17
18 сентября 2022 г., 11:05
***
Детишек не было видно за огромными кипами брошюр и книг, что они набрали в библиотеке. Все ребята были необычайно усидчивыми и сосредоточенными, что не могло Цзюня не радовать. Не зря он считал, что пятый отряд — очень талантливый и способный. И в этот раз они тоже покажут себя наилучшим образом, вожатый был совершенно точно уверен. Последним важным событием до прощального костра и закрытия смены в лагере были интеллектуальные игры, где могли участвовать как вожатые, так и пионеры. И эти игры, как и спортивные соревнования, все всегда ждали с нетерпением. Всё же, не всем нравился спорт: но кто-то мог показать себя иначе. Однако, хорошенько изучив повестку интеллектуальных игр на эту смену во время планёрки, Цзюнь понял, что «знатокам» особо блеснуть умом не получится: скорее, получится продемонстрировать силу своей памяти и склонность к зазубриванию. Первым этапом игр была викторина, посвящённая, конечно, деятелям коммунистической партии Китая и их вкладам в благополучие народа. Сам Цзюнь знал жизни этих людей, кажется, чуть ли не лучше, чем свою собственную. Ему многое пришлось изучить для вступления в комсомол, но ещё гораздо большее пришлось проштудировать в вузе. Потому для вожатого эта викторина определённо стала бы скучнейшей. Второй же этап соревнований казался куда более интересным. На этот раз «Журавль» решил предложить своим подопечным состязание по игре в вэйци. Да, снова продиктованный идеологией выбор, ведь вэйци активно продвигали в верхушке партии. Но игра сама по себе была очень захватывающей и увлекательной. Чтобы играть в неё, действительно нужно было подумать, подключить логику, а не просто отвечать наизусть выученными фразами. И в этом состязании Цзюнь был бы не прочь поучаствовать. — Цзюнь-гэ, Цзюнь-гэ, помоги мне, пожалуйста! Можешь меня поспрашивать? Ну, про этих… Кто в партии сидят! Ты всё знаешь про них! Ты же в комсомоле уже… — А-Жань неожиданно поднялся из-за стола, заваленного книгами, и начал виться хвостиком вокруг вожатого. А тот и не заметил появления ребёнка. На самом деле, после всего, что Цзюнь пережил вчера в недострое, после всех чувств, что ощутил, после всех обжигающих языков пламени, в которых сгорел, после всех моментов нежности и любви, что они разделили с Чжэханем только на двоих, размышления об интеллектуальных играх для вожатого отошли на второй план. Сейчас Чжэхань находился на общественно полезных работах, а потому с самого утра у них с Цзюнем не было возможности поговорить. Они встретились лишь мимоходом на завтраке: пытались хотя бы взглядом передать друг другу все разрывавшие после случившегося ночью мысли. А их, определённо, было очень много. Расставание в недострое было пропитано тревогой и горечью. Однако, когда Цзюнь всё-таки добрался до вожатской, эти чувства отступили, отдав место глупой радости. Даже недавняя сонливость, что затягивала в себя, пока они с Чжэханем нежились в руках друг друга, ушла. Слишком много ценнейших моментов подарила Цзюню эта ночь рядом с тем самым единственным в его жизни. После всего вожатый так и не смог заснуть. Приятные воспоминания яркими звёздочками загорались у него в голове, а пальцы Чжэханя будто бы до сих пор проходились ласками по коже. Цзюнь не мог сдержать широкую, блаженную улыбку, что так и не желала сходить с губ. Вожатый утыкался лицом в подушку, крепко обнимая её, так, как совсем недавно обнимал тело любимого. Очень наивно и несообразно, учитывая ту ситуацию, в которой они сейчас с Чжэханем находились: реальная угроза разоблачения, невозможность друг к другу приблизиться ни на шаг, обязанности, что разделяли их и заставляли теряться в водовороте дел… Но, если сердце поёт, то его песню не заглушить так просто, верно? Вообще, Цзюню очень хотелось узнать, спал ли Чжэхань под утро, вернувшись в отряд? Вожатый, конечно, очень переживал за здоровье возлюбленного, но всё равно в глубине души хотел верить, что тот тоже не спал. Не спал, а думал о том, что между ними случилось. Тем не менее, Цзюнь не представлял, когда у него выдастся возможность это узнать. Сейчас Чжэхань трудился «на благо общества», а сам вожатый по просьбе Лихуа работал личным тренером, или, вернее сказать, «наставником» для юных умников из пятого отряда. Задавал им наводящие вопросы о партийных деятелях, помогал прочитать или написать незнакомые иероглифы. А после, Цзюня ожидала репетиция, но с ней и… Надзор со стороны Яньлинь. — Да, А-Жань, конечно, — Цзюнь на секунду призадумался, — какой политический деятель прославился тем, что помогал сельскому хозяйству и спас огромное количество крестьян? — Лэй Фэн! — со всей уверенностью выдал А-Жань. Цзюнь же в бессилии вздохнул и схватился за голову. Да, Лэй Фэн, конечно, помогал крестьянам, но это была далеко не главная его заслуга, да и к тому же… — А-Жань, открою тебе секрет. Лэй Фэн — это не тот самый единственный и всегда правильный ответ на каждый вопрос викторины. Ты мне отвечаешь «Лэй Фэн» уже третий раз, — вожатый по-доброму рассмеялся и легонько похлопал ребёнка по плечу. — Ну, Цзюнь-гэ, — заканючил А-Жань, — я не знаю, правда не знаю… Я вот прочёл уже две книги. А-Ян и того больше. И мы поняли, что они все одно и то же делали. Как тут угадать с точным ответом? — А вот это не вздумай говорить при директоре во время игр, А-Жань. Я серьёзно, — хоть Цзюнь и сказал «серьёзно», он еле-еле подавлял в себе смех. Не зря устами младенца глаголит истина: в том, что пытался донести сейчас А-Жань, была своя правда. — А при тебе можно говорить, Цзюнь-гэ? — ребёнок хитро улыбнулся. — При мне можно. — Тогда… Хоть они и занимались одним и тем же, — А-Жань снова повторил «бунтарскую» мысль, явно наслаждаясь производимым эффектом, — я хочу знать правильный ответ, Цзюнь-гэ. Кто там был? — Ху Яобан, А-Жань. Это был Ху Яобан. — Ху Яобан… Сельское хозяйство… — задумчиво повторил А-Жань, записывая сказанное вожатым себе в тетрадь, — готово! Мы с А-Яном всё выписываем! Чтобы потом учить. — Отлично! Так вы точно всех победите! А-Жань, получивший заряд мотивации от «преподавателя», сел на своё место полностью готовым рваться в бой. Вместе с А-Яном они открыли новую книгу и стали чиркать что-то в криво нарисованной таблице в тетради. Цзюнь поправил очки и хотел было уже вернуться к сладким воспоминаниям о недострое, но громкий девичий голос не позволил ему выпасть из реальности: — А что это они победят, Цзюнь-гэ? Они знать ничего не знают! Это мы с А-Лин победим, да? — Конечно, сестрица! — А-Лин усиленно закивала в ответ на слова А-Сян. — Что это вы сказали? Всё мы знаем! Мы, вон, в тетрадь выписываем! — А-Ян гордо потряс «коммунистическим сборником» их с А-Жанем авторства. — В тетрадь! Тоже мне! Все знания надо в голове держать, как Цзюнь-гэ делает! — с запалом ответила им А-Сян, — Цзюнь-гэ, задай-ка нам вопрос теперь! — Ну… Чем прославился Юй Сюсун? — Создатель комсомола! — выкрикнули девочки хором. — Правильно, молодцы! — похвалил их вожатый и хотел было уже сказать в назидание всем, чтобы запомнили, кто такой Юй Сюсун, но был прерван негодованием А-Жаня: — У них был проще гораздо вопрос, Цзюнь-гэ! Так нечестно! Задай нам ещё один! — Подождите, ребята, приберегите свой пыл для завтрашних игр… За тренировкой, столь продуктивной и богатой на вопросы, Цзюнь и не заметил, как наступило время обеда. В столовую все шли, полностью преисполнившись знаниями о важнейших личностях в истории коммунистического Китая. За стол пятый отряд сел с книгами и заметками в руках, всё ещё продолжая их читать и повторять. Детишки даже начали обмениваться своими материалами: Лихуа и Цзюню пришлось приложить довольно много усилий, чтобы наконец заставить подопечных обратить внимание на еду и покушать нормально. За этими проблемами вожатый не сразу понял, что забыл посмотреть на самый важный для него стол. Забыл сделать то, с чего начинал любую свою трапезу. Забыл посмотреть на первый отряд в поисках Чжэханя. Поедая свою порцию жареного риса с яйцом, Цзюнь наконец бросил взгляд в нужном направлении и… Тут же почувствовал, как сердце разбивается на осколки. Ведь после такой ночи он хотел видеть Чжэханя по-настоящему счастливым. Но никак не раздражённым и несчастным. Чжэхань сидел злой, сгорбившийся, и даже не смотрел в сторону вожатого. Упрямо буравил взглядом свою плошку с рисом, видимо, пытаясь абстрагироваться от Яньлинь. Девушка же расположилась с пионером рядом и недовольно его оглядывала. Что-то говорила, возмущённо взмахивая руками и грозя указательным пальцем. И лишь в тот момент Цзюнь понял, что вся тяжесть от наблюдения за ними Яньлинь легла на плечи Чжэханя. Как же Цзюню тогда хотелось подойти к Чжэханю ближе, утешить, коснуться, приласкать. Как же хотелось убедиться, что Чжэхань покушал хорошо и плотно, без столь пристального и неприятного внимания к себе. Но вожатый понимал, что это невозможно. Оставалось лишь мысленно сокрушаться и желать своей «звёздочке» сил и терпения на расстоянии. Репетиция тоже не обещала быть спокойной, в такой-то ситуации. Цзюню нужно было начать с пары объявлений, касаемо пожеланий директора. Нужно было объявить срочный и быстрый «кастинг» на роль главного злодея спектакля, а, именно, японского оккупанта. Встав на сцену и прокашлявшись перед обращением к актёрам, Цзюнь вдруг осознал одну вещь и возненавидел себя за тупость: у них была целая ночь в запасе, но он не нашёл времени лично рассказать Чжэханю о том, что роль японца придётся оставить. Теперь оставалось сделать это в публичной обстановке. Чувства чувствами, страсть страстью, но как бы теперь не обидеть, как бы не породить… Какие-то новые недосказанности. — Дорогие актёры! Вчера мы получили одобрение от директора! За что я всем вам благодарен до глубины души! Теперь нам не нужно беспокоиться о том, что мы всё делали зря. Поэтому, сегодня у нас с вами будет последняя полноценная репетиция! До премьеры осталось два дня, включая сегодняшний. После этой нашей репетиции мы будем заниматься отработкой лишь некоторых сцен, которые требуют отдельного внимания. «Слушатели» радостно заулюлюкали и захлопали, поддерживая главного режиссёра. Цзюнь же поймал на себе нежный взгляд откуда-то из-за кресел, что так и приковывал вожатого к себе. Не в силах противиться этой магии, Цзюнь обратил взор в нужную сторону и заметил Чжэханя. Пионер смотрел, улыбаясь, тоже даря Цзюню аплодисменты, но не крича вместе со всеми, а что-то нашёптывая губами. И с кем Чжэхань так решил разговаривать? С Цзюнем, у которого зрение, точно у слепого котёнка? К сожалению, вожатый понимал, что тайное послание ему не прочесть, но он хотел хотя бы подарить Чжэханю такой же чувственный взгляд в ответ. Однако, сделать этого Цзюнь не успел: Чжэхань резко отвернулся, зашипел, схватившись за руку где-то в районе локтя, и взглянул на Яньлинь. Та крепко сжимала пионеру руку, поджав губы и нахмурив лоб. А потом она вдруг начала что-то активно шептать Чжэханю на ухо, но тот буквально чуть ли не отпихнул девушку, едва не взвыв от бессилия. Цзюнь понимал, что Чжэхань проходил самые настоящие пытки. Но как помочь любимому, вожатый совершенно не знал. — Но у меня есть одно объявление. Есть ли здесь те, кто готов сыграть японца? К большому сожалению, из-за фортепианного номера, Чжэханя придётся отстранить от этой роли. Пионер озадаченно посмотрел на Цзюня: неужели он сыграл плохо? Неужели подвёл и испортил Цзюню спектакль, когда хотел лишь помочь и спасти? Вожатый тут же поспешил донести свою мысль более точно, будто бы посылая свои слова только Чжэханю: — Директору не понравилось, что такое искусное и по-настоящему талантливое выступление сочетается с отрицательной ролью. Нам срочно нужен кто-то на замену. Может, кто-то из массовки готов выучить роль. Или кто-то из помощников за сценой. Ребята сразу же зашушукались: послышались обсуждения, кто-то хотел примерить японскую форму, кто-то пытался как-то заставить своих стесняющихся друзей поднять руку. Однако, первой руку подняла Яньлинь: — Цзюнь-Цзюнь… Ты прости меня за прямоту, но ты не думаешь, что срочное изменение роли для спектакля — это слишком рискованное решение? Директор же сказал, что фортепиано и японец-оккупант не сочетаются, так почему… Цзюнь сообразил, к чему Яньлинь ведёт, и уже ощутил, как спина обливается холодным потом, а в душе закипает ярость. Он не позволит. Ни за что не позволит. Что-то придумает, но никак не допустит, чтобы у Чжэханя забрали номер. — Яньлинь, директор сказал, что фортепианный номер ему очень понравился. Поэтому, мы оставляем его, — вожатый ответил строго, чётко и ясно. — Но всё равно, Цзюнь-Цзюнь. Тебе нужно принять решение, как главному режиссёру. Право выбора — за тобой. И я вот думаю, почему бы нам не убрать фортепианный номер? Возможно, в спектакле это вообще лишнее… Цзюнь поразился такой наглости, а Чжэхань, сидевший рядом с Яньлинь, вылупился на неё во все глаза. Видимо, такого от неё пионер никак не ожидал: ладно, не давать ему общаться с Цзюнем, но забирать фортепиано? Неужели и в фортепиано она увидела особую связь, что между ними проходила? И теперь хотела лишить и её? Чжэхань уже явно хотел было сказать что-то резкое, но тут же замолчал, заметив, как Цзюнь на сцене взмахивает рукой, призывая всех к тишине. Лицо вожатого было серьёзным и поражало холодной неприступностью: — Яньлинь, ты говоришь, что фортепианное выступление в спектакле лишнее, но не ты ли вчера сама после репетиции просилась что-нибудь сыграть? — Цзюнь произнёс это и тут же прикусил язык. Яньлинь зарделась и тревожно забегала глазами по залу. От обиды за Чжэханя вожатого подвёл дипломатический талант: ведь Цзюнь своим действием, можно сказать, выдал секрет Яньлинь. Она же подходила с этой просьбой лично, деликатно просила всё устроить через Вэньцянь… А теперь, получалось, что весь актёрский состав знал о том, что Яньлинь подлизывается к режиссёру, вымаливая себе больше «экранного» времени. Цзюнь выдал секрет Яньлинь. И она могла выдать их секрет, который, на самом-то деле, был куда более страшным. — Я… В общем… Нет, не это я имею в виду, Цзюнь-Цзюнь… Однако, было уже поздно: вокруг послышались шепотки, и на Яньлинь со всех сторон устремились недовольные взгляды. — Во дела… — А что ты будешь играть, Яньлинь? — Ты и так за фортепиано сидишь весь спектакль! Зачем номер-то ещё… Девушка, казалось, вот-вот заплачет от досады. Она втянула голову в трясущиеся плечи, будто бы напрасно пытаясь сбежать от всеобщего осуждения. Яньлинь схватилась пальцами за ткань платья со всей силы и прикрыла слезящиеся глаза. — Так она, наверное, и не будет ничего играть… — Нужно ей это фортепиано, ага… Репетиция непозволительно скоро срывалась, скатываясь в праздные обсуждения и сплетни. На самом деле, Цзюню было очень стыдно за свой поступок. Такого он для Яньлинь не хотел. А ещё ему было страшно за их с Чжэханем безопасность. — А ну, прекратите все! — не выдержал вожатый и ударил свёрнутым в трубочку сценарием по крышке фортепиано, — вопрос с игрой и номерами я объявляю закрытым. Всё остаётся так, как было на итоговой репетиции. Яньлинь ответственна за аккомпанемент, а Чжэхань играет отдельную композицию в середине спектакля. Лучше скажите, кто-нибудь готов занять место японского оккупанта? Актёры, кажется, постепенно успокаивались, хоть всё ещё и находились под впечатлением от такого низкого действия Яньлинь, что она совершила за их спинами: не думая о коллективе, а думая лишь о себе и о своей славе. Пара мальчишек из старших отрядов неуверенно подняли руки, изъявляя желание пройти пробы на роль, и поднялись к Цзюню на сцену. Малыши же тем временем уже совсем заскучали от «перепалок» взрослых и начали играть в какие-то свои игры: прятаться под креслами и бегать по лестницам друг от друга. Единственным человеком, что во всей группе казался потерянным и точно уничтоженным, была Яньлинь. Слёзы всё-таки покатились из её глаз, и она, отвернувшись, бросила глухое «извините» и выбежала из кинозала. Цзюнь чувствовал себя очень паршиво. И он понимал, что, так или иначе, должен извиниться за своё неподобающее поведение. Да, вожатый сделал это ради Чжэханя и был искренне счастлив, что отстоял номер любимого, но, кажется… Перегнул палку? Цзюнь быстро спустился со сцены, приблизившись к Чжэханю, и коснулся его плеча. Тот сразу же весь расцвёл и воспарил: всего лишь от одного касания. Будто этого касания Чжэхань и ждал весь день. Будто одно это касание могло стереть собой все недавно пережитые неприятные эмоции. — Цзюнь-Цзюнь… Я так по тебе соскучился, — так, чтобы никто не услышал, тихо прошептал Чжэхань, — и спасибо тебе… Что защитил меня сейчас. У вожатого растопилось сердце, когда он услышал эти слова. Он улыбнулся и немного сильнее сжал свои пальцы на плече пионера: сделать что-то большее Цзюнь не мог. — Я не мог поступить иначе, А-Хань. Ты будешь играть свой номер, это я тебе гарантирую. Это я тебе обещаю. Но, всё-таки… Понимаешь, сейчас я поступил глупо. И обошёлся очень жестоко с Яньлинь. Чжэхань на это закатил глаза: — Ой, да ладно тебе, ты сказал правду. Она же на самом деле просилась. К тому же, Яньлинь уже лезет туда, куда ей не надо. Причём здесь фортепиано вообще? — пионер бросил влюблённый взгляд на инструмент. — Я понимаю, А-Хань, ты очень злишься из-за произошедшего. Я видел, как она… Не отставала от тебя с самого утра… — Так ещё и на общественно полезных работах, Цзюнь-Цзюнь! Это занятие само по себе не очень весёлое. А сегодня вообще! Мне пришлось драить полы с Яньлинь под боком, что смотрит на меня, как на исчадие Диюя… — Я это всё понимаю, А-Хань. И я бы так хотел… Сейчас тебя утешить. — А можно? — у Чжэханя тут же загорелись глаза, — может, мы с тобой после репетиции… — Пока это невозможно, А-Хань. Я должен пойти и извиниться перед Яньлинь. — Но, возможно… Нам это на руку, что она сейчас обиделась? Быть может, она отвянет от нас, наконец? — в глазах у пионера плескалась самая искренняя надежда на освобождение от пут постоянных слежки и контроля. Но Цзюнь еле слышно вздохнул от такой наивности: как бы не так. Вожатый оглянулся по сторонам и красноречиво дал понять Чжэханю, чтобы они отошли от других ещё дальше, к самым дальним креслам. Оказавшись с Чжэханем вдалеке ото всех, Цзюнь наконец проговорил: — А-Хань, я, получается, только что всем рассказал её тайну. Не думаю, что Яньлинь хотела бы, чтобы все узнали о том, что она… Хочет себе дополнительных привилегий в спектакле. — В спектакле? — прыснул Чжэхань, — уж точно не в спектакле, Цзюнь-Цзюнь! И вообще, она сама виновата в том, что… — А-Хань, — более уверенно прервал его Цзюнь, — ты забыл, что она… Может выдать нашу тайну в отместку? Чжэхань дёрнулся и округлил глаза от осознания: кажется, о такой возможности он не думал. Не думал от слова совсем. — А ведь ты прав, Цзюнь-Цзюнь… Что же делать? — пионер испуганно схватил вожатого за руки, но тот их аккуратно отпустил и бросил взгляд на сцену, на которой всё ещё толпились актёры. Чжэхань, вздохнув, понимающе кивнул, а Цзюнь повторил: — Как я уже и сказал, я пойду и извинюсь перед ней. Подберу правильные слова, чтобы беды не случилось. А ты пока, А-Хань, помоги мне и послушай ребят, что хотят пробоваться на роль оккупанта. Ты строки знаешь, вот, погоняй их по ним. Посмотри, кто как играет. Выбери того, кто играет… Совсем не так, как ты. Чжэхань рассмеялся: — Директору не понравилось, как я играл? Цзюнь пожал плечами: — Я подозревал, что подобное может случиться. Всё же, ты играешь слишком естественно. — Я понял, Цзюнь-Цзюнь. Найду того, кто от души переигрывает. — Это именно то, что нам нужно, А-Хань. Я рад, что ты меня понимаешь… С полуслова. — Как и ты меня, Цзюнь-Цзюнь, — пионер сладостно улыбнулся в ответ. Вожатый уже хотел было рвануть к выходу из помещения, но вдруг почувствовал, как Чжэхань еле ощутимо останавливает его. Цзюнь недоумённо обернулся и столкнулся с понурым, тревожным взглядом любимых глаз. Совсем не с таким сверкающим, каким он был, когда они говорили об их способности улавливать мысли друг друга без слов. — Только… Цзюнь-Цзюнь, могу я тебя попросить… Цзюнь с плохо скрываемым беспокойством в голосе проговорил: — Конечно, А-Хань. — Ты мне вчера всё объяснил. Я понимаю, что ты притворяешься, и всё такое… Но всё равно… Не позволяй ей лишнего, ладно? Мне всё равно больно… Цзюнь знал не понаслышке, что для Чжэханя важна честность. Цзюнь понимал, что пионер всё ещё не отошёл от потрясений вчерашнего дня. Чжэханю было страшно отпускать вожатого одного, снова оставлять его с Яньлинь наедине. Но он доверял Цзюню, хоть и боялся возможных проблем. И лишь решил напомнить о том, что всё ещё грызло сердце. Вожатый снова коснулся плеча Чжэханя, теперь другого, сокрушаясь от того, что толком больше ничего и не мог сделать. Подарил нежную улыбку и ответил: — Я постараюсь сделать всё, чтобы такого не допустить, душа моя. Но, в любом случае, тебе не о чем волноваться, А-Хань. — Я знаю… Прости, что лишний раз поднимаю это всё, просто… — Не извиняйся. И знай, что всё будет хорошо. Распрощавшись на такой вселяющей веру в лучшее ноте, они наконец разделились. Чжэхань побежал по направлению к сцене, уже выкрикивая на ходу какие-то реплики и японские девизы, а Цзюнь отправился к дверям. На самом деле, на объяснения с Чжэханем вожатый потратил довольно много времени, и за это самое время Яньлинь уже могла наделать дел. Однако, Цзюнь не жалел об этом: ведь убеги он за Яньлинь сразу, Чжэхань мог бы снова его неправильно понять. А для вожатого самым важным было взаимопонимание между ними. Но, хвала Небесам, долго девушку искать не пришлось: она так и сидела на скамейке у кинозала и задумчиво вглядывалась в краски дневного неба. Слёзы на её глазах, кажется, уже высохли, оставив место апатии и опустошению. Цзюнь приземлился рядом с ней на лавочку и осторожно заглянул ей в глаза: — Яньлинь… Прости меня, пожалуйста. Я не хотел выставлять эту историю на всеобщее обозрение. Я понимаю, что это должно было остаться между нами. Девушка устало вздохнула и перевела взгляд на Цзюня: — Раз ты это понимаешь, Цзюнь-Цзюнь… То почему сделал то, что сделал? Вожатый не знал, как ответить на столь каверзный вопрос. Истинной причиной были, конечно, негодование и озлобление, вызванные переживаниями за Чжэханя. Но нужно было ответить как-то иначе, если он не хотел… Однако, Яньлинь не дала Цзюню и слова вставить и ответила на свой вопрос сама: — Я прекрасно понимаю, почему, на самом деле. По взгляду твоему всё вижу, — она опустила глаза: видимо, осознавала, что, несмотря на данные клятвы, Чжэхань и Цзюнь не могли так просто враз друг от друга отдалиться. В глазах Яньлинь они были как тот самый лотос, чей корень надломлен, но волокна всё ещё тянутся друг к другу, стараясь сохранить красоту и цельность цветка. — Я ведь ради тебя старалась, Цзюнь-Цзюнь. Начала говорить о том, что выступление нужно убрать… Лишь ради твоего блага. От таких признаний вожатый просто-напросто потерял дар речи: он пришёл извиняться за обиду, что нанёс Яньлинь, выставив её подхалимкой при всех ребятах, но девушку это, кажется, мало волновало. Зато её волновало «благополучие» Цзюня. — Ты же поклялся, Цзюнь-Цзюнь… Ты же ещё хочешь исправиться? — Хочу, — вожатый продолжал врать без зазрения совести. — Тогда тебе лучше оставить Чжэханю роль японского оккупанта. Ты ведь… Дал ему этот фортепианный номер… Чувствую, что не просто так. Для тебя будет лучше, если ты вырвешь проблему с корнем, Цзюнь-Цзюнь. Цзюню было очень сложно подбирать слова и не взорваться прямо на месте: не сказать, что он отличался таким вспыльчивым нравом, как у Чжэханя, но, когда дело касалось музыки, к которой Чжэхань вернулся через колючие тернии, через боль и слёзы, вожатый просто не мог удерживать гнев внутри своей души. — Яньлинь… А ты не думаешь, что для спектакля выгодно иметь такой номер? Тем более, он понравился директору, — Цзюнь решил подойти с вполне рациональной стороны. — Это правда. Я не буду отрицать, что мне такого мастерства в игре, как у Чжэханя, не достигнуть никогда. Но я в первую очередь переживаю о тебе, Цзюнь-Цзюнь. А уже потом о спектакле. Вожатому хотелось выть от бессилия: такие «переживания» и задаром были не нужны, на самом-то деле. От таких «переживаний» становилось только больше лишних проблем, а ещё… Взволнованности, от которой так неприятно чесались руки. — Спектакль — это моё главное дело, Яньлинь. И я хочу, чтобы в нём всё было выполнено максимально хорошо. Я также чувствую ответственность за своих подопечных. Они бы тоже хотели, чтобы наш спектакль был на уровне. Спасибо тебе, конечно, за переживания, но… Номер должен остаться. — Тебя не переубедить, Цзюнь-Цзюнь, я поняла, — девушка подвинулась к вожатому ближе и взяла его за руку, — но я понимаю… Ты всегда хочешь лучшего для всех. И готов даже переступить через свою личную трагедию. Цзюнь приложил огромные усилия, чтобы сохранить всё такое же серьёзное лицо и сдержать смешок, услышав, как его личное счастье назвали его «личной трагедией». До чего же абсурдна и смехотворна была вся эта ситуация. — Тогда… — тем временем Яньлинь продолжала, начав поглаживать пальцы Цзюня в своих, — тогда… Раз ты не можешь, я… Должна стараться больше. Я должна больше стараться для тебя. От этих слов вожатый почувствовал, точно его беспощадно сковывает студёным ознобом, где-то в районе спины и шеи, а сердце начинает гулко покалывать. Стараться… Больше? Только этого не хватало… Им с Чжэханем и без того жизни нет, а что же будет теперь? — Пусть номер остаётся, Цзюнь-Цзюнь. Для общего блага. Но сегодня, — девушка наклонила голову и лучезарно улыбнулась, — ты пойдёшь со мной на вечерний показ кино. Говоришь, тебе не нравятся дискотеки? Вот, как раз и выдался случай. Сегодня дискотеку заменили фильмом. Пойдём вместе и посмотрим. Цзюнь совершенно не знал, что ему делать с такой «прекрасной» перспективой. Он, конечно, понимал, что выхода нет, и пойти придётся. Но единственное, что занимало мысли вожатого теперь, было то, как поведать об этом Чжэханю… Поведать и не задеть за живое. — И да, пусть Чжэхань перестанет виться постоянно рядом с тобой. Это на тебя пагубно влияет и отвлекает тебя. В кино мы идём только вдвоём. — Я… Понял, Яньлинь. Кино так кино, — Цзюнь привык скрываться и лгать, но здесь даже у него еле-еле хватало сил, чтобы не расплакаться. Почему всё складывалось так? Ему ведь этого совсем не хотелось… Когда Цзюнь вместе с Яньлинь всё-таки вернулись в кинозал, режиссёр наконец начал столь многострадальную репетицию: они и так её очень серьёзно задержали. На сцену вышел «новый» японец, выбранный Чжэханем в отсутствие Цзюня. К слову, вожатый даже не стал как-то перепроверять этот выбор: что-что, а Чжэханю он доверял, как самому себе. И пионер определённо оправдал ожидания. Игра актёра была такой преувеличенной, что к ней директору точно было не придраться. Но всё это казалось мелочью, по сравнению с моментом истины, когда Чжэхань вышел на сцену, чтобы исполнить своё произведение. Цзюнь стал ловить себя на мысли о том, что ждал этого мига больше, чем чего-либо другого в постановке, да и вообще… Очень сильно ждал. Лелеял предвкушение в душе, трепетал. Вожатый очень хотел вновь погрузиться в магию музыки, возможно, увидеть прекрасные картины их с Чжэханем совместного будущего. Ну а что? Музыка вполне располагала к фантазиям подобного рода. И Цзюню было искренне жаль, что из-за Яньлинь, сидящей рядом и смотрящей угрюмо на «провал» в своей миссии по «спасению», он не мог этого сделать. Девушка даже не поленилась выйти из-за сцены и сесть рядом с режиссёром на кресло, хотя большинство актёров остались ждать своего выхода после номера именно за кулисами. Вожатому хотелось не отрывать взгляда от сцены. Хотелось смотреть на такого красивого, поглощённого и зажжённого искрой вдохновения Чжэханя. Но приходилось лишь бросать мелкие, опасливые взгляды, пока Яньлинь ослабляла свою бдительность. Чжэхань же казался по-настоящему счастливым, когда отыгрывал «Игру теней»: смотрел на Цзюня не только с любовью, но и с признательностью. И Цзюнь совершенно не представлял, как рассказать любимому о том, что, когда им оставалось побыть вместе всего пару каких-то жалких дней, он проведёт вечер не с ним, а с Яньлинь. Чжэханя получилось вырвать для столь болезненного разговора только ближе к ужину. После репетиции малыши стали упрашивать вожатого ещё потренировать их к завтрашним играм, на что он, конечно, не мог не ответить согласием. На самом деле, Цзюню очень хотелось позвать с собой Чжэханя. Ведь пионер бы точно помог со столь сложной работой, да и сам бы послушал и узнал что-то новое: Цзюнь был уверен, что Чжэхань не знает толком ничего о всех этих коммунистических деятелях. И как же Чжэхань тогда будет участвовать в играх? И вообще, будет ли он участвовать завтра? Смешно, но у вожатого не было возможности расспросить Чжэханя даже о таких банальностях, как планы на следующий день. Ведь поговорить у них получилось только тогда, в кинозале… Когда рядом не было Яньлинь. Ну и, возможно, если бы Цзюнь всё-таки взял Чжэханя с собой в лагерную библиотеку, у них бы получилось уединиться где-то между библиотечных полок, забитых толстыми томами книг, и хотя бы ненадолго прижаться друг к другу и обнять. О другом Цзюнь даже не позволял себе мечтать. Однако, даже столь «скромные» мечты всё равно были обречены не сбыться. Вэньцянь предложила «особенно активным» помочь с организацией завтрашних игр: расставить столы, разрезать бумажки для написания вопросов и прочее. Естественно, желающих было совсем не много, но Яньлинь тут же потянула за собой Чжэханя, — видимо, она даже была готова «перевыполнить план» общественно полезных работ, лишь бы не оставлять Цзюня и Чжэханя вместе. Но в коридоре столовой вожатый наконец-таки увидел Чжэханя. Цзюнь отпустил Лихуа с ребятишками вперёд, а сам заблаговременно спрятался за колонной и стал наблюдать за ситуацией. Рядом с пионером уже привычно стояла Яньлинь. Она оглянулась и, видимо, не обнаружив Цзюня поблизости, вместе с другими девочками из отряда направилась в уборную мыть руки. Цзюнь же на всех парах подбежал к Чжэханю, боясь потерять столь драгоценные секунды, и потянул его за собой в сторону колонны. Пионер вымученно опёрся на каменную поверхность и пробормотал: — Цзюнь-Цзюнь… Я так сойду с ума, честно… Я так сегодня устал, но даже больше морально, чем физически. Мне так плохо без тебя, Цзюнь-Цзюнь. У вожатого внутри всё переворачивалось: после такого признания, как же не хотелось говорить то, что он должен был Чжэханю сказать. — Мне тоже плохо без тебя, А-Хань. Но ты же понимаешь, мы ничего не можем сделать… — Я понимаю, Цзюнь-Цзюнь. Только если снова… Встречаться ночью. — Об этом мы можем поговорить позже. На самом деле, — Цзюнь попытался проглотить противный ком в горле, — сегодня вечером… Мне придётся пойти с Яньлинь в кино. Пионер от удивления отшатнулся и со всей силы ударился затылком о каменную глыбу. Он тут же потёр ушибленное место и глухо простонал в страдании. — А-Хань, осторожнее! Больно? — Цзюнь неосознанно потянулся ближе, желая коснуться головы возлюбленного. — Больно, Цзюнь-Цзюнь… Но гораздо больнее мне от того, что я от тебя слышу, — несмотря на свои слова, Чжэхань позволял Цзюню гладить себя по голове. — Прости, А-Хань… Такова цена за то, чтобы оставить в спектакле твоё выступление. И я посчитал нужным тебе об этом рассказать. — Да что она к моему выступлению прицепилась? — возмутился пионер. — Она… Считает, что твоё выступление — одна из форм твоего «плохого» на меня влияния… — Вот оно как, — Чжэхань надрывно рассмеялся от такого предположения, — интересная у неё… Логика. — Но Яньлинь права в том смысле, что… Мне очень нравится смотреть на тебя, когда ты играешь. Я, конечно, наслаждаюсь музыкой, но и… Не могу не признать, что ты сам… Такой притягательный в эти моменты, — Цзюнь и сам толком не знал, с чего вдруг решил вывалить на Чжэханя такой поток комплиментов, — и тут она всё прочитала… И почему она так много понимает, скажи мне? — Если бы она понимала меньше, возможно, поверила бы в какую-нибудь глупую отговорку, касаемо того нашего поцелуя, и мы бы сейчас так не страдали, Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань тяжело вздохнул, — но не о ней, ладно… Мне… Правда очень приятно от твоих слов. Я ведь, на самом деле, когда играю, совсем мира вокруг не замечаю. Вот только твои глаза судорожно ищу… А как я сам выгляжу и подавно не представляю. Почему-то мне всегда казалось, что выгляжу я не очень красиво. Цзюнь опешил: — Как ты можешь такое говорить, А-Хань? Почему ты так решил? — Ну… Я всю силу вкладываю в игру. Резкие движения, ношусь туда-сюда. Как бешеный выгляжу, наверное. — Ты выглядишь просто прекрасно, А-Хань. Особенно в той белой рубашке, — к своему удивлению, Цзюнь выдал даже своё восхищение «строгим образом» Чжэханя, — и даже не думай больше такого повторять, понял меня? — Хорошо, Цзюнь-Цзюнь, — пионер улыбнулся и потёр порозовевшие щёки, — я… Твои слова… Придали мне сил. — Ну хоть так я смог тебя утешить, — Цзюнь печально посмотрел в любимые карие глаза, — хоть так смог поддержать… Но это правда, А-Хань. Самая чистая правда. — У меня теперь есть достаточно сил, чтобы тоже пойти после ужина в кино! — проговорил Чжэхань со всем запалом, — я пойду с вами. На этом моменте Цзюнь почувствовал себя очень неудобно: просить Чжэханя не приходить? Как вожатый может поступить вот так, после всех слов нежности, что недавно произнёс? — А-Хань, — Цзюнь прокашлялся, — понимаешь… Как бы сказать… Яньлинь просила… В общем, она хотела, чтобы мы пошли с ней только вдвоём. Я так хочу, чтобы ты пошёл со мной… Но она ведь устроит скандал, если ты сядешь рядом! — Мало ли, что её не устраивает, Цзюнь-Цзюнь! Почему это я не имею права пойти кино посмотреть? — Конечно, ты имеешь право, А-Хань. — Тогда это случайное совпадение, Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань хитро подмигнул вожатому, — ты мне ничего не рассказывал. Просто я неожиданно заинтересовался историей Китайско-вьетнамской войны. — А что сегодня показывают? «Венки у подножия горы»? — Именно их, Цзюнь-Цзюнь. Скукота неимоверная, но что ещё можно было ожидать? Яньлинь-то вообще, наверное, романтику какую-то хотела бы увидеть, но пусть её постигнет разочарование, — злорадно прогоготал Чжэхань, и эта немного детская реакция вызвала у Цзюня искренний смех. — Ладно, А-Хань, — вожатый выглянул из-за колонны, прищурился и поспешил с Чжэханем попрощаться, — кажется, я вдалеке вижу Яньлинь. Нам пора расходиться. Тогда до встречи на главной площади, где растягивают экран. — До встречи, Цзюнь-Цзюнь, до встречи! Ужин прошёл уже в приевшейся манере: Яньлинь восседала рядом с Чжэханем и сварливо буравила его взглядом. И у пионера не было ни единой возможности подойти ближе к Цзюню. Пора было бы уже к этому привыкать, но у обоих, видимо, не хватало сил отказаться от того, как всё было раньше. И даже детишки уже скучали по Чжэханю. А что уж было говорить об их вожатом. — Цзюнь-гэ… А почему к нам Хань-гэ больше не подходит? Он на нас обиделся? — опечаленным голосом поинтересовался А-Жань. — Правда… Давно он к нам не подходил… — А-Ян ненадолго задумался, как вдруг его «осенило», — я знаю, А-Жань! Дело в том, что мы плохо играли на фортепиано вчера! Хань-гэ же сказал, что он очень серьёзно к этому относится! — Так давай сыграем ещё раз! Подойдём к нему и попросим дать нам ещё раз сыграть! Я вот всю мелодию запомнил! — А-Жань был готов «покорять музыкальные вершины». — Нет-нет, что вы, ребята, — Цзюнь поспешил остановить их неправильные предположения, — вы отлично сыграли, поверьте. Вы самые настоящие молодцы! Просто сейчас Чжэхань очень занят на общественно полезных работах. Устал, потому хочет покушать спокойно и в тишине. Мальчишки вздохнули: — Вот оно как… Ну тогда, конечно, пусть Хань-гэ отдыхает… Нас ведь тоже лет через десять так будут нагружать, да, А-Ян? — Это точно… Наслаждаемся свободой, пока можем! После раздумий о своём «тяжёлом трудовом будущем» ребята стали есть быстрее, и вскоре пятый отряд наконец вышел из столовой. Вожатый на самом деле даже не знал точного времени показа кино: на вечерние развлечения он никогда не ходил. Но, думается, с такой, как Яньлинь, Цзюню не стоило переживать о подобных мелочах. Уже на выходе из столовой девушка подхватила вожатого под руку и проговорила: — Цзюнь-Цзюнь, фильм скоро начнётся! Пойдём скорее! — Яньлинь, подожди… Мне ещё нужно отвести детей в отряд… Но здесь Цзюню, как ни странно, подсобила Лихуа: уж от неё вожатый точно не ожидал подобного, учитывая, как она ранее высказывалась об их «отношениях» с Яньлинь и просила «забыть девушку до конца смены». — Иди, Цзюнь. Ты, мне кажется, ни разу за смену не сходил ни на что весёлое. Я займусь детьми. Цзюнь открыл рот в удивлении: лучше бы Лихуа сопротивлялась этому его походу… А вот Яньлинь была искренне счастлива: — Отлично, спасибо, Лихуа! Я… Сейчас, нужно немного поправить причёску… Да! — она начала что-то активно искать в сумочке, — пару минут, Цзюнь-Цзюнь, стой здесь! Яньлинь пулей удалилась в женскую уборную, а вожатый, видимо, проводил её настолько безысходным взглядом, что Лихуа возмущённо проговорила: — Ты что кислый такой, я не поняла? Радоваться должен! Я вот сразу догадалась о том, что у тебя с Яньлинь происходит. — И, кажется, была против? — Цзюнь всё не терял надежду на то, что Лихуа запретит отлынивать от обязанностей по работе с детьми. — Ну… — совожатая как-то смущённо улыбнулась, — не то, чтобы против… Просто убегать — это опасно, конечно. А здесь всё чинно и солидно. Посидите и посмотрите фильм. Не будете же вы при всех в лагере делать что-то… Не то. Тем более, скоро конец смены. Я думаю, тебе больно с ней расставаться. Поэтому, я сегодня решила по-дружески отпустить тебя. Вожатый не знал, как реагировать на такую заботу: Лихуа делала это от всей души и очень точно подметила, что муки будущего расставания действительно вскрывают Цзюню сердце каждый миг, каждую секунду. Да вот только муки от расставания не с Яньлинь, а совсем с другим человеком… — А вот и я! — Яньлинь наконец вернулась, сияя ещё более ослепительной улыбкой, — идём, идём, Цзюнь-Цзюнь, а то мы опоздаем! Цзюнь не особо запомнил, как они дошли до нужного места и как приземлились на лавочку почти возле самого экрана: импровизированный «первый ряд». Всё это время он пытался отыскать взглядом Чжэханя, но того, почему-то, нигде не было видно. — Ну вот, начинается… Сегодня же военная драма, Цзюнь-Цзюнь, ты знаешь? — Яньлинь зашептала Цзюню куда-то в ухо. — Знаю. — Я такие фильмы не люблю, я вообще крови боюсь… Одной мне страшно такое смотреть, но с тобой… С тобой нестрашно, — она постаралась прижаться к вожатому ближе, но тот отстранился, сделав вид, будто завязывает развязавшийся шнурок на кедах. Яньлинь недовольно хмыкнула, но ничего не сказала. А у Цзюня почему-то пронеслось в голове: — Не позволяй ей лишнего, ладно? Цзюнь постарается сдержать обещание. И более не допустить, чтобы Чжэхань страдал. Однако, не успел Цзюнь поднять голову, как вдруг услышал полный гневного раздражения голос Яньлинь: — А ты… Ты здесь что делаешь?! Кажется, надвигалась настоящая буря, и вожатый продолжил делать вид, будто завязывает шнурки, так и согнувшись в три погибели. — Фильм пришёл посмотреть, что ты орёшь и другим мешаешь? — Чжэхань говорил грубовато, но не позволял себе сорваться на высокие тона, как это делала Яньлинь. — Других мест, что ли, нет, Чжэхань? Мне можешь про фильм не врать. Иди отсюда назад. На последние ряды. И даже не на средние, понял? Тот фыркнул: — Ты мне не указ, Яньлинь. Подвинься. Я хочу сидеть здесь, — Цзюнь на этой ноте наконец выпрямился и столкнулся с пионером взглядом. У обоих на секунду перехватило дыхание, а Чжэхань не смог сдержать тёплую улыбку. Лишь за одно мгновение потонув в глазах любимого, Чжэхань прямо-таки преисполнился рвением сесть между Яньлинь и Цзюнем. Пионер уже собрался протиснуться между ними, как вдруг девушка вспыхнула: — Даже не смей, — на этот раз она говорила тихо и устрашающе, но от этого кровь стыла в жилах даже сильнее, чем от её криков, — я тебе уже сказала: прочь отсюда. Если только посмеешь сесть… Знаешь, кто тут сидит на втором ряду? Когда Яньлинь сказала это, Цзюнь почувствовал, точно его сердце сделало кульбит: он-то прекрасно знал, кто сидит на втором ряду… Кое-кто очень важный и серьёзный. Вожатый закашлялся от резкой нехватки воздуха и от какого-то стягивающего ощущения страха… После вчерашней ночи, да и вообще, после многих событий, что привязали их с Чжэханем ещё ближе друг к другу, Цзюнь давно не чувствовал подобного… — Цзюнь-Цзюнь! — в волнении воскликнул Чжэхань, тут же протянув к вожатому руку, — ты в порядке? Но Яньлинь ударила Чжэханю по пальцам, отпихивая ладонь: — Пока ты здесь, он не в порядке. Ещё раз тебе говорю: уходи. Если не хочешь крупных проблем. Пионер усмехнулся: — А ты в курсе, что если сделаешь это, то проблемы ждут не только меня, но и… — Я обставлю всё так, что Цзюня это не коснётся. Поверь мне. Страх всё сильнее и сильнее клокотал у вожатого внутри: такой расклад в каком-то смысле был для него даже хуже. Пусть лучше их обоих накажут, пусть лучше они оба пострадают. Ведь в таком случае, там, на дне, они всё равно будут вместе. Там, на дне, Цзюнь всё равно будет рядом с Чжэханем и сможет протянуть руку помощи… Куда страшнее для Цзюня было, если бы Чжэхань пострадал один. — А-Хань, прошу тебя, уходи, — Цзюнь проговорил одними губами. — Да пошло оно всё к чёрту! — пионер выругался, стиснул кулаки и с силой топнул ногами. — А-Хань, пожалуйста, я тебя умоляю, — Цзюню казалось, что он сейчас заплачет: так ему было больно, — уходи. Яньлинь, конечно, не нравилось столь мягкое и интимное обращение, что звучало из уст Цзюня, но она всё равно была невероятно счастлива: кажется, исправление ошибок шло полным ходом. Вожатый умолял Чжэханя скрыться с глаз долой. — Ладно… — безвольно выдохнул пионер, когда вспышка гнева всё-таки улеглась, — чёрт с тобой, Яньлинь… Чжэхань снова употребил бранное выражение, и в другой раз Цзюнь может быть его и одёрнул, но не в этот: в напускной злости возлюбленного вожатый так легко считывал боль, уныние и безнадёжность, что хотелось бросить всё, разорваться на части и прекратить уже эти игры с совестью. Пригласить сесть рядом, сказать, что, на самом деле, Цзюнь только об этом и мечтает, и плевать, плевать на последствия… Но сделать так вожатый не мог: личные желания полностью подавлялись отягчающим чувством ответственности, что теперь в многократном размере на Цзюня свалилась. Он и так всегда заботился о Чжэхане в первую очередь. Но теперь понимал, что отвечает за будущее любимого ещё более осязаемо: если Яньлинь расскажет правду, то Чжэханю с таким пятном на репутации не видать не то, что консерватории, а даже самого обычного университета. Не видать комсомола, не видать счастливой жизни, как у полноценного члена общества. — Всем привет! — вдруг рядом с ними раздались весёлые голоса, — ой, Чжэхань, а ты что тут стоишь? Что не сядешь по-нормальному? Ван Ибо и Сяо Чжань сегодня тоже пришли посмотреть фильм. — Да я… — пионер замялся, не зная, как бы ответить правильно и не сказать лишнего. Почему он стоит и загораживает спиной экран вместо того, чтобы наконец сесть на лавочку, где места полным-полно? Но ребята спасли Чжэханя, не дав ему ответить: — Хочешь с нами на задние ряды? — предложил Ван Ибо, — я вот вообще собираюсь поспать. А это можно сделать только на галёрке. Сяо Чжань, кивнув другу, тепло улыбнулся: — А я собираюсь дорисовывать эскиз, — он потряс перед носом Чжэханя альбомом, — свободного времени на это в лагере не так много, приходится идти на ухищрения… Чжэхань, кажется, совсем потерялся от столь быстрой смены событий и всё никак не мог собраться, чтобы ответить нормально. Да и не знал он, как поступить: послушать сердце, что призывало остаться на месте, или послушать разум, что говорил уйти с Ван Ибо и Сяо Чжанем… — Иди, А-Хань, — Цзюнь, топя в себе непринятие, поторопил возлюбленного, — вместе веселее будет. И всё-таки, последнее слово осталось за вожатым: Чжэхань верил, что Цзюнь знает, как поступить лучше. Пионер послушался, пробормотав Чжаню и Ибо что-то вроде «пойдёмте», и, угрюмо смотря сквозь ряды, поплёлся назад. Яньлинь просияла и чуть ли не вскрикнула от радости, но, всё-таки, сдержалась. Цзюнь же бросил быстрый взгляд на последний ряд: на лавочке удобно прилёг Ван Ибо, заняв собой добрые три места, а Сяо Чжань сел с краю, прям рядом с его ногами, и тут же уставился в свои рисунки. Чжэхань же расположился с другой стороны, у головы Ибо, но на экран даже не смотрел. Изучал взглядом Цзюня, сведя брови домиком, смотря с мольбой и вселенским разочарованием. И так тяжело Цзюню было ощущать на себе этот полный огорчения взгляд, что он, не сдержавшись, протяжно и хрипло вздохнул, почувствовав, как глаза неожиданно противно защипало. — Я так хочу быть с тобой, А-Хань… — столь честная и говорящая сама за себя мысль пробежала у Цзюня в голове, но он понимал, что ушла она в никуда: до адресата ей не добраться. Такое поведение, конечно, не утаилось от внимания Яньлинь, и она поспешила напомнить о себе: — Что ты туда смотришь, Цзюнь-Цзюнь? Брось уже, — она раздражённо отмахнулась и, коснувшись плеча Цзюня, заставила вожатого развернуться, — всё, начинается. Смотрим… На экране забегали солдаты обеих армий, послышались выстрелы, крики, взрывы… А Цзюню почему-то казалось, что всё это он слышит не из динамиков, а откуда-то из глубины своей души: там была точно такая же война, там было точно такое же сопротивление, там была точно такая же разруха. Яньлинь то и дело жмурила глаза и охала от страха, не забывая при этом как-то приблизиться к Цзюню: то уткнуться лицом в плечо, то схватить за руку. Вожатый сначала пытался как-то противиться происходящему, но потом это стало лишь труднее. В течение получаса после начала показа подошли опоздавшие, и сидеть на лавочке стало тесно. От Яньлинь и её близости стало в прямом смысле не сбежать, и теперь они соприкасались коленками и руками. Яньлинь то и дело поправляла складки на платье или залезала в сумочку, по пути «случайно» касаясь пальцев Цзюня, а у того с каждой такой выходкой где-то внутри потухали крохотные, маленькие огоньки, что дарили ему лучи солнца и смысл. Огоньки потухали, оставляли беспроглядную темень и ничего не значащую бессмысленность. Потухали и бесповоротно возвращали вожатого в какое-то позабытое и, казалось бы, оставленное вдалеке состояние упадка. Цзюнь даже не решался посмотреть назад и встретиться с Чжэханем лицом к лицу: и дело было не только в следящей Яньлинь. Вожатый осознавал, что с последних рядов прекрасно видно всё происходящее. И Цзюнь был уверен, что пионеру всё так же невозможно на это смотреть. И дабы отвлечься от этих метаний, вожатый попытался вдуматься в сюжет фильма: но несмотря на усилия, он прошёл мимо него. Единственная мысль, что Цзюню запомнилась, была связана с, казалось бы, нелогичностью конфликта, там показанного: Вьетнам и Китай были коммунистическими странами, а, значит, должны были сотрудничать, жить в мире и дружбе. Однако, в фильме Вьетнам был показан не меньшим врагом, чем та же самая Япония. Да и с СССР, тоже с коммунистической страной, велось немое противостояние. Тогда Цзюнь понял, что, лишь провозгласив какой-либо курс, нельзя стереть всё прошлое, нельзя забыть то, что связывало ранее. У Китая и Вьетнама всегда были сложные отношения. И одна лишь общая идеология не могла стать той силой, что разрешила бы все споры в одночасье. В этом была истина. И у этой истины было самое настоящее подтверждение в лице вооружённого столкновения. Совсем того не желая, вожатый перенёс эти умозаключения на свои личные переживания: всё же, они занимали собой каждый уголок его тела и сознания. Они с Чжэханем выбрали притворяться перед Яньлинь, как-то ей подыгрывать, но было совершенно очевидно, что суть конфликта это не решает. И было предельно ясно, что держаться заданного «курса» им обоим было невероятно тяжело. Для них обоих это было невероятно разрушительно: Чжэхань тонул в гневе и боли, почти полностью забывая о творчестве и столь нужном для него спокойствии, а Цзюнь снова топился в пучине непонятного страха и ноющей тревоги. Вожатый не представлял, как они переживут ещё два таких же дня и не помутятся рассудком. Но вся соль была в том, что выхода из этой ситуации Цзюнь не видел никакого. Кроме как продолжать следовать пути, что ведёт их обоих к саморазрушению. Кроме как продолжать следовать пути, что ведёт их любовь к обломкам и трещинам, заставляя её брыкаться и дрожать в агонии, пока два сердца стремительно отдаляются друг от друга. И совсем не по своей воле.
