16
11 сентября 2022 г., 11:47
***
Время текло до невозможности медленно, и Цзюнь никак не мог найти себе места от волнения. Обошёл каждый уголок недостроя, искусал все губы в кровь и пересчитал все кривоватые трещины на потолке и на стенах. Он договорился встретиться с Чжэханем через пять минут: этого было вполне достаточно, чтобы добраться до заброшенного корпуса от того здания, где проживал первый отряд. Но вот Чжэханя всё ещё не было. И это заставляло Цзюня сходить с ума от тревоги: — А может… Может, зря я ушёл один? Может, нам нужно было уйти вместе? — вожатый облокотился о каменную стену и прикрыл глаза от отчаяния, — нет-нет… Это было бы совсем не безопасно! Ночью лучше вообще не шастать по лагерю, но в нашем случае… Надо было хотя бы появиться по отдельности… Но где же он? А вдруг… Вдруг он разбудил своих соотрядников, и… Чжэханя могли обнаружить. Чжэханя могли поймать по пути в недострой. И хорошо, если бы это были отдыхающие ребята. А если… А если Вэньцянь или другие вожатые? А если кто-то из воспитателей или из руководства? От такой мысли едкий и тянущий страх прошёлся холодком Цзюню по позвоночнику: он невольно вздрогнул и запахнул плащ сильнее, тут же скрывая свои ладони в его длинных рукавах. — Я опять его бросил и опять подверг его опасности… Почему же я всегда… Всегда поступаю неправильно… Однако, эти самоуничижительные мысли прервал оглушающий звук отворяющейся двери. Цзюнь сразу же выпрямился и устремил свой взор на вошедшего. Вожатый не мог описать весь спектр чувств, что коснулись его сердца в тот миг. Они все сбились, спутались, слились. Пыл и нежность, страсть и облегчение, всё переплеталось в один сложный и запутанный клубок, не позволяя Цзюню полноценно вдохнуть. Он так устал от вечерней вынужденной разлуки с Чжэханем. Он так устал нести на себе бремя обмана, касаемо своей клятвы. Он так устал от постоянного беспокойства. Он так устал… От всего, что мешало ему быть счастливым. Чжэхань всё ещё стоял в дверях, точно обездвиженный. Мялся и стеснялся, что было совсем на него не похоже. Он не стремился к Цзюню со всех ног, не бежал, чтобы стиснуть вожатого в своих объятиях. Чжэхань просто стоял неподвижно и будто бы ни на что не решался. И тогда Цзюнь понял, что настало время сделать первый шаг. Настало время сделать то, ради чего он Чжэханя сюда и пригласил: объясниться наконец. — А-Хань, — вожатый рванул к двери и набрал в грудь побольше воздуха, но тут же им подавился, полностью позабыв, что хотел сказать. Стоило Цзюню разглядеть фигуру любимого получше, как он сразу понял, что… Что тот дрожал и чуть ли не цокал зубами от холода. Губы Чжэханя, кажется, немного посинели. Руки обхватывали плечи и тёрли их с особым старанием, тщетно пытаясь разогреть. В недострое было очень холодно, а Чжэхань умудрился явиться в одной пижаме. — А-Хань, ты что, с ума сошёл?! Тут холодрыга такая, ты же можешь заболеть! — Цзюнь тут же снял с себя дождевик и со всей заботой укутал в него пионера. Мышцы Чжэханя немного расслабились, и он, почувствовав столь желанное тепло, не смог сдержать облегчённый вздох. — Дурачок, — то ли от умиления, то ли от досады воскликнул Цзюнь, — что же ты… Совсем себя не жалеешь? Кто же в такой лёгкой одежде выходит ночью на улицу, скажи мне? Небеса, А-Хань, ты заставляешь меня переживать… — Прости, Цзюнь-Цзюнь, я не подумал об этом… Нужно было быстрее выйти наружу, и я… — Неважно, — Цзюнь резко протянул свои руки к пионеру ближе, схватил края дождевика и дёрнул за них, заставляя Чжэханя буквально упасть в свои объятия, — иди сюда, я тебя согрею… Пожар чувств всё не желал утихать внутри вожатого, и он начал бездумно покрывать лицо возлюбленного мелкими поцелуями: щёки, лоб, виски, подбородок, глаза… Касался губами везде, где мог дотянуться, и так Цзюню было хорошо, так было приятно от этих нежностей, что, казалось, в здании недостроя действительно стало теплее. Однако, Чжэхань недовольно хмурился, нечленораздельно мычал, точно пытался что-то в себе перебороть, и, в итоге, не выдержал: — Цзюнь-Цзюнь, не нужно… Не целуй меня, мне тяжело… Зачем ты это делаешь, мы же не должны теперь… Ты не должен… Слова пионера сразу ударили Цзюня осознанием: он слишком измучился от тоски и очень сильно увлёкся, дорвавшись наконец до любимого и пытаясь подарить ему теплоту. А пора было бы сказать Чжэханю самое важное. — А-Хань, ты что, поверил, что я буду держать эту клятву? Тот опешил от прозвучавшего вопроса: — Конечно, это же… Клятва… Ты же… Небесами поклялся! Небесами, Цзюнь-Цзюнь! Это очень серьёзно! Вожатый невольно расхохотался, сжимая Чжэханя в своих объятиях ещё более прытко и самозабвенно: — Хоть Буддой, хоть Небесами, хоть Мао Цзэдуном, какая разница, А-Хань? Это — всего лишь пустые слова. А, знаешь, что непустое? Чувства мои к тебе непустые! И пусть я тогда смолчал, скажу тебе это сейчас: я тебя люблю, А-Хань, и буду любить, и плевать мне на всякие там клятвы… Пионер, кажется, не верил в своё счастье и пока не до конца осознавал услышанное: позволял Цзюню себя обнимать и тискать, а сам всё хлопал и хлопал глазами в недоумении: — Но… Зачем мы тогда… — Чтобы, как ты говоришь, Яньлинь от нас отстала! — Да? Чтобы… Отстала? — Ты понимаешь, А-Хань, она бы нас сдала, точно тебе говорю, сдала бы… Поверь мне, как дипломату. Я сразу понял, что она хотела сделать. Если бы я сказал ей, что люблю тебя, у нас бы были серьёзные проблемы. А мы, мне кажется, и без того неплохо влипли… — Цзюнь, не в силах справиться с приливом трепета, проговорил всё это скороговоркой, выдыхая пионеру куда-то в шею. — Так это… Всё было неправдой? Ты… Притворялся? — Конечно, А-Хань! Я тебя никогда не предам, слышишь? Считай это маленьким спектаклем для отвода глаз. Сюжет поинтереснее, чем в истории про Лэй Фэна, не находишь? Чжэхань явно оценил последнюю шутку и заливисто рассмеялся: любимый смех, звонкий, как колокольчик, рассеивал все тучи в сердце вожатого. И Цзюнь понимал, что самым большим счастьем для него было видеть Чжэханя радостным и улыбающимся. — Цзюнь-Цзюнь, ты говорил, что я заставляю тебя переживать? А мне вот кажется наоборот! — пионер всё продолжал смеяться, — я же правда поверил… Я думал, что ты… Что ты больше не хочешь… — Не быть такому, А-Хань. — Не быть, — точно эхом повторил Чжэхань и, придя в себя окончательно, прижался к телу Цзюня ближе: кофта у вожатого была тёплая, и пионер потянулся к этому теплу, пройдясь касанием груди по шероховатой ткани. — А ты тёплый, — вырвалось у Чжэханя, — и вправду согреваешь… Он всё тёрся и ластился, как кот, проводя щекой то по шее вожатого, то по ключице. Щекотал Цзюню подбородок кончиками своих волнистых волос и этими игривыми касаниями заставлял забывать, как дышать. — Тёплый… — повторил Чжэхань и, оторвавшись от кожи Цзюня, подарил ему лёгкий поцелуй в губы. Однако, в тот момент вожатому казалось, что он скорее разгорячённый, чем тёплый: и вряд ли кофта была в этом виновата. Они с Чжэханем находились так близко, тело к телу, очень долго, так ещё и эти игры… Всё это, конечно, не могло соответствующе не подействовать. Цзюнь сглотнул: нужно было разорвать объятия, как бы сильно ему ни хотелось продолжать их вечность. Пока Чжэхань не понял и не обнаружил лишнего. — А-Хань… Пойдём уже, отойдём от двери, — вожатый не мог придумать других причин, чтобы разомкнуть руки, — лучше отойти подальше, на всякий случай… — Давай отойдём, Цзюнь-Цзюнь, ты прав, — пионер смотрел лукаво, а в глазах его бегали чёртики. Чжэхань подтолкнул Цзюня назад, заставляя попятиться, и начал шагать по направлению к стене с противоположной стороны. Только вот руки Чжэхань никак не хотел убирать и Цзюню того же самого не позволял сделать. Лишь жался ближе и так… Соблазнительно смотрел в глаза. Вожатый ударился спиной о поверхность стены и теперь точно понял, что пути назад нет: оставалось попытаться хоть как-то прикрыть возбуждение, прижав ноги друг к другу. Цзюнь молился всем богам, чтобы подобная манипуляция осталась незамеченной, но, кажется, провалился: Чжэхань заинтересованно перевёл взгляд ниже и многозначительно поднял бровь. Цзюнь был готов сгореть от стыда. Что же он, как ненасытный монстр какой-то! У них тут серьёзные разговоры, у них тут нежность, и вообще, Чжэханю очень холодно в пижаме, его надо оберегать, а Цзюнь… Только пошлости одни на уме! — Цзюнь-Цзюнь… А хочешь, я… Тебя поцелую сейчас… По-взрослому? — Нет-нет-нет, А-Хань, подожди, — вожатый обессиленно взвыл, накрывая тыльной стороной ладони уже устремившиеся к нему губы, — ты что… Не видишь? Мне нужно немного… Успокоиться. Однако, Чжэхань, кажется, не обратил никакого внимания на это высказывание: мягко сжал руку Цзюня у своих губ, тут же приоткрывая рот и проводя по пальцам влажным языком. У вожатого перед глазами взорвались вспышки, а зуд внизу усилился настолько, что его было просто невозможно игнорировать. Он дёрнулся, случайно легонько ударив Чжэханя по губам, и глухо простонал. Как же стыдно. Цзюнь совсем не может себя контролировать! Одинокая тусклая лампочка, что свисала над ними, вдруг с еле слышным треском потухла, оставляя их в почти кромешной темноте. Лампочка лопнула, разлетаясь сотнями осколков по воздуху, и Цзюнь, в неосознанных попытках защитить Чжэханя от возможных ранений, прижал его к себе, прикрывая пионеру голову руками. Теперь уж точно… Чжэхань ощущает всё на себе. Всё желание Цзюня. Вожатый сглотнул: час от часу не легче! Вдруг Чжэхань пробормотал Цзюню куда-то в грудь: — Как же тебе ласки хочется. Ты будто наэлектризованный: только тронешь — искры летят. Я ведь так же… Цзюнь только хотел пошутить о том, что такое сравнение, пусть и правдивое, прозвучало очень забавно в контексте недавно «испустившей дух» лампочки, как вдруг поперхнулся воздухом. Пионер запустил ему пальцы под кофту, задирая её хорошенько и заставляя Цзюня снова вздрогнуть всем телом. Чжэхань оторвался от груди вожатого и начал поднимать голову, по пути оставляя поцелуи везде, где получалось: медленно, всё выше и выше… Губы Чжэханя касались то кофты, то кожи, и этот контраст сносил Цзюню крышу: живые прикосновения и прикосновения через ткань чередовались, создавая какой-то стройный ритм, которому хотелось следовать, который хотелось… Повторять. Постыдная мысль о том, чего хотелось на самом деле, пробежала в голове вожатого, и он еле сдержал почти неконтролируемое движение бёдрами. Нужно было срочно остановить это безумие, ведь такое у Цзюня происходило впервые: такое, что он не мог сдержаться! И, пусть ему и можно было «всё», это не на шутку пугало… Однако, задуматься вожатому не дал всё-таки накрывший его с головой «взрослый» поцелуй. Глубокий, страстный, головокружительный… Затягивающий в себя без какой-либо возможности выбраться. Поцелуй продолжался, ласки усиливались, да вот только от этого становилось лишь тяжелее: от истомы внизу было уже даже больно. Поэтому Цзюнь, схватив Чжэханя за плечи, резко отодвинул его от себя. Тот недоумённо посмотрел вожатому в глаза. — А-Хань… Не думаешь, что на сегодня… Нам достаточно? — Достаточно? Мне вот точно недостаточно, Цзюнь-Цзюнь… А ещё, мне кажется, ты меня обманываешь… О том, что достаточно тебе, — пионер снова красноречиво посмотрел на бриджи Цзюня, чем заставил вожатого опять захотеть провалиться сквозь землю от стыда. — Хочешь, я… — Не надо, А-Хань, — проговорил Цзюнь дрожащим голосом, — давай просто возьмём небольшую передышку, и… — Тогда, может, ты, — Чжэхань прервал его, — поможешь… Мне? Цзюнь и сказать ничего не успел: будто умер где-то внутри. Забыл, где находится, кто он, и что вообще происходит. Вожатый даже не помнил, когда Чжэхань схватил его за руку и когда… Когда эта самая рука впервые коснулась там, где ещё не дотрагивалась. Ткань пижамы казалась Цзюню непростительно тонкой, почти прозрачной, и он был готов поспорить, что его сердце точно не выдержало бы такого прикосновения… Без этой самой ткани. Однако, каким-то волшебным образом вожатый сумел остаться в сознании, когда Чжэхань, положив ему голову на плечо, аккуратно направил руку под резинку своих пижамных штанов. В тот момент Цзюнь совершенно не знал, что ему делать. Нет, он, конечно, раньше «помогал» сам себе. Поначалу, за каждой такой «помощью» следовало наказание в виде обожжённых рук. А потому вожатый старался справляться иначе: дыхательные практики, чаи и прочее стали ему спасением. Но после всех разговоров с Чжэханем, после всех их совместных вечеров, Цзюнь стал относиться к своим желаниям более лояльно. И даже пару раз коснулся себя без последующей экзекуции. Тем не менее, все эти и без того скудные познания в тот момент просто-напросто испарились. Вожатый понятия не имел, куда себя деть и что ему делать с этой рукой, которая, казалось, вот-вот взорвётся от напряжения. За хаотичными мыслями о том, что пора бы уже что-то предпринять, чтобы доставить Чжэханю удовольствие, вожатый даже не заметил, как пальцы возлюбленного пробрались к нему под бриджи и остановились примерно в таком же окостенелом состоянии. Оба понимали, что должны делать. Да вот только никто не решался. Ведь одно дело — касаться себя, и совсем другое — касаться любимого человека. Боишься ненароком ошибиться, учинить неудобства и неприятные ощущения… Но, так или иначе, кто-то всё равно должен был начать. И Цзюнь, задержав дыхание, наконец сделал рваное, нестройное движение рукой вверх-вниз. В районе плеча послышался изнывающий стон, и Чжэхань впился зубами Цзюню в кожу. Всё происходящее окрыляло, а такая бурная реакция придала вожатому какой-то неимоверной уверенности в себе. И он, наплевав на стыд, начал двигать рукой активнее, заставляя Чжэханя задыхаться и горячо выдыхать. От вздрагиваний на уровне конвульсий с пионера слетел плащ, но на это никто не обратил внимания. И теперь уж Чжэханю точно не было холодно. Чжэханю было явно до помешательства приятно, а вот Цзюня точно не настигало какое-то освобождение. Он одними губами прошептал, сам поражаясь своей развязной непристойности: — Быстрее, А-Хань… Тот невнятно угукнул, сжимая пальцы сильнее, усмиряя дрожь в руке, и Цзюнь наконец почувствовал, как Чжэхань подстраивается под один с ним темп. Болезненная неудовлетворённость внизу постепенно отступала, заменяясь каким-то новым чувством: гонкой к невообразимо далёкому пику. Цзюнь, сам себя не контролируя, аккуратно потянул свободной рукой Чжэханя за волосы, поднимая его лицо на себя и заглядывая ему в глаза. Счастливые, но точно дикие, карие-карие, они были такими прекрасными, но вожатый даже не успел ими насладиться: сразу был втянут в жаркий поцелуй, что, как ни странно, отдался не покалыванием на губах, а парой волн пульсации где-то внизу. Причмокнув, Цзюнь оторвался от поцелуя и выдохнул: — А-Хань… Я уже… Ты… Тоже? Внятного ответа не последовало, но, кажется, и без того было понятно, что Чжэхань находился в точно такой же ситуации. Воздух быстро заканчивался, внизу всё зудело не извергнувшимся вулканом, не хватало лишь какой-то вспышки, чтобы выдохнуть наконец спокойно, чтобы… — Люблю тебя, так сильно тебя люблю, — прохрипел Цзюнь и прикусил Чжэханя за мочку уха. Тот еле слышно ахнул, и вожатый вдруг почувствовал, как рука точно плавится от горящей влаги. От этого нового, будоражащего ощущения и от осознания того, что именно сейчас произошло, Цзюнь уже сам был готов последовать за Чжэханем, даже без сторонней помощи. Но она всё же пришла: пионер поцеловал Цзюня куда-то в район кадыка, и на этом мир вокруг вожатого заискрился сочными, золотыми, невозможными красками. — А-Хань… — и всё-таки, выдыхая, Цзюнь произнёс родное имя. Несколько секунд они просто молча тяжело дышали, точно отходя от шока: кажется, оба ещё не до конца верили в произошедшее. В то, что они решились и перешли ту черту близости, за которую ещё не переходили. Цзюня от всего пережитого распирали какие-то неведомые ранее, до невозможности светлые чувства: хотелось как-то пригреть Чжэханя, подарить ему покой. Вожатый медленно потянулся рукой к лицу любимого, чтобы погладить раскрасневшиеся от любовного дурмана щёки, но тут же остановился, вновь сгорая от неловкости. Что-то тягучее и липкое точно ниточкой растянулось от пальцев, и рука сразу же почувствовалась какой-то клейкой и слипшейся: — Ой, А-Хань… Нам нужно… — Цзюнь не знал, чего за этот вечер ощутил больше: страсти или стыда, — умыться, вытереться… — Да… Надо, надо, Цзюнь-Цзюнь, только тут негде… Я уже… — Чжэхань явно стеснялся не меньше и путался в словах, — не подумал как-то… Я… Прям вот об пижаму… Мысль о том, что пижаму теперь определённо нужно было стирать, причём очень осторожно и в одиночестве, чтобы не было никаких ненужных подозрений, промелькнула у Цзюня в голове перед тем, как он последовал этому примеру: просто вытер свою руку о бриджи. И их теперь, к слову, тоже нужно было стирать. Не очень гигиенично, но Чжэхань был прав в том, что больше вариантов не оставалось. Цзюнь обречённо вздохнул, что, конечно, не укрылось от внимания пионера. — Эй, Цзюнь-Цзюнь, ты что? Что-то случилось? Я сделал что-то не так, тебе было… — Нет, А-Хань, — прервал его Цзюнь, — мне было… Очень приятно. Тот весь просиял, услышав такое откровенное признание, и с трепетом смахнул невидимые пылинки с плеч вожатого: — А что тогда? — Да вот как мы, теперь… Я же… Коснуться тебя хотел, — кажется, всё случившееся просто развязало Цзюню язык, потому что он не знал, как иначе объяснить столь несвойственную себе прямоту. — Так… Касайся, что тебе мешает, Цзюнь-Цзюнь… Я вот уже дотронулся до твоих плеч. — Я… — Где хочешь касайся, мне… Неважно. Ничего не важно, пока это ты. От таких мягких слов сердце вожатого снова обернулось лилейным бархатом, и он наконец исполнил своё желание: обхватил лицо Чжэханя руками и начал водить по нему пальцами, точно заколдованный. — Цзюнь-Цзюнь… А ведь Яньлинь сказала, что… Всё, что мы делаем, — извращения. А ты как думаешь? — видимо, Чжэханя так задели те слова, что он до сих пор не мог выкинуть их из головы. — Я… Ничего не думаю, А-Хань. Не знаю… — факт был в том, что им было хорошо, до одури хорошо, но это… Вряд ли то, о чём должны были мечтать в своих тайных помыслах парни их возраста? Или же… — А я знаю. Не могут это быть извращения, Цзюнь-Цзюнь. В извращениях не может быть любви… Не может быть счастья. Ты же ведь счастлив сейчас? — Как никогда, — вожатый и не думал это скрывать. — И я… И я тоже очень счастлив. — Тогда… Ты прав, А-Хань. Мы счастливы сейчас… Из-за любви. И именно из-за неё. Давай в таком случае… Забудем то неприятное слово? Пусть оно останется с Яньлинь, если она так думает. — Забудем, — Чжэхань выдохнул в нежный поцелуй, зарываясь пальцами Цзюню в волосы. Губы сводило, от долгих касаний они уже опухли, но всё равно казалось, что вечно будет мало. Вечно будет не хватать, вечно будет хотеться… Ещё. Однако, время было позднее: им нужно было не только вернуться незамеченными, но ещё и лечь в постель, чтобы правдоподобно «проснуться» со всеми остальными обитателями лагеря во время горна. Скрепя сердце оторвавшись от Чжэханя, вожатый проговорил: — Пойдём назад, А-Хань. Мы и так… Здесь слишком долго. Я сказал тебе то, что хотел сказать. Сказал то, ради чего тебя сюда пригласил… Теперь ты всё знаешь. И теперь всё хорошо. Пионер на это как-то печально хмыкнул: — Знать-то я знаю, но поспорил бы с тем, что у нас всё хорошо… Завтра нас снова ждёт разлука, Цзюнь-Цзюнь. Нас снова ждёт постоянное общество Яньлинь. Ты что, уже позабыл про это? На самом деле, в какой-то мере Чжэхань был прав: Цзюню казалось, что этот невероятный вечер решил все проблемы, да вот только… Главная проблема была далеко не в них, и им сложно было предугадать, что принесёт завтрашний день… Они ещё никогда не были так близки к разоблачению. По сути, их судьбы теперь находились в руках Яньлинь. — Всё, что происходит сейчас, так похоже на сон, Цзюнь-Цзюнь, — мечтательно произнёс пионер, — так давай… Хоть ещё немного побудем вместе? Ещё немного поплескаемся в этих сладких грёзах? Где весь мир — недострой, и где есть только мы вдвоём… Такие, какими хотим быть. — Ты прав, А-Хань, в принципе… У нас есть ещё немного времени. — А что будет завтра… Завтра и узнаем, — Чжэхань взял вожатого за руку и потянул его за собой, призывая сесть на смятый дождевик, валяющийся на полу. Пионер устроился меж ног Цзюня и откинул голову ему на плечо, тут же притихнув и закрыв глаза. Цзюнь, конечно, невольно начал переживать, что от такой позы ему, возможно, опять придётся «помогать». Но он постарался откинуть эти мысли. Обнял Чжэханя, прижимая его к своей груди и даря ему своё тепло: всё же, собачий холод из недостроя никуда не исчез, а одежда пионера так и не стала плотнее. Вожатый провёл Чжэханю носом по шее, пару раз вдохнул и поразился тому, насколько по-разному мог действовать неповторимый запах любимого человека: мог разжигать пламя страсти, а мог успокаивать и заставлять проваливаться в дрёму. Но допускать этого было нельзя ни в коем случае. Они не могли заснуть прямо здесь, ведь им нужно было вернуться хотя бы под утро. — Цзюнь-Цзюнь… Спать так хочется… А тебе? — И мне, А-Хань, но нам нельзя сейчас спать. Чжэхань недовольно заёрзал и устроил голову поудобнее на своей «персональной подушке» в виде плеча вожатого: — Да ладно тебе… Немного-то можно вздремнуть! — Чжэхань ненадолго замолчал, но вдруг вдохновенно выдал, — а спой мне, Цзюнь-Цзюнь! Чтобы я сладко спал… Тот опешил от такой просьбы. Цзюнь и вокал? Это, наверное, было единственным, что сочеталось ещё хуже, чем Цзюнь и театр… — А-Хань, ты что? Я же пою ужасно, совсем не умею… В ноты не попадаю! Тебе с твоим музыкальным слухом слушать эти завывания будет сущим наказанием. — Неправда это всё. Я тебе же ещё тогда в беседке говорил, как сильно люблю твой голос. Ноты, не ноты, какая разница… Хочу послушать твой голос. Спой мне, Цзюнь-Цзюнь. После таких комплиментов вожатый больше не мог противиться и, смущённо прокашлявшись, тихонько замурлыкал: — Что с луной станется за Переправою? Тайной останется за Переправою… Чжэхань в его руках весь разомлел, расплавился и, сразу же подхватив мелодию, стал мычать ей в ритм, создавая Цзюню «музыкальное сопровождение»: хоть мелодия и была довольно жизнерадостной, само собой получалось петь её медленно, неторопливо, протяжно. — Наше свидание, ночи знамение. Скажет гадание предназначение… — эту строку из песни вожатому было особенно волнительно петь. Ведь только когда она прозвучала вслух, он понял, каким символичным был выбор напева для Чжэханя. Пионер тоже уловил потайной смысл композиции и заулыбался. — Горы бескрайние, звуки затихшие. Утро ждёт раннее, крайне притихшее… После третьего куплета в песне наступал проигрыш, и Цзюнь на секунду замолчал, а после попробовал выдать что-то похожее на вокализ. На этом моменте Чжэхань резко повернулся к вожатому лицом, точно от озарения, и прервал его: — Цзюнь-Цзюнь! А я ведь слышал эту песню! Только сейчас это понял! И как же я долго до этого доходил! А ты говоришь, музыкальный у меня слух! Тоже мне! — пионер наигранно сплюнул, — совсем растерял свои способности! А откуда ты её знаешь, эту песню? Такой вопрос на самом деле удивил Цзюня: ему скорее хотелось спросить, откуда эту песню знает Чжэхань. — Так это… Традиционная сычуаньская песня… — начал объяснять Цзюнь, — очень известная в моём регионе. Она пришла из округа, что находится близ Чэнду, поэтому, я её тоже знаю. Тибетцы с китайцами вместе живут в этом округе… И песни общие. Слышишь, в строках по шесть слогов? Странно немного звучит… — Вот как! — глаза у Чжэханя загорелись неподдельным интересом, — поэтому у тебя здесь прям… Так слышен твой сычуаньский акцент! Вроде и на общем диалекте поёшь, я всё понимаю, а всё равно… — Проглатываю «ч»? — Проглатываешь, — от души рассмеялся Чжэхань, — но ты даже не думай об этом, как о чём-то плохом, ладно? И не вздумай это как-то исправлять! Тебе очень идёт, на самом деле… Так пикантно, так мне нравится… Цзюнь снова зарделся от этих слов и, чтобы прекратить поток смущающих комплиментов, быстро чмокнул Чжэханя в губы. Пионер игриво ухмыльнулся, демонстрируя впадинки от ямочек: — И когда ты молчишь, мне тоже нравится… А когда целуешь меня, то вообще! Но даже не думай отлынивать, Цзюнь-Цзюнь, ты ещё не допел! — Только ты сначала тоже ответь мне на встречный вопрос, А-Хань. Ты был в Сычуани? Откуда песню эту знаешь? — Так это, представляешь, я её играл! Играл эту мелодию на фортепиано. Нашёл ноты в библиотеке своей бывшей музыкальной школы. Там был цикл целый! И эта песня была в том цикле. Оказывается, народные мотивы! Но я играл просто мелодию, без слов, конечно… Поэтому, слова я не знаю и слушаю их от тебя впервые. Но, мне кажется, — Чжэхань мило улыбнулся и погладил Цзюня по щеке, — они нам очень подходят… И нашему… «Ночному свиданию»… — Я рад, что ты оценил мой выбор композиции! По-моему, она чем-то напоминает «Игру теней»… — Цзюнь близко-близко переплёл их пальцы у своего лица. — «Ночное свидание в Аба», а у нас ночное свидание в недострое! — Чжэхань продолжал веселиться, — я наконец-то вспомнил, как называлась та песня. Конечно, Аба… Конечно, Сычуань! — Да, А-Хань, ты прав… Это именно она. Именно та песня. — Силы судьбы меня ещё тогда вели к тебе, Цзюнь-Цзюнь, вот что я думаю. Эта песня мне больше всего нравилась в том цикле… А сейчас… Сейчас ты мне её поёшь! Небеса с нами играются, и только… — Наверное, так и есть, А-Хань… Мне иногда кажется, что мне надо благодарить эти самые Небеса… За то, что послали мне тебя. — Ой, ну ты как скажешь, Цзюнь-Цзюнь… Прям уж… Драгоценность какая. — Самая настоящая. И я серьёзно. — Так, всё, ты меня хочешь своими сладкими речами заболтать, господин дипломат, — подшучивая, иронизировал пионер, — я готов слушать продолжение своей колыбельной. — Колыбельной? Но это же не колыбельная… — А для меня — колыбельная, Цзюнь-Цзюнь. Моя личная, — Чжэхань зевнул: кажется, он и вправду очень сильно хотел спать, — холодно, Цзюнь-Цзюнь… Покрепче обними меня… Два раза просить не приходилось. Вожатый послушался, тут же ещё надёжнее обвивая своими руками тело любимого, и снова негромко запел: — Утро в объятиях за Переправою. Страсти заклятие за Переправою… Кажется, Чжэхань совсем затих и мерно задышал: Цзюнь был готов поспорить, что слышит по-детски трогательное посапывание. Да, спать им было нельзя. Однако, раз Чжэхань уснул, то вожатый зарёкся бодрствовать, несмотря на слипающиеся глаза и разливающуюся по телу негу. Будить пионера совсем не хотелось, хоть Цзюнь и понимал, что это придётся сделать. Но ещё не сейчас. Сейчас у вожатого пока было время охранять спокойствие любимого, убаюкивать, запоминая столь прелестные расслабленные черты дорогого лица. Сейчас у Цзюня было время допеть песню. Допеть их… Колыбельную. — Скажет гадание предназначение. Днём — расставание, сердцу мучение… Цзюнь поражался тому, насколько же строки этой песни подходили им с Чжэханем. Как будто и вправду были написаны только о них и только для них… Однако, вожатый понимал, что это — не так. В песне была заключена древняя мудрость, в песне таились переживания других людей: вечные, похожие друг на друга как во времена императорских династий, так и во времена коммунизма. На самом деле, песня заканчивалась на такой печальной ноте, но Цзюнь совсем не хотел, чтобы и их история заканчивалась так же. Пусть вожатый и понимал, что, скорее всего, завтра их и вправду ожидают «расставание и сердцу мучение», но хотя бы в своей фантазии, он хотел, чтобы всё было по-другому. Если бы можно было остаться здесь, вдвоём, навечно… Строки вырвались сами собой: — Чувством обманемся за Переправою. Там и останемся, за Переправою… Цзюнь невольно улыбнулся такому счастливому окончанию колыбельной и тоже прикрыл глаза: хотя бы на минуточку, хотя бы на чуть-чуть… Сознание снова, как и тогда, когда вожатый услышал фортепианную игру Чжэханя на репетиции, начало рисовать какие-то невозможные, но до умопомрачения приятные картины. Они не полусидят в холодном помещении, на каком-то грязном куске ткани, а лежат в мягкой, приятно пахнущей, свежей постели. Вместе. Подушки — перьевые, точно воздушные, а одеяло согревает собой оголённую кожу. Цзюнь всё так же обнимает Чжэханя со спины, прижимая его к себе ближе. Их ноги, как и руки, переплетены в какие-то непонятные связки. Цзюню в своём видении они с Чжэханем показались довольно повзрослевшими, но, быть может, то были игры разума. Ласковое солнышко своими тёплыми лучами проникает в комнату, даже сквозь задёрнутые шторы. Оно так и норовит пройтись назойливыми касаниями по глазам. Цзюнь от яркого света недовольно разлепляет веки и потягивается. Аккуратно высвобождает своё тело из хватки возлюбленного, поднимается на ноги. Наклонившись, незаметно целует всё ещё спящего Чжэханя в висок и направляется куда-то… Кажется, на кухню? Полочки висят тут и там, и Цзюнь протягивает руку выше, чтобы достать из них посуду. Накрывает на стол. Ставит чайник и заглядывает в холодильник: он набит самыми разными продуктами. Так, что глаза разбегаются. Однако, в своём сне Цзюнь начинает готовить им на завтрак… Суп? Ставит водоросли в холодную воду: она тут же окрашивается и приобретает тёмный оттенок. Отправляет грибы вариться в кастрюльке и заливает кипятком какого-то светлого цвета пасту. Цзюнь даже толком понять не может, что именно готовит: кажется, такого блюда он ещё ни разу не пробовал. Но оно, это блюдо, определённо, выглядело очень вкусным. Цзюнь берёт разделочную доску, достаёт нож, всё ещё зевая. Начинает нарезать тофу мелкими, аккуратными кусочками, но тут же дёргается, чувствуя, как чьи-то руки обнимают его сзади: — Доброе утро, Цзюнь-Цзюнь! — А-Хань, что же ты так пугаешь? У меня же нож в руках, я чуть было не порезался! Доброе утро… — Ой, ну не обижайся, — Чжэхань кладёт ему голову на плечо и с интересом смотрит на поверхность доски, — ммм… Тофу! Цзюнь-Цзюнь, добавь тофу побольше! — Нужно следовать рецепту и соблюдать баланс ингредиентов, А-Хань. — А ты у меня стал самым настоящим поваром, — Чжэхань хвалит Цзюня, всё ещё дыша ему куда-то в шею, — не думал, что тебя такое затянет… — Налей пока нам чаю, А-Хань. Чайник должен был уже закипеть. — Слушаюсь! — Чжэхань наконец отлипает от спины Цзюня и начинает разливать напиток по кружкам. Вскоре и суп оказался в предназначенных для него пиалах, и они наконец сели за стол. У Чжэханя при виде готового блюда, так умело и с душой приготовленного любимым человеком, заискрились глаза. Он сложил руки перед собой и радостно проворковал: — Спасибо за еду! — и тут же отправил угощение себе в рот. — Ага, да… Точно… Спасибо за еду… — запоздало повторил Цзюнь, уже тоже собираясь попробовать результат своих «кулинарных потуг». Только начал есть, но долго не выдержал, всё же, воскликнув: — А-Хань, осторожнее, подавишься же! Я знаю, что ты торопишься, но поешь хотя бы нормально! Чжэхань пару раз кивнул и, прислушавшись к совету, спокойно закончил свой завтрак. Встал из-за стола и, приблизившись к Цзюню, смачно поцеловал его в щёку: — Я побегу, ладно, Цзюнь-Цзюнь? Некогда, нужно собираться и бежать на встречу. — Иди-иди. Я помню, что у тебя сегодня важный день. Не переживай, я здесь всё уберу и посуду вымою… — Какой же ты у меня хороший! Я тебя не заслуживаю! — Иди уже, А-Хань, — Цзюнь мягко улыбнулся, услышав такой комплимент в свою сторону, — если не хочешь опоздать… Чжэхань действительно пропадает из поля зрения, подрываясь и пулей улетая куда-то в другую комнату. Видимо, туда, откуда пришёл Цзюнь… В спальню? Сам же Цзюнь медленно поднимается со стула, собирает посуду и подходит к раковине. Вода начинает потоками стекать по поверхностям кружек и плошек, смывая собой грязные разводы. И точно такие же волны начинают затягивать Цзюня в водоворот между сном и реальностью. Точно такие же волны начинают постепенно смывать будто начертанные кистью мечты, и вожатый вдруг чувствует, как ему становится очень холодно. Странно, ведь в этой квартире, где он находился сейчас, было очень тепло. И не просто тепло, а нагрето уютом. — Цзюнь-Цзюнь, ты не видел, куда я дел ту рубашку? Ну, белую, парадную… — крик доносится из соседней комнаты, но тут же разрывается взрывами у Цзюня в барабанных перепонках. Всё вокруг рушится осколками, мир ходит ходуном, и свой же ответ теряется в неясном звуке: — В комоде, А-Хань! Где же ещё? Мы же недавно вещи перебирали! — Точно-точно! Ну не ругайся… А дальше всё совсем пропадает. Так, что невозможно восстановить какую-то одну линию событий: поцелуй в губы, хлопок двери, какие-то бумаги, снова звон посуды… Слишком много красок, слишком много впечатлений. Так много, что выдуманный мир наконец-то лопается и превращается в атомы. Цзюнь задыхается, давится воздухом и резко распахивает глаза. Сердце необузданно колотится, точно желая разорвать своими ударами грудную клетку. Чжэхань всё ещё дремлет в руках вожатого, развалившись ещё более свободно: так, что у Цзюня еле-еле получается сохранять сидячее положение. — Уснул! Как я мог допустить такое! — тревога проходится выстрелами по нервам, — а если бы не проснулся… Небеса… Если бы мы проспали здесь до утра! В таком случае им было бы совершенно не до смеха. Последствия могли бы быть настолько страшными, что их обдумывание занимает у вожатого все мысли. А потому Цзюнь даже не сразу начинает анализировать свой столь живой и насыщенный сон. — Приснится же, — по-доброму усмехается он про себя и аккуратно, стараясь не потревожить, возвращает Чжэханя в своих руках в более устойчивую позу, — что-то из области фантастики, конечно… Цзюнь повторяет своё действие из сна: целует пионера в висок и мимоходом задумывается о том, как было бы хорошо, если бы… Если бы тот сон всё-таки мог быть чем-то большим, чем просто заоблачной мечтой. Просыпаться вместе, готовить завтрак, разбираться в вещах, спешить на какие-то важные дела, поддерживать друг друга… Вожатый мысленно хохотнул: какие же у него наивные желания… Прямо-таки семейная идиллия. Он бросил взгляд на Чжэханя: интересно, а что снится ему? Наверняка, что-то значимое, серьёзное и связанное с музыкой. Если бы Чжэхань узнал, что снилось Цзюню, точно бы над ним посмеялся. Или же… Разделил бы стремления вожатого? Но, в любом случае, это было неважно. Ведь для них мечты о такой счастливой и свободной жизни вдвоём так и останутся мечтами без возможности воплощения. Гораздо более реальным казалось Цзюню в тот момент впопыхах светлеющее от красок рассвета небо, что забирало, тушило, поглощало собой столь нежную и наполненную чувством ночь. Так не хотелось эту ночь отпускать. Так не хотелось завершать это чудо. Так не хотелось возвращаться назад. Туда, где им снова пришлось бы разделиться. Однако, вожатый робко и бережно будит Чжэханя: — А-Хань… Пора, слышишь… — Да, Цзюнь-Цзюнь… Я знаю… — сонный и растрёпанный, Чжэхань переворачивается в руках Цзюня, прижимаясь напоследок, вдыхая запах, стискивая в объятиях, чуть ли не до хруста в костях. Пионер застывает так на несколько секунд, а после наконец отстраняется. — Будь внимательным по пути назад, ладно, душа моя? — Цзюнь не перестаёт волноваться. — И ты тоже, Цзюнь-Цзюнь! Будь осторожен, — Чжэхань улыбается в ответ. И прощальный поцелуй отчего-то кажется вожатому таким горюче горьким, таким надрывным, что глаза моментально темнеют от влаги. Ведь тяжело расставаться, зная, что впереди лишь маловнятная, смутная, глухая неизвестность.
