоксально, заметила девушка их за одним и тем же делом, но отношение её к Цзюню и к Чжэханю кардинально разнилось. Чжэханя Яньлинь считала самым настоящим преступником и моральным уродом, а вот Цзюня — оступившейся непорочной душой. И, кажется, девушка теперь даже ещё больше прониклась своими чувствами к вожатому: в себе она видела благую миссию, что могла бы спасти другого человека из тёмного, разрушающего и неправильного, по её мнению, омута зла. — И ты тоже, Цзюнь-Цзюнь, — проговорила она тихо, — поклянись… Мне. Цзюнь только хотел было уже вырвать из самой души то удушающее и абсурдное по самой своей сути «клянусь», как Яньлинь вдруг приставила ему пальцы к губам: — Нет-нет, подожди… Не мне поклянись. А поклянись… Небесами. Услышав последнее, пионер невольно вылупился на Цзюня во все глаза. Как это… Небесами? Неужели Цзюнь пойдёт даже на это? Вожатый представлял примерно, как это выглядело в глазах Чжэханя: своей клятвой Цзюнь напрямую скажет, что Чжэхань в его жизни — ошибка. Своей клятвой Цзюнь, по сути, согласится встать на «путь исправления». Согласится принять столь «любезно предлагаемую» помощь от Яньлинь. — Клянусь Небесами, Яньлинь, — всё-таки выдохнул Цзюнь и тоже, как Чжэхань, поднял указательный палец вверх, а потом… Для пущей серьёзности сжал правую руку в кулак. Этот жест, казалось, совсем выбил Чжэханю почву из-под ног. Он обессиленно облокотился о стену здания и тяжело задышал. А у Цзюня сердце обливалось кровью на это смотреть: он же обманывает, подстраивается, мутит воду лишь для их блага. А Чжэхань принимает всё это за чистую монету. И наверняка думает, что Цзюнь его предал. Но ничего, вожатый с ним объяснится, пояснит, что чувствует на самом деле, и всё между ними станет, как раньше… — Теперь я спокойна, — тем временем продолжала Яньлинь, — и всё ещё можно исправить. Как же я вовремя успела… Иначе бы… Иначе бы могло быть поздно! Я сохраню ваш постыдный секрет, в таком случае. Раз вы поклялись. А сейчас пойдёмте на ужин, ребята. — Раз хочешь есть, иди тогда сама, — ядовито бросил Чжэхань, — у меня вот совсем нет аппетита. И угадай, кто в этом виноват! — Смеёшься, что ли? Я больше не оставлю Цзюня с тобой наедине! Либо мы идём все вместе, либо я беру его с собой, а ты тут делай, что хочешь. Хоть от голода умирай. От досады пионер еле слышно взвыл и ударил кулаком о стену. — Что же ты делаешь, А-Хань… Прошу тебя, аккуратнее, — в мыслях вожатый целовал любимые руки, стирая губами алые капли крови. А вот в реальности продолжал стоять неподвижным истуканом. Теперь Яньлинь собиралась везде следовать за ними по пятам, это было очевидно. Теперь она не позволит им остаться вдвоём и поговорить по душам, не позволит прикоснуться или обнять, а уж тем более… Сделать что-то ещё. И как Цзюню в таком случае было объяснить Чжэханю, что он всё ещё на его стороне, вожатый совершенно не знал. И это приводило в состояние полнейшей беспомощности. — Пойдёмте, — наконец процедил Чжэхань, — я тоже не оставлю его… Наедине с тобой. Цзюнь весь встрепенулся, услышав это: эти слова Чжэханя давали небольшую, крохотную, но всё же надежду на то, что пионер всё ещё не считает Цзюня изменщиком и предателем. Яньлинь же снова взбесилась: — Даже не думай снова свои руки распускать! Он поклялся, ты забыл? Небесами поклялся! Он больше не пойдёт у тебя на поводу! И не чувствует он к тебе того, чего ты там себе напридумывал! Последняя фраза, казалось, ударила Чжэханя по самому больному. Он сердито шмыгнул, отгоняя так и норовящие пролиться в очередной раз за день слёзы, и шёпотом произнёс: — Даже если он решил прекратить всё и меня оставить… Даже если я себе напридумывал, как ты говоришь. Я всё равно пойду. Потому что без него… Некуда мне больше идти. Яньлинь явно была не в восторге от столь проникновенной речи, а потому, недовольно насупившись, взяла Цзюня за руку и повернулась к Чжэханю спиной, будто бы показывая, что не желает больше ничего слушать. А вот внутри Цзюня эти слова отдались всполохами сжигающей скорби. Чжэхань в нём сомневался… Чжэхань верил в пустую клятву, в которой не было ни капли чистосердечности, и даже считая свои чувства безответными, всё равно хотел последовать за возлюбленным. И Цзюнь снова подумал, что он Чжэханя и его несказанной и бескорыстной любви совершенно недостоин. Ужин прошёл в напряжённой обстановке: Яньлинь села рядом с Чжэханем, впервые за смену, что, конечно, неимоверно удивило Вэньцянь, но, в то же время, и обрадовало. Она наверняка подумала, что два пианиста нашли друг друга и решили обсудить свои произведения. Но знала бы вожатая, что на самом деле послужило для них причиной ссоры и что именно они не поделили… Детишки же, бегающие вокруг Цзюня, будто бы уловили его печальное настроение. Пытались подбодрить вожатого своей заботой, от которой у него схватывало и щемило сердце, а на душе хоть немного светлело. — Цзюнь-гэ, а почему ты не кушаешь? — с волнением поинтересовался у вожатого А-Жань, — невкусное? Хочешь… Хочешь, я тебе свою порцию отдам! Может, у меня вкуснее… — Нет, А-Жань, не надо! Я просто не голоден, а вот тебе надо кушать и расти большим. Но спасибо за заботу, — улыбнулся Цзюнь. — Цзюнь-гэ, а почему ты такой грустный? Хочешь, я тебе историю расскажу? Она не такая интересная, как у Хань-гэ, конечно, но всё же… Очень смешная! Сразу смеяться будешь! — А-Ин дёргал вожатого за рукав. — Кушай спокойно, А-Ин, а то подавишься. Расскажешь когда-нибудь потом, — Цзюнь потрепал ребёнка по голове. За этот вечер Цзюнь успел получить ещё пару «потенциальных подарков» в виде игрушек, а также несколько неловких объятий от своих подопечных. И это на самом деле придало вожатому сил: у него наконец-то созрел план. Очень рискованный, очень опасный. Но, кажется, в их ситуации единственный. Яньлинь не отлипала от них ни на секунду до самого отбоя. До самого отбоя Цзюнь и Чжэхань и словом не смогли друг с другом обмолвиться. И, говоря начистоту, уже это ощущалось ужасно. Всего за один вечер Цзюнь ощутил, как сильно соскучился по Чжэханю. Этот план мог обратиться крахом. Этот план мог иметь для них самые неутешительные последствия. Но вожатый просто-напросто не мог продолжать играть в молчанку дальше и, путаясь в липкой паутине лжи, ранить любимого человека. Луна тускло светила в окно вожатской. Где-то в соседней комнате мерно похрапывала Лихуа: сегодня она очень вымоталась из-за работы с детьми. Цзюня не было с ней сначала из-за репетиции, потом из-за вынужденного свидания с Яньлинь… А потом его просто не было. Не существовало для этой Вселенной. Часы на стене противно тикали и отстукивали свой привычный ритм, будто с каждым ударом отделяя Цзюня и Чжэханя друг от друга. Вожатый не мог сомкнуть глаз. В постели было холодно и неприятно. Но он продолжал лежать, собираясь с мыслями и… Собираясь с духом. — Сейчас или никогда, — в итоге, Цзюнь решает поставить на свою вздорную идею… Всё. Он медленно поднимается с кровати и на цыпочках, боясь лишний раз скрипнуть половицами, идёт к шкафу. Накидывает на себя кофту и бриджи подлиннее: всё же, ночью на улице довольно холодно, несмотря на летнюю пору. Где-то в корзине с ненужным тряпьём находит чёрный плащ-дождевик, который, на самом-то деле, рассчитан на то, что вожатые будут ходить вместе со своими подопечными по мокрому после непогоды лесу. Натягивает капюшон пониже, нацепляет очки, — лицо Цзюня, кажется, теперь полностью сокрыто от внешнего мира, — и выходит наружу. Ноги сами несут его к корпусу первого отряда, не позволяя остановиться. Голос разума где-то вдалеке всё ещё твердит, что Цзюнь от одного лишь мизерного промаха может потерять всё. Однако, в тот момент это было неважно. В тот момент было важно только увидеть Чжэханя. А раз днём это сделать невозможно, то… То придётся действовать так, точно срываясь с края пропасти прямо в объятия чёрной ночи. Манящей, укрывающей собой, но и таящей в себе огромное количество опасностей. Подойдя к нужному месту, Цзюнь садится на корточки и поднимает какой-то пыльный камешек с земли. Секунда, — и он летит в окно. Непростительно громкий треск раздаётся от удара по карнизу, разлетается в почти гробовой тишине лагеря. И отдаётся адреналином где-то в стуке сердца вожатого. Вдруг окно открывается, и Цзюнь совсем забывает, как дышать. Вжимается спиной в стену со всей силы, до боли в позвоночнике, и зажмуривает глаза. Он слышит, как кто-то сладко зевает и посапывает. Чувствует над собой какое-то движение: кажется, вышедший выглянул в окно и посмотрел по сторонам. — Что за фигня такая? Что это за шутки ещё? Неужели это девочки опять! А я вам говорил, что они будут нам мстить! После того, как мы к ним в комнату того таракана запустили… — Цзюнь узнал заспанный и сердитый голос Ван Ибо, — Чжань мне сразу посоветовал вас отговорить, да вы будете слушать? Бараны! И только сейчас Цзюнь осознал, как сильно сглупил! Ведь почему-то он подумал, что именно Чжэхань к нему выглянет, хотя в комнате проживало ещё под десяток других парней… — Выходите, быстро! Поквитаемся! А то спать хочется, жуть… Мэйли, ты это? Ты, увидев таракана, совсем ошалела… — Ибо, ты достал! Хорош трындеть! Я тоже из-за тебя проснулся! Чего у окна, как придурок, стоишь! — чей-то разозлённый голос прервал Ван Ибо. — Ты что, не слышал, Чжэнмин? В окно кто-то закинул что-то… Камень, наверное. — Слушай, я тебе сейчас в голову камень закину, если ты сейчас же не уляжешься! — вскипел соотрядник Ибо, — никакого камня я не слышал, в отличие от твоей болтовни… Дурак, Ибо, из-за хрени какой-то меня разбудил! — Это ты дурак, а не я! — не выдержал Ван Ибо, — по твоей инициативе таракана-то закинули! Вот и карауль теперь у окна! Спать ложиться нам ни в коем случае нельзя! Они ещё чего могут наделать, пока мы спим, идиотина! Не понимаешь этого? Мозгов не хватает? — Ах, ты! Кажется, в комнате мальчиков первого отряда начинался самый настоящий переполох, — кто-то активно зашебуршился, стали слышны маты и проклятия, звучавшие на разный лад. И это было то, чего Цзюнь хотел меньше всего. Голова у вожатого закружилась, его начало подташнивать, и он еле сдержался, чтобы не прокашляться от противного комка в горле. Однако, среди гула голосов он услышал один. Тот самый важный, самый родной, самый любимый. Этот голос звучал серо и бесцветно и потерял все столь обожаемые Цзюнем краски лёгкой смешинки и задора: — Ложитесь все и прекратите уже орать. Я покараулю. Всё равно спать не хочу. Поберегу ваш драгоценный сон, так уж и быть. Тоже мне… Императоры нашлись. Спать не могут из-за какого-то лёгкого шума. — Ну вот, другое дело! — Тогда я спать! — Мужик! — Спасибо, Чжэхань! Цзюнь чуть было не вскрикнул от радости: он просто не верил в свою удачу! Он был готов прямо здесь распластаться на коленях и приносить молитвы всевозможным богам, что свели их с Чжэханем вместе и дали вожатому ещё один шанс. Ноги подкосились, и подташнивание от переживаемого волнения только усилилось, но Цзюнь взял себя в руки. Послышались грузные шаги и тяжёлый вздох. Кажется, Чжэхань облокотился о подоконник и теперь выглядывал из окна. — Неужели из-за таракана, правда? — тихо бурчал пионер, — или Яньлинь настолько дурь в голову ударила, что она и спать теперь мне не будет давать? Чжэхань наклонился ещё ниже, видимо, в попытках обнаружить источник шума. И Цзюнь понял: пора. Он тут же выглянул из своего укрытия, сталкиваясь с Чжэханем взглядом. Тот разинул рот и чуть было не завалился из окна от шока. Каким-то невероятным чудом смог сдержать в себе удивлённый вскрик. Глаза Чжэханя бегали по лицу вожатого жадно, голодно, призывно. И он, видимо, совсем себя не контролируя, протянул ближе руку и провёл Цзюню пальцами по щеке. Это касание прошлось теплом по коже, и вожатый подался навстречу руке: так ему хотелось этой ласки. — Цзюнь-Цзюнь… Это правда ты, или я схожу с ума? — Это я… Это я, А-Хань… Тихо, только прошу тебя, тихо, — Цзюнь тревожно шептал, — можешь выйти? Нам нужно поговорить. — Но… Как… — Недострой. Он как раз близко к вашему корпусу. И там никого нет. Все вопросы потом. — Я понял… Понял, Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань заразился волнением: его голос дрожал. — Я ухожу сейчас. И жду тебя там через пять минут. Сказав это, Цзюнь укутался в свой плащ посильнее и побрёл по направлению к холодному и недружелюбному корпусу.
