18
24 сентября 2022 г., 11:39
***
Отдыхающие, толпясь и пихаясь, активно строились на главной площади лагеря. Повсюду были слышны возбуждённые возгласы: оживление чувствовалось буквально кожей. Вожатые гордо возглавляли свои отряды, а директор широкими шагами шёл в самый центр площади, чтобы произнести приветственную речь. А как же без его обращения в такой важный день? Голос директора полился через трескучий и нестройный звук динамиков, а Цзюнь невольно почувствовал, точно повторяется что-то привычное и знакомое. Ему казалось, что он вновь попал в день соревнований по пионерболу: слишком много было схожестей. Даже патриотические флаги, и те снова величественно реяли на флагштоках. В тот день они с Чжэханем оба успели наворотить многое и совершить целый ворох ошибок. Но что их ожидает в этот раз? Цзюнь, строя малышей из пятого отряда в ровную шеренгу, с тоской на сердце думал о том, как бы ему хотелось, чтобы сегодня им с Чжэханем не пришлось проходить сквозь огонь и воду. Вожатому просто хотелось весело, насколько это было возможно во время интеллектуальных игр, провести время с Чжэханем. Но ещё более явственно это желание ощущалось после их вчерашнего провального по всем фронтам дня и особенно паршивого, никудышного вечера. Время, что они провели вчера вместе, можно было посчитать в минутах. Палочка благовоний и то горит дольше! И от этого осознания было ещё гаже на душе, ведь Цзюнь сразу же вспоминал, что их время для того, чтобы быть рядом, в свете скорого окончания смены было ничтожно мало. Что там по плану сегодня? Кажется, после викторины предлагали игру в вэйци? Цзюнь бы искренне хотел сыграть с Чжэханем пару партий. Вожатый всегда считал, что вэйци — его сильная сторона, и его навык игры довольно неплох. В вузе он часто обыгрывал однокурсников. Но сможет ли Цзюнь обыграть Чжэханя? Сможет ли сосредоточиться на игре, когда столь желанные пальцы медленно и воздушно ставят камни на доску? Почему-то Цзюнь был уверен, что тогда дыхание бы пропадало не у шашек, а у него самого… Но вожатый резко тряхнул головой, прогоняя наваждение: мечтать о подобном ему было нельзя. Не в их ситуации, когда они снова с самого утра не приближались друг к другу. Не тогда, когда вокруг так много людей, а рядом — директор и Яньлинь. Лишь из-за одного неверного шага эти факторы могли сложиться в огромную, смывающую и сметающую всё на своём пути катастрофу, из которой им с Чжэханем живыми не выбраться. По крайней мере, Чжэханю, на которого Яньлинь хотела повесить всю вину, не выбраться точно. За просмотром фильма, или, вернее сказать, за какими-то пространными размышлениями, что помогали Цзюню абстрагироваться от близости Яньлинь и от поедания себя поедом за то, что он снова причиняет Чжэханю боль, вожатый пришёл к одному простому выводу. Цзюнь понял, что всё происходящее — напрасно. Они не решают проблему, а лишь приглушают её, но такими усилиями, что, кажется, проще было бы сдаться. Но им, во что бы то ни стало, нужно было держаться и стоять на этом зыбком, хиленьком мосту притворства. Цзюнь понимал, что он был обязан, не обращая внимания на то, как сильно по Чжэханю скучает, охранять этот мост. Ответственность, ответственность, ответственность… Мысли о ней съедали вожатого после просмотра кино всю ночь. Главным его делом теперь стало сохранить репутацию Чжэханя. Не дать пионеру сорваться и усугубить ситуацию. Не позволить Яньлинь одним рывком перечеркнуть будущее любимого. А сможет ли Цзюнь выдержать такой груз на своих плечах? Говоря по правде, он не знал. Ведь этот груз давил, сжимал, схватывал, заставлял задыхаться… Стоило признать, что тревожность снова начала возвращаться к вожатому, хотя, казалось, наконец отступила. Цзюнь и сам чувствовал, что внутри точно все ниточки натянуты. Чувствовал, что происходит что-то не то, но старался контролировать своё состояние. —… И сегодня у вас будет прекрасная возможность проявить себя! Вы сможете показать, насколько хорошо знаете то, что должно стать фундаментом и ориентиром в ваших жизнях! Зная тех, кто строил нашу страну, кто строил наше счастье, вы сами будете следовать правильному пути! Вожатый поразился тому, что за своими мыслями и механическими действиями по расстановке малышей пропустил почти всю речь директора о предстоящих играх: лишь аплодисменты, которыми взорвались слушатели, вывели Цзюня из транса. — Итак, объявляется первый раунд! Пока старшие выполняют общественно полезные работы, играют маленькие знатоки! — зычно проговорил директор, уже запуская руку в коробку, куда были навалены листочки с вопросами, — задание в моих руках! Кто хочет поучаствовать? На каждый раунд мы приглашаем по три человека… — Можно я, можно я, Цзюнь-гэ, пожалуйста? — А-Жань уже был готов выбежать в центр площади, но дёргал Цзюня за шорты, зачем-то спрашивая разрешения. — Конечно, можно, А-Жань, — вожатый улыбнулся такому искреннему рвению, — меня-то ты почему спрашиваешь? — Как это почему? — мальчик искренне удивился такому вопросу, — ты же мой тренер, Цзюнь-гэ! Ты готовил меня к играм! Знаешь, как по телевизору показывают… Тренер утверждает состав команд и выпускает на поле игроков! Цзюнь невольно хохотнул от такой аналогии: да уж, какой из него тренер-то? Сам он мог себя так назвать только шутя и посмеиваясь, а вот малыши, видимо… И вправду почувствовали в нём опору для будущих соревнований: — Ну раз так… Иди, А-Жань. Я в тебя верю, ты справишься, — со всей возможной серьёзностью проговорил Цзюнь, — там уже вышел кто-то из шестого отряда. Поторопись! — И я! Я тоже хочу! — А-Сян схватила А-Жаня под руку, позабыв про их вчерашние склоки в библиотеке, и потащила с собой к директору. — А-Сян снова показывает, кто здесь верховодит, прямо как на пионерболе, — смеялся про себя вожатый, — теперь и не знаешь, за кого болеть… Но, с другой стороны, у пятого отряда больше шансов победить. Цзюнь уже хотел было высчитать вероятность победы пятого отряда в сравнении с шестым, но не успел: голос директора снова громом разлетелся по площади. — Итак, я зачитываю вопрос, дорогие участники! Если вы готовы ответить, то нажимайте на кнопку перед собой и обгоните соперников! Детишки, стоявшие за низенькими подобиями трибун, заворожённо смотрели на красные кнопки, что так и привлекали их взгляды. И Цзюнь был уверен, что малышам хотелось просто так на них понажимать, чтобы поиграться и послушать звук сигнала. — Вопрос первый! — тишину разорвал удар в гонг, за которым стоял сонный Ван Ибо: Цзюнь теперь понял, почему тот хотел вчера поспать вместо того, чтобы смотреть фильм. Наверняка по наставлению Вэньцянь и директора репетировал свои удары по инструменту с самого утра. — Дополните один из девизов пионерии: здесь, к борьбе… Вожатый про себя отметил, что вопросы были довольно неожиданными и, очевидно, касались не только коммунистических деятелей, но и пионерии как таковой. Видимо, руководство посчитало, что это важно и близко ребятам. Что ж, Цзюнь с пятым отрядом вчера и подобное успели проштудировать. — С врагами! — кажется, А-Жаню было слишком невтерпёж нажать на кнопку: громкий звук, точно от клаксона автомобиля, разнёсся по лагерю. У ребёнка загорелись глаза, и он заулыбался, особо и не опечалившись от неправильности своего ответа. — Ответ неверный! — Куда же ты лезешь, А-Жань, — еле-еле давя в себе хохот, подумал Цзюнь, — у тебя вообще с девизами плоховато, мы это уже по спектаклю выяснили. Служим Китаю, да? Так ещё и с врагами воюем… Всё-таки о том, что пионеры боролись не с врагами, а «за дело коммунизма», вспомнил подопечный Ван Чжочэна и Лю Хайкуаня, чем неимоверно порадовал своих вожатых: они энергично захлопали в ладоши и вместе с остальными ребятами из шестого отряда проскандировали вышеупомянутый лозунг в поддержку. — Вопрос второй! — выдержав довольно долгую паузу, директор многозначительно поперхнулся, — второй вопрос, Ибо! Ван Ибо сразу же спохватился и ударил в гонг с такой силой, что Цзюнь скривился и прижал руки к ушам: как и многие другие, на которых вдруг обрушилась «звуковая атака». — Каков псевдоним Су Чжу, героя противостояния японским оккупантам? А-Жань вновь нажал на кнопку, и вожатый уже, грешным делом, подумал, что ребёнок снова скажет что-то не то. Однако, А-Жань со всем достоинством выдал: — Хуа Гофэн! — И это… Правильный ответ! — Цзюнь-гэ, это вот, пятая страница в нашей тетрадке! — А-Ян тыкал Цзюню в бок их с А-Жанем «подспорьем», — мы не зря писали, не зря… — И третий вопрос… — Подождите! — А-Сян вдруг прервала директора, чем вызвала шок у многих зрителей, да и у Цзюня с Лихуа тоже: вожатые пятого отряда заметно напряглись, — а дополнения к ответу принимаются? Я хотела добавить, что Хуа Гофэн взял свой псевдоним из известной фразы… Кажется, «китайский авангард антияпонской борьбы и спасения родины». Директор открыл рот от такого поистине мощного дополнения, а у Цзюня так вообще сердце преисполнилось гордостью за своих малышей. Какая же А-Сян умница! Ей можно хоть сейчас в комсомол с такими знаниями! Ведь вожатый сам узнал то, что девочка недавно сказала, только учась в вузе… Вот уж точно синяя краска ярче, чем индиго, тут не поспоришь. — За такой ценный комментарий можно добавить несколько баллов! И выписать особую грамоту за яркий ответ. Вы же согласны? Зрители воодушевлённо выражали свою поддержку, и даже соперники А-Сян по раунду уверенно закивали. Воспитатели, услышав команду директора, уже поспешили подписывать бумагу и ставить печати, пока руководитель начал читать третий вопрос: — Когда был принят устав пионерской организации? А-Жань снова успел быстрее всех: — В одна тысяча девятьсот пятьдесят четвёртом году! — И это… — Первого июня, если быть до конца точными, — А-Сян продолжала блистать своей «коммунистической эрудицией». — Что ж, кажется, победитель в этом раунде очевиден, да, мальчики? — директор улыбнулся А-Жаню и участнику из шестого отряда. — Признаём поражение, — те рассмеялись и пожали А-Сян руку. — Сестрица, ты такая умная! — когда А-Сян, держа в руках аж две грамоты: за яркий ответ и за победу, вернулась на своё место, А-Лин не могла скрыть своего восхищения, — мне до тебя далеко… — Не наговаривай на себя, А-Лин! Иди тоже поучаствуй, сейчас объявят второй раунд… Цзюнь болел за ребят из своего отряда, как мог, и им удалось выиграть ещё несколько грамот. Но всё это растворилось, точно в мутной туче, когда наконец настало время соревноваться старшим отрядам. Измученные после общественно полезных работ, но счастливые после недавнего обеда, — в этот раз, видимо, снова готовили в две смены, — они завалились на площадь. Ван Ибо так и остался стоять за гонгом, лишь помахав первому отряду рукой в приветствии: кажется, он участвовать совсем не хотел. Цзюнь мог предположить, что знаний о коммунизме у Ван Ибо маловато… И что-то вожатому подсказывало, что и Чжэхань был бы не прочь занять «спасительное» место у гонга. Цзюнь говорит быстрее, чем думает: — Лихуа, а можно я останусь посмотреть? Отведёшь детей на обед? — Цзюнь так хотел хотя бы просто понаблюдать за Чжэханем: освежить в памяти родные черты, живую мимику, приласкать пионера глазами. Ведь сегодня они опять толком не виделись, а потому вожатый не сдержался и пошёл на поводу у своих чувств. О том, чтобы коснуться любимого, Цзюнь уже даже не мечтал. Совожатая глянула на Цзюня вопросительно: — Ты что, тоже сыграть хочешь? Вроде вожатые тоже могут… — она немного призадумалась и вдруг выдала, — или дело в Яньлинь? Будешь ей подсказывать? Это — нечестно. И вообще, ты слишком много знаешь для этой игры. — Да я просто… Просто посмотреть хочу, Лихуа. — Ой, ладно, так уж и быть, любуйся своей ненаглядной, — бросила девушка, наигранно тяжело вздохнув, — пойдёмте строиться, ребята. Цзюнь к нам присоединится позже. — Даже едой ради этого решил пожертвовать, ну вообще голову потерял… — уже тише добавила Лихуа. Вожатому в какой-то мере было смешно от того, насколько точно Лихуа попадала в суть его чувств и намерений, да вот только ошибалась с объектом, на который они были направлены. Когда малыши вместе с совожатой скрылись из поля зрения, Цзюнь неожиданно остался стоять один и почувствовал себя как-то неудобно: у него появилась мысль присоседиться к какому-нибудь отряду, но все его планы пошли крахом. Точно порхая, к Цзюню подбежала Яньлинь. — Цзюнь-Цзюнь, привет! Как ты сегодня? Мы так хорошо вчера посмотрели фильм, правда? Эх, вот бы такую посиделку ещё раз повторить… У вожатого от такой перспективы по коже пробежали мурашки: ну уж нет, чего-чего, а повторения вчерашней муки он точно не хотел. Снова ощущать на себе прожигающий взгляд Чжэханя со спины и не иметь возможности быть ближе… — А ты почему здесь? Не будешь участвовать? — Цзюнь-Цзюнь, в этот раз уж точно никто не хочет участвовать! Представляешь, — Яньлинь склонилась к вожатому ближе и начала заговорщически шептать ему на ухо, — Вэньцянь вчера объявила, что у старших формат игры будет немного другой. Здесь каждого по очереди спрашивать будут, а не по желанию. И ответ нужно дать обязательно, хочешь ты этого или нет. Объяснило руководство это тем, что мы уже взрослые и всё знаем. Да вот только смех в том, что у нас очень много таких же глупых и необразованных, как… Как Чжэхань! А вот и он, выходит к своей трибуне! Цзюнь даже не успел возмутиться обидным словам, что прозвучали в сторону его родной души: сразу же уставился на выходящих знатоков. Что ж, в этот раз директор и вправду решил устроить «публичную казнь»… Ван Ибо, с такой неприкрытой радостью бьющего в несчастный гонг, можно было понять… А ведь эта викторина — только лишний негатив в сторону Чжэханя! Выяснится, что он не знает истории партии, не чтит коммунизм, так ещё и… Волны страха снова сковали горло вожатому, а волнение за пионера взлетело до немыслимых высот. Пальцы у Цзюня начали слегка подрагивать. — Что такое, Цзюнь-Цзюнь? Тебе холодно? — Яньлинь встревоженно поинтересовалась. — Всё… Нормально, Яньлинь. А в составе команд… — Те, кто проиграли вчера во время вечерней пробной викторины, что нам устроила Вэньцянь перед сном. Никто не хотел идти, и она решила вопрос вот таким способом. Но меня можешь похвалить, Цзюнь-Цзюнь, — Яньлинь постаралась схватить Цзюня за мельтешащие пальцы, но он уже вцепился ими в края рубашки, — я на всё ответила… Знаю, конечно, не так много, как ты, но… Ты же мне ещё расскажешь про коммунистических деятелей? Вожатый снова пропустил мимо ушей высказывания девушки: теперь содержащие почти неприкрытый флирт. На площадь вышли трое и встали у трибун с кнопками: из первого отряда был только Чжэхань, а двое других — из второго. Сяо Чжань, а с ним вместе ещё какая-то девочка. Интересно, а каким способом выбирали участников во втором отряде? Цзюню очень хотелось бы верить, что выбирали их так же, как и в первом, иначе… Иначе быть беде! Вожатый приложил все усилия, чтобы вглядеться Чжэханю в лицо и направить ему подбадривающий, сочувствующий взгляд. Но тот смотрел в пол и выглядел очень понуро. — А-Хань… — у Цзюня от такого зрелища разрывалось сердце: у Чжэханя после всего вчерашнего настроение и так было ни к чёрту, а теперь ещё и это, — солнце моё, улыбнись… Улыбнись хоть немного… Но внутренние мольбы Цзюня остались неуслышанными. Ван Ибо ударил в гонг, а директор на подъёме зачитал первый вопрос: — Что же, настало время старшим ребятам порадовать нас своими глубокими знаниями! Чтобы малыши понимали, на кого им равняться. Первый вопрос для Чжаня: назови четыре главных качества пионера, основываясь на известном девизе. Сяо Чжань призадумался, почесав затылок. Тяжело вздохнул и бросил просящий помощи взгляд на Ван Ибо: тот в свою очередь смотрел на друга, широко раскрыв глаза. Качал головой в отрицании, — «прости, не знаю», — и усиленно прятался за гонг: — Честность, мужество… Дружба, кажется… И ещё что-то… Директор нахмурился, грозно сдвинув брови, а Ибо за гонгом вдруг сладко зевнул. Чжань на радостях выдал: — Бодрость! Лицо руководителя немного смягчилось. Он провёл рукой по своей щетине и произнёс: — Верно, Чжань. Только не дружба, а единство. Но ты молодец, почти полностью помнишь девиз. Тебе начисляются три балла из четырёх возможных. Вопрос, что предназначался девочке из второго отряда, прошёл мимо Цзюня, ведь он понимал, что вот-вот настанет очередь Чжэханя отвечать. Единственное, что вожатый запомнил: ту девушку директор очень и очень усердно расхваливал. Видимо, ответила она достойно. — Что ж, теперь Чжэхань. Посмотрим, на что способен первый отряд. Что, согласно мнению нашего вождя, Мао Цзэдуна, является врагом учёбы? У Цзюня сердце упало в пятки, и он даже перестал замечать Яньлинь, касающуюся его тут и там. А Чжэхань так и не поднимал взгляда, упрямо сверля глазами деревянную поверхность трибуны. — Я… Думаю, что… — Тебе достался очень лёгкий вопрос, Чжэхань! Это должно отлетать от зубов! Ты должен был прочитать «Цитатник» не раз в своей жизни! — Я… Читал… Просто пытаюсь вспомнить… Директор скривился, недовольно смотря на пионера. Кажется, руководитель уже успел позабыть своё восхищение, когда Чжэхань, как талантливый музыкант, открылся ему с другой стороны. Сейчас мужчина смотрел на пионера по-старому: зло и брюзгливо. Так, как смотрят на хулигана. Видимо, для Чжэханя всё вокруг было облачно, и правильный ответ давным-давно скрылся за этими облаками, потому он решил сказать хоть что-то наобум: — Незнание. — Это у тебя незнание, Чжэхань. Причём, полное, — директор озлобленно сжал кулаки, — неправильно. А правильный ответ… — Самодовольство, — тихо проговорила девушка из второго отряда. Директор просиял: — Вот именно. Хоть такой скромной и примерной девушке это слово и не подходит, ты права. И у нас есть победитель! Пока соотряднице Сяо Чжаня вручали грамоту, Чжэхань с Чжанем возвращались на свои места. Чжань выглядел более-менее живым, но всё ещё не верящим в своё счастье: в то, что он сумел ответить, пусть неидеально, но приемлемо, а вот Чжэхань… Чжэхань полностью провалился при всём лагере и явно не обрадовал Вэньцянь. Цзюню так было больно за возлюбленного. А ещё больнее было от того, что вожатый никак не мог сейчас к Чжэханю подойти и успокоить. Но тут Яньлинь, которая, кажется, была вполне себе счастлива от проигрыша Чжэханя, добила Цзюня своим высказыванием: — Ты же видишь, Цзюнь-Цзюнь… Как такой, как он… Вы с ним… Ну никак, не по пути вам… Цзюнь молчал, а Яньлинь продолжала: — Вот уж точно, судьба играет человеком, правда? Такой вопрос Чжэханю попался. Прям со скрытым советом. Ему бы нужно перестать строить из себя невесть, что. Тогда может и поумнеет. И перестанет лезть… К тебе. — Прекрати, Яньлинь, — вожатый всё-таки не выдержал, хоть и осознавал, что своими словами лишь усложняет ситуацию: но не мог, не мог он терпеть, когда о любимого вот так вот вытирают ноги, — никто не может знать всего. И это всего лишь игра. Девушка прыснула: — Всего лишь игра? А мне вот кажется, что она показывает очень многое. Если не знать такой базы, как можно… Вообще в жизни ориентироваться? Фортепиано, это, конечно, хорошо, но без знаний о партии жить нельзя, Цзюнь-Цзюнь! И поверь мне, Чжэхань бы и на другой вопрос не ответил. Но не в этом дело, — Яньлинь вдруг сердито нахмурилась и с нажимом сжала Цзюню запястье, — ты всё ещё продолжаешь… Его выгораживать. — Просто то, что ты сейчас сказала, несправедливо, — вожатый головой понимал, что нужно было замолчать, ведь он так подводит Чжэханя, обрекает свою главную ответственность разбиться на осколки. Но почему-то Цзюнь никак не мог остановить этот поток слов, что шёл из самой души. — Вот как? — Яньлинь ахнула от удивления и укоризненно посмотрела на Цзюня, — ты, получается, мне… Лжёшь? И не следуешь… Клятве? — Я хочу следовать зову своего сердца, Яньлинь. А не какой-то клятве. И всё. Уже нельзя было вернуться к прошлому. Нельзя было снова прикидываться и лицемерить, ведь он сам… Сам признался и сказал всё, как есть. Как же это было необдуманно! Весь уровень глупости и нелогичности этого поступка свалился на Цзюня лишь тогда, когда слова уже прозвучали вслух. Вожатый всегда одёргивал Чжэханя, не давал ему на эмоциях поступить неверно, а сам всё-таки потерял обладание ситуацией. Всё-таки Чжэханя подвёл. Яньлинь на это признание ничего не ответила. Резко бросила руку Цзюня и зло посмотрела ему в глаза. — Вы… — гневно процедила она, тут же резво обернувшись на пятках, и направилась к своему отряду. Раунды игры продолжались: кто-то выдерживал испытание, а кого-то ждали всеобщие позор и порицание, такие же, какие обрушились на Чжэханя. Но вожатый уже не обращал на происходящее внимания: ему было страшно, очень страшно, ведь Яньлинь… Больше к нему не подходила. И даже, кажется, больше не следила за Чжэханем. Она встала рядом с Мэйли, что вызвало у пионера приятное удивление. Лёгкая улыбка пробежала на любимом лице, хоть немного согрев Цзюню стучащее колючками сердце. Тревога захватывала вожатого, душила: он не знал, что теперь Яньлинь будет делать. Вполне вероятно, что она… Всё расскажет. Её уже не сдерживало ничего: ни чувства к Цзюню, которые он только что, видимо, растоптал, ни желание «спасти», ведь стало понятно, что вожатый «спасению» противится. Извиняться перед Яньлинь не имело смысла. Ровно так же не имело смысла придумывать новые хитросплетения. Девушка слишком много понимала. И Цзюнь её догадки только что подтвердил. Видимо, осмелев от того, что Яньлинь его отчего-то игнорировала, Чжэхань наконец начал прощупывать почву: то и дело оборачивался назад, кидая на Цзюня влюблённые взгляды. Настроение у пионера явно поднималось, и он уже не выглядел таким раздавленным, каким казался, пока отвечал на заведомо неуспешный вопрос. И это заставляло Цзюня чувствовать себя перед Чжэханем виноватым: ведь пионер радуется, даже не зная, что сам Цзюнь его и потопил… Единственное, во что оставалось верить, так это в то, что Яньлинь сдаст их обоих и выставит их нарушителями вместе. Ведь к Цзюню она явно перестала испытывать былую жалость. Хотя, чтобы причинить вожатому больше боли, она могла бы… Последовать своему первоначальному плану и заставить одного Чжэханя отвечать за всё. Наконец, первый этап игр подошёл к концу. Директор ушёл с центральной части площади, растворившись в отрядах: стал болтать с вожатыми и даже приветствовал некоторых пионеров. И, как назло, ходил в опасной близости к первому отряду… Какие-то ребята стали убирать трибуны и расставлять всё необходимое для игры в вэйци. Ван Ибо дал им некоторые команды, видимо, попросив убрать гонг, и поспешил в сторону столовой: очевидно, он очень проголодался. У Цзюня тоже и крошки во рту не было с самого завтрака. Только вот он совсем голода не ощущал. И так это было похоже на те бывшие дни тревоги, которые преследовали ранее, что вожатому хотелось плакать: снова дрожь, снова отсутствие аппетита, снова распарывающие разум мысли… Но задуматься дальше в столь печальном направлении Цзюню не дал звонкий голос, прозвучавший над самым ухом: среди общей суматохи, Чжэхань всё-таки не выдержал и подбежал к нему: — Цзюнь-Цзюнь! Привет! Как детишки сегодня сыграли? Я был на общественно полезных работах, не смог посмотреть, хоть и хотел вас поддержать… — он вдруг осёкся, — ой, Цзюнь-Цзюнь, ты какой-то бледный. Всё в порядке? Ты, наверное, не обедал даже! Неужели остался на меня посмотреть… Сказав последнее, пионер расплылся в улыбке и сделал шаг к Цзюню ближе: — Да вот только ты увидел, как я облажался при всех, — Чжэхань горько рассмеялся, — чёрт с ними, с этими цитатами Мао… На самом деле, я читал сборник лишь раз в жизни, наверное. Не знаю, как меня в пионеры приняли с такими знаниями. Чудо самое настоящее! На Мао всё равно, но неприятно, когда вот так вот на людях заставляют позориться… Видимо, Чжэхань невыносимо соскучился по Цзюню: вываливал на вожатого все свои мысли залпом, не позволяя даже ничего сказать в ответ. Или же пионер так торопился, потому что привык, что после разоблачения Яньлинь, у них были считанные минуты, чтобы поговорить? — Думаю, А-Хань, это было придумано специально, как раз-таки в «воспитательных» целях, — вожатый вздохнул, — чтобы после такого публичного провала те, кто не справились, задумались о своём поведении. Я это всё видел. И мне было очень больно за тебя, правда. Не расстраивайся, А-Хань… Ты всё равно у меня самый лучший, знаешь? Цзюнь мягко потрепал Чжэханя по голове, а тот, еле-еле сдержав дрожь от удовольствия, слегка наклонился, чтобы Цзюню было удобнее касаться его волос: — Я уже не переживаю, Цзюнь-Цзюнь. Можешь не волноваться, — пионер беззаботно отмахнулся, — куда более важно, что я наконец стою рядом с тобой! С тобой разговариваю! Не знаю, что на Яньлинь нашло, но она меня будто не замечает! Как же хорошо, Цзюнь-Цзюнь! Неужели Небеса нас услышали? Вожатый после этих слов точно упал с высоты на твёрдые камни: какой же он дурак, позабыв обо всём, самозабвенно гладит любимого по голове, хотя не имеет на это права… После того, что он наговорил Яньлинь. После того, как поставил Чжэханя под удар… Хотелось признаться. Да вот только почему-то на это не было сил. Вожатому было противно от самого себя: он не сберёг, не уделил должного внимания, всё-таки не вынес ответственность… А хотел в первую очередь обеспечить Чжэханю безопасность. — А-Хань… — Знаешь, что, Цзюнь-Цзюнь? Может, нам в таком случае сыграть в вэйци, раз она нас не достаёт, а? — пионер уже позабыл про свой предыдущий вопрос: слишком много внутри него бурлило впечатлений, слишком ему было отрадно видеть Цзюня, — так хочу с тобой сыграть! Кажется, уже начинается! Пойдём, а? — Пойдём, А-Хань, — у вожатого на душе скреблись кошки из-за недосказанности, но он всё равно решил попробовать насладиться неожиданно обрушившейся на них свободой, — я на самом деле… Тоже хотел с тобой сыграть. — Правда? — это явно тешило Чжэханя приятными эмоциями. — Правда… Вот только с утра об этом думал, — Цзюнь смущённо улыбнулся. — А если я выиграю, меня будет ждать награда? — Чжэхань лукаво сузил глаза. — А ты сначала победи, А-Хань, а потом уже и о награде поговорим, — так же игриво отвечал Цзюнь, — хотя, мне кажется, в нашем случае проигравших не будет, правда? Я ведь тоже… Если выиграю, заслужу награду? — Бесспорно, Цзюнь-Цзюнь, — озорно хохотнул Чжэхань, слегка коснувшись пальцев вожатого своими. И Цзюню казалось, что вот оно, счастье, наконец снова вернулось к нему. Самое дорогое и единственное счастье в лице Чжэханя. Директор почему-то не захотел вести соревнования по вэйци: он продолжил бродить где-то среди отрядов. А площадь, кажется, снова наполнялась людьми. Малыши вернулись, и Цзюнь даже заметил вдалеке Лихуа с пятым отрядом. В вэйци маленьким детям наверняка пока было играть сложновато. Но они хотя бы могли посмотреть на соревнования. Старший воспитатель объявил первый раунд: для турнира приглашалось несколько пар игроков, и из каждой пары в финал должны были пройти сильнейшие. Цзюнь и Чжэхань приземлились друг напротив друга за одной из игральных досок и мягко посмотрели друг другу в глаза. — А-Хань, будешь играть чёрными? — для первых партий за выход в финал руководство «Журавля» предпочло обойтись без жеребьёвок. — Уступаешь мне первый ход, Цзюнь-Цзюнь? — пионер, шутливо улыбаясь, «возмутился», — не поддавайся мне! Я на самом деле очень хорошо играю в вэйци! — Я и не сомневаюсь. И не буду поддаваться, А-Хань. Просто захотелось сделать тебе… Приятно. — Ну тогда как я могу не принять такую заботу? — сменив шаловливый тон на смутившийся, проговорил Чжэхань. А потом открыл чашу с чёрными камнями, предусмотрительно оставляя рядом с собой крышку для будущих «белых жертв». Цзюнь последовал этому примеру и тоже открыл свою чашу с камнями. — Что же, все пары готовы? — голос воспитателя пронёсся по площади. Послышалось нестройное «да», и оппоненты приступили к игре. Вожатый, как и ожидалось, взгляда не мог оторвать от руки Чжэханя, что так изящно держала камень. Что точно в невесомости витала над поверхностью разлинованной доски и не оставляла Цзюню ни единого шанса сохранять трезвое сознание. Чжэхань ожидаемо поставил камень в правый верхний угол доски. Казалось бы, знакомые всем правила, но… Но для Цзюня это определённо значило нечто большее. Что же, у Чжэханя действительно получилось затронуть этим сердце вожатого, ведь оно тут же пропустило удар. И у Цзюня невольно вырвалось: — Вэйци так похожи на фортепиано, А-Хань, не находишь? Тоже чёрное и белое, что соединяются в гармонии… Пионер с восхищением посмотрел на Цзюня: он явно был рад услышать такую любопытную и красивую аналогию с инструментом. — Ты прав, Цзюнь-Цзюнь! А ведь в твоих словах… Что-то есть! Ну так что? Вместе создадим мелодию? Вожатый сразу понял этот намёк и вполне уверенно поставил белую шашку по правую сторону от чёрной. Цзюнь сам не понимал, отчего, но эта игра в тот момент казалась ему по-настоящему магической. Он чувствовал, будто знакомые лагерные пейзажи унеслись куда-то далеко. Ему виделось, что они с Чжэханем сидят одни, под покровом ночи, в таком же древнем и таинственном месте, как их беседка, и, любуясь на луну, проводят досуг за приятной игрой. Где-то вдалеке как будто бы послышался стрекот каких-то насекомых, разлился шум воды, а на доске появились расписные веера и сборники с поэзией… — Лишил мой камень одного дыхания, — недовольно пробормотал Чжэхань, — ну ничего, тогда я… Чжэхань ставит камень ниже белого камня Цзюня и тоже забирает у шашки одно дыхание. С вызовом смотрит в глаза возлюбленному, точно подгоняя, точно пытаясь сделать их общую музыкально-игровую историю ритмичнее и живее. И всё без слов. Цзюнь и без слов всё понимает. Ведь сейчас говорят не губы, не языки: в этой игре говорят только руки. Вэйци полностью захватывают их собой, и крышки с обеих сторон стремительно пополняются захваченными камнями: чёрными и белыми. Точно ноты, что рассыпаются жемчугами и бисером, ласкают уши, пока пальцы Чжэханя с трепетом касаются клавиш фортепиано. Цзюню бы так хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Цзюню бы так хотелось узнать, кто же из них с Чжэханем всё-таки одержал бы верх. Кто бы из них победил в столь яром противостоянии, что смешало в себе любовь, музыку и искусство стратегии. Но чарующий сон рушится в одно мгновенье, когда вожатый поднимает глаза, повинуясь какому-то смутному предчувствию, и тут же ощущает, точно его накрывает волна испепеляющего жара: Яньлинь стоит рядом с директором и шепчет ему что-то на ухо. А директор усердно кивает девушке в ответ, недовольно сжав губы в тонкую полоску. Цзюнь знал, что это произойдёт. Так почему же, увидев это воочию, он был совсем безоружным перед натиском страха? — Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань тем временем всё ещё пребывал в эйфории от игры: очевидно, они с Цзюнем до недавнего времени делили одно тонкое состояние, точно связывая свои души в одну, — я и этот камень у тебя забираю… Что будешь делать? Я явно на шаг впереди. — Я сдаюсь, А-Хань, — одними губами прошептал Цзюнь, и белый, как его лицо, камень случайно выпал из трясущихся пальцев вожатого, закрутившись в танце на игральной доске. Чжэхань опешил и точно вышел из оцепенения: — Ты что, Цзюнь-Цзюнь? Ещё можно всё изменить, ты легко можешь перевернуть ход игры, я же несерьёзно… Тебе не нравится со мной играть? Нет, это было не так. Совсем не так. Игра в вэйци с Чжэханем определённо стала одним из лучших воспоминаний для Цзюня. Да вот только вожатый не успел об этом рассказать: горло пересохло, а голосовые связки откуда-то из глубины глотки точно вырвали. Цзюнь не мог произнести ни слова, пока видел, как Яньлинь вместе с директором быстрым шагом удаляются с площади по направлению к корпусу руководства. Вожатый, не думая, делает какой-то глупейший ход белым камнем и тут же, не позволив Чжэханю поставить на доску чёрный камень в ответ, опускает рядом ещё одну шашку из своей чаши. Чжэхань недоумённо смотрит на Цзюня, совсем не понимая, что на того нашло, как вдруг голос воспитателя разрезает тишину: — Два хода подряд — автоматическое поражение! Доска под номером три, у нас есть победитель! Чжэхань, подойди сюда! Однако, пионер не придаёт никакого значения чужому оклику и не испытывает никакой радости от такой нечестной и лёгкой победы. — Цзюнь-Цзюнь, что случилось, скажи мне… — Чжэхань тянет к любимому руку, но вожатый отстраняется, уже не в силах контролировать себя: кажется, тревога внутри Цзюня разверзлась до невозможных широт и оставила после себя лишь зияющую, глубокую дыру. — Я… А-Хань, прости, мне нужно… Прости, — так и не выговорив своим неожиданно охрипшим голосом ничего толкового, вожатый метнулся в сторону корпуса руководства. Чжэхань бросил ему вслед взволнованный взгляд, и Цзюнь не мог точно понять, подошёл ли пионер к воспитателю, чтобы найти себе нового соперника, или нет. Лучше бы подошёл, конечно. Ведь очередной срыв соревнований никак не станет Чжэханю плюсом в репутации. Хотя, какая теперь была разница. Срыв соревнований показался бы пустяком и ничего не стоящей мелочью, по сравнению с тем, куда Цзюнь Чжэханя почти уже завёл своими необдуманными действиями. Вожатый опрометью добрался до нужного здания, пропетлял все запутанные коридоры, и вот вдалеке уже показался знакомый бюст Мао Цзэдуна, что привычно охранял директорский кабинет. Одна надежда… Одна крохотная надежда на спасение у Цзюня всё ещё теплилась в душе. Но и она испарилась, когда он, наконец добравшись до двери, увидел, как эта самая дверь… Захлопнулась прямо перед его носом. Вожатый прислоняется к стене головой и всё-таки даёт волю слезам. Они обжигают собой кожу, точно кусаясь. И от этого плакать становится чуть ли не физически больно: желанного освобождения слёзы не приносят. Они всё горят, горят огнём, и, что самое страшное… Эфемерное пламя в этой тревоге переносится и на руки. Пальцы покалывают, изматывают, чешутся, и Цзюнь просто-напросто не знает, куда их деть, как их успокоить. Из-за двери слышались тихие переговоры директора и Яньлинь. Но то ли из-за стресса, то ли из-за плотности дерева, из которого была изготовлена дверь, вожатый никак не мог разобрать, что именно они говорили. Но он представлял примерно. И точных слов, которые станут им с Чжэханем выстрелами в самые сердца, можно было не знать. Наскоро вытерев лицо платком, на шатающихся ногах Цзюнь выходит из корпуса. Руки всё ещё почёсываются, свербят, и вожатому кажется, что проще было бы их отрубить, чем продолжать ощущать это сумасшествие. — Ой, ну-ка, подойди сюда, сынок, — Цзюнь оборачивается на обращение и видит улыбчивую пожилую женщину в фартуке, — ты-то мне и нужен! Вожатый, а, значит, помогать должен! Пойдём со мной в столовую, поможешь мне организовать чаепитие для победителей соревнования по вэйци… Цзюнь понимает, что отказать в помощи не может, и уже осознаёт, чем такая помощь может закончиться для него самого. Чем-то очень страшным и плачевным. Тем, что он когда-то зарёкся более никогда не совершать. Тем, что он совершать и не хотел, но оно… Оно само вернулось, не спросив и не предоставив выбора. Подсобное помещение столовой маленькое и узкое, скрытое от чужих глаз. Вокруг — тумбочки, полочки, раковины, несколько плит и чайник. Цзюнь расставляет кружки по столам в зале, кладёт рядом салфетки, наполняет плошки конфетами и другими сладостями. Повариха от всей души радуется, что нашла такого прилежного помощника. А вожатый в это время аккуратно разливает кипяток по чашкам. Чайник Цзюнь, к слову, с лёгкостью узнаёт, — какое совпадение, тот же чайник, из которого он наливал чай во время чаепития с Чжэханем и госпожой Чжан. Тот же чайник, держа в руках который, он сказал, что вовек больше не причинит себе боль. Цзюнь возвращается в подсобку и болезненно склоняется над раковиной. Чайник всё ещё горячий, в нём ещё осталось немного кипящей воды. Вожатый сглатывает, а руки точно отзываются на привычные стимулы, точно предвкушают. Жжение пальцев становится невыносимым, а яд, как известно, изгоняется с помощью яда… Вода, что касается кожи, совсем не ощущается горячей: скорее, отрезвляющей. Но жгучая боль никуда не исчезает. Цзюнь закусывает губу и зажмуривает глаза, пытаясь с ней совладать. Кожа на руках загорается алыми, как мак, пятнами, а сердце, кажется, обливается такой же алой кровью от всего происходящего. За дверью слышится оживление. Пионеры-победители, видимо, начинают свою трапезу. Смех и шумные разговоры выводят Цзюня из помутнения, и он наконец ставит чайник на тумбочку рядом с собой. Пустой чайник. Он вылил всё до последней капли. Не успевает вожатый перевести дух, как вдруг дверь отворяется, заставляя его буквально чуть ли не упасть на месте. Цзюнь резко прячет руки в карманы шорт, но не сдерживает страдальческое шипение и даже прикусывает кончик языка. Времени прошло слишком мало, раны не успели остыть и уняться. Руки от соприкосновения с тканью вполне логично отозвались волнами боли. Но, что самое страшное, инстинктивно вожатый вынул красные ладони наружу, подальше от источника раздражения, но… Знал бы он, что самая настоящая боль ещё ожидала впереди: — Цзюнь-Цзюнь! Ты… Небеса, зачем ты? Зачем ты, это… Зачем, любовь моя, зачем… — Чжэхань, так и не произнеся полноценного и осмысленного предложения, наплевал на всю осторожность. Подбежал к Цзюню и крепко сжал его в своих объятиях. Вожатый задохнулся и уткнулся Чжэханю куда-то в район ключицы, пряча лицо. — Покажи, покажи мне руки… Давай обработаем… Пионер сам совершенно точно глотал слёзы, ведь Цзюнь знал, насколько ужасно Чжэханю было видеть то, что он видел. Но Чжэхань держался, не срывался на истерики и лишь нежно обнимал вожатого, стараясь оставаться ему поддержкой в столь трудный момент. — Прости меня, А-Хань, прости… Я должен был сразу рассказать тебе… Я держал всё в себе, а потому… Потому и… — пока Цзюнь говорил, Чжэхань осторожно, не разрывая объятий, завёл вожатого за одну из тумбочек, для пущей безопасности. Конечно, она полностью не скрывала их от чужих взоров на случай того, если кто-то всё-таки решится зайти, но это было хотя бы что-то. — Всё хорошо, Цзюнь-Цзюнь. Всё в прошлом, — Чжэхань успокаивающе гладил любимого по спине, — что произошло? Расскажи мне. Цзюнь тяжело вздохнул и виновато заглянул Чжэханю в глаза: — Я подвёл тебя, А-Хань. Я… Из-за меня… В общем, Яньлинь насмехалась над тобой, пока ты отвечал на вопросы викторины. И я не выдержал. Я признался ей, А-Хань. Признался, что клятва её мне ничего не стоит, и, по сути… Сказал, что люблю тебя. — А она… Что? — на секунду лица пионера коснулось испуганное выражение, но он постарался взять себя в руки. — Она ушла… Пока мы играли в вэйци… Она ушла вместе с директором, А-Хань, — совсем тихо добавил Цзюнь. — Небеса… — всё-таки, невольно вырвалось у Чжэханя. — Это я виноват, А-Хань. Я подверг тебя опасности, — Цзюнь надрывно прошептал Чжэханю в шею, случайно задев носом алый галстук, — поэтому я себя и наказал за всё это… Я пойму, если ты меня возненавидишь! А я… Я всё равно буду продолжать тебя любить, всегда, несмотря ни на что… — Что ты такое говоришь, Цзюнь-Цзюнь? Какая ещё ненависть? Перестань, слышишь? Ты же не сказал ничего ужасного. Ты сказал, что чувствуешь. А они… Чёрт с ними. Будь что будет, Цзюнь-Цзюнь. Плевать мне на всё! Я ведь и сейчас, с соревнований по вэйци, сбежал. Как только ты ушёл, не мог найти себе места от беспокойства. Когда сел за доску с другим игроком, специально камни рассыпал из чаш, чтобы, пока их собирали, я мог под шумок улизнуть. Всё-таки Чжэхань пошёл на срыв игр. Да и в целом, его действия были очень невежливыми, безобразными и даже кощунственными по отношению к вэйци как таковым. Хотя, чего ещё Цзюню стоило ожидать, когда он сам своим непонятным поведением заставил возлюбленного волноваться. — А консерватория? — с горечью в голосе поинтересовался вожатый. — Об этом я сейчас думаю в последнюю очередь, — Чжэхань заботливо провёл пальцами Цзюню по волосам, — я думаю… О твоих руках. Вот что меня тревожит. Что ты снова причинил себе боль. — Прости… — Можно? — пионер красноречиво взглянул на ладони Цзюня и, получив лёгкий кивок, поднёс их к своему лицу. Внимательно осмотрел раны и, не в состоянии сдержаться, оставил на обожжённой коже несколько поцелуев. А Цзюню казалось, что от этих трепетных касаний ожоги и вправду пропадают, заживают, сглаживаются. Сейчас вожатому было легче от нежностей Чжэханя, а раньше… Раньше от таких поцелуев хотелось снова опускать руки в кипяток. — Нужно помазать какой-то мазью или кремом, Цзюнь-Цзюнь. У тебя есть… Или нам идти в медпункт? — У меня в вожатской, А-Хань. — Тогда пойдём. Я помогу тебе нанести лекарство. Тебе наверняка неудобно держать тюбик пораненными руками. На самом деле, Цзюнь ни разу за всё своё пребывание в лагере не приглашал Чжэханя в вожатскую. Да, Чжэхань был у Цзюня в отряде, помогал сидеть с ребятишками, но вот в вожатской, где Цзюнь проводил ночи, где хранились его личные вещи, Чжэхань не был никогда. И почему-то это ощущалось очень волнительно. — Не нужно, А-Хань, я и сам могу… — Цзюнь постарался отказаться. — Возражения не принимаются. Мы вместе идём в вожатскую. Цзюнь вздохнул и, погладив Чжэханя по щеке своими покалывающими от боли пальцами, как-то печально улыбнулся: — Ладно… Пойдём, А-Хань… Пока не пришли по наши головы… Однако, стоило вожатому это сказать, как дверь распахнулась вновь. И два сердца в секунду ухнули куда-то в пятки. Они оба уставились на вошедшего и вскоре осознали, что это была Яньлинь. Злая и насупившаяся, она упирала кулаки в бока и с неприкрытой враждебностью смотрела на Чжэханя и Цзюня. Медленно подошла к ним ближе, уже собираясь что-то сказать, как вдруг осеклась, впившись взглядом в руки вожатого. Зло в её глазах сменилось удивлением: — Цзюнь-Цзюнь… Это что ещё такое? Мы же недавно с тобой разговаривали, у тебя руки были… Без ожогов. Где ты успел? И так сильно! Цзюнь хотел было соврать что-то или бросить, чтобы она вообще не обращала внимания на такую мелочь: ведь скоро им с Чжэханем очень и очень не поздоровится, и лишь по её вине. Но вожатый не успел и слова вымолвить. Чжэхань вдруг схватил его за руку: резко, но осторожно, почти не причинив болевых ощущений: — Я бы сказал, что это, Яньлинь, не твоё дело. Да вот только это не так, — пионер с досадой сплюнул. Яньлинь, кажется, действительно начинала тревожиться и поинтересовалась: — Что… Что ты имеешь в виду, Чжэхань? — Не надо, А-Хань, слышишь? Не стоит это рассказывать… — Цзюнь постарался остановить любимого. — Почему не надо? Если только тебе неприятно, и ты не хочешь, чтобы кто-то об этом знал. Тогда я прямо сейчас замолчу. — Да мне всё равно, в принципе. Можешь рассказать, просто… — Тогда слушай сюда, Яньлинь, — у Цзюня замерло сердце в клокочущем предвкушении: казалось, Чжэхань теперь ничего не боялся, и руки у него были полностью развязаны, как и язык, — помнишь, я тебе говорил… В тот день, когда ты… Нас увидела? Я говорил тебе, что ты ничего не знаешь. И оно так и есть! Ты не знаешь ничего! Через что мы прошли… С Цзюнем вместе. Глаза девушки, расширяясь пока ещё тусклым пониманием, суетливо забегали по комнатушке, и она прикрыла рот дрожащей ладонью. — Я надеялся больше никогда в своей жизни не увидеть эту картину… Что для меня страшнее всего на свете. — То есть… Эти ожоги… — Да, Яньлинь. Совсем и совсем не случайны. Когда что-то делаешь, надо думать не только о себе, но и о других, вот что я тебе скажу. Твои эти клятвы, слежка твоя… Самый настоящий шантаж и угрозы привели к тому, к чему привели! — А-Хань, полегче, слышишь, — Цзюнь дёрнул Чжэханя за ткань рубашки. — Да чего нам теперь бояться, Цзюнь-Цзюнь?! — пионер вскипел, стрельнув в сторону Яньлинь глазами, — пусть хоть поймёт, что наделала! — Я… — в глазах у Яньлинь стояли слёзы, — я не хотела… Я бы никогда не подумала, что… Цзюнь-Цзюнь, тебе правда так тяжело было? Ты так боялся, что я… Расскажу? Что ты… Но разве так бывает? Разве ты можешь своими же руками ранить себя? Цзюнь как-то горько усмехнулся, вспоминая все свои моменты самоистязания. Такое может быть, ещё как может… И лучше бы для Яньлинь было, чтобы её подобное не коснулось никогда. — Раз в твоих глазах это невозможно, хотя перед тобой прямое подтверждение произошедшего, считай, что он сделал это твоими руками! — Чжэхань выдал со всей сочащейся едкостью. Девушку, казалось, поразили эти слова до глубины души. Она дёрнулась, выпрямившись. Закрыла лицо руками и, всё-таки, захлебнувшись, заплакала. — А-Хань, это слишком жестоко, зачем ты… — А разве не так? Ты ведь не хотел этого сам, Цзюнь-Цзюнь. И если бы не всё, что свалилось на нас после того рокового дня, ты бы… Ты бы не сделал этого сейчас. Чжэхань, конечно, был прав, но… Но даже после всего зла, что Яньлинь им причинила, Цзюню было её жаль. — Я не хотела… Не хотела… — девушка продолжала натужно шептать в свои ладони, — но как же так… Ведь не бывает такого… — Не бывает, — Чжэхань, передразнив Яньлинь, решил заставить её полностью осознать всю тяжесть произошедшего, — не бывает так же, как и любви между мной и Цзюнем не бывает, да? Только вот что-то не сходится в твоих представлениях, не находишь? Яньлинь наконец расцепила руки и со всем раскаянием посмотрела на вожатого: — Прости меня, Цзюнь-Цзюнь… Я ведь правда виновата. И, наверное, Чжэхань говорит всё правильно, я многого… Многого просто не знала… Прости, пожалуйста… Только не делай так больше… И Цзюнь на самом деле был готов простить. Ведь он видел это искреннее позднее сожаление, что металось в глазах убитой горем девушки. Да вот только все трое тут же замолкли, когда кто-то ещё вошёл в помещение. За столь мучительным для Яньлинь разговором, что открывал ей глаза и в прямом смысле переворачивал всё её видение на ситуацию, Чжэхань и Цзюнь позабыли о самом главном. О том, что уже нельзя было отменить или как-то повернуть вспять. Да, Яньлинь сейчас сокрушалась, казнилась, маялась, но… Не могла же она сказать, что ей показалось или что она всё просто-напросто придумала? Не в таком вопросе. Такое просто так не выдумать. — А вот и нарушители! Спрятались так, что не найти, — директор казался очень запыхавшимся и по-настоящему озверевшим от злости, — прошу в мой кабинет, пожалуйста. У нас с вами точно есть, о чём поговорить.
