19
2 октября 2022 г., 11:07
***
— Цзюнь-гэ, но мы не хотим спать! — Да, Цзюнь-гэ, не укладывай нас, пожалуйста! — Мы не будем спать сегодня, ура! Гомон детских голосов со всех сторон окружал вожатого, пока вокруг царили самые настоящие хаос и беспорядок: А-Жань лупил А-Яна по голове подушкой, пока тот усиленно от этих ударов отбивался. От их поистине рьяного противостояния вокруг летали перья, пылинки и соринки, что тут же взмывали в воздух и заставляли всех в комнате чихать. Какие-то мальчишки достали откуда-то из своих тумбочек «запрещённые» предметы, которые они обычно старались перед Цзюнем не показывать: среди этих предметов, конечно, были и тюбики с зубной пастой. Ведь они так и просились быть использованными для того, чтобы от души измазать лица своих соотрядников! А-Ин вообще осмелел до такой степени, что начал прыгать на и без того старенькой и побитой временем кровати. Пружины этой самой кровати мерзко скрипели, совсем не сочетаясь со звонким смехом ребёнка, и создавали какие-то неприятные, режущие по ушам звуки. А ещё, Цзюню казалось, что точно такие же пружины закручиваются сейчас где-то у него внутри. Вожатому надо было уложить мальчишек спать. Ему надо было заставить себя принять меры, чтобы хоть как-то остановить весь этот балаган. Но Цзюнь лишь молча сидел, сложа руки, и смотрел стеклянным взглядом куда-то в одну точку. Вожатый не мог ни на чём сосредоточиться, зная, что именно сейчас происходит в кабинете директора. Зная, кого именно там сейчас наказывают. Зная, с кого именно там сейчас спрашивают то, за что должен был отвечать только сам Цзюнь. Почему-то тогда директор повёл за собой только Чжэханя и Яньлинь. На Цзюня же он бросил уставший и недовольный взгляд, процедив, чтобы тот перестал уже шататься по лагерю без дела и бегом вернулся к своему отряду. И как вожатый мог не послушаться руководителя? Пробормотав извинения и обещания того, что он «будет впредь работать усерднее», Цзюнь поплёлся к корпусу своих подопечных. Чжэхань же, ступая вслед за всё ещё красным от злости директором, провожал вожатого переполненными от не вылившихся слёз глазами. Чжэхань хотел скрыть свои переживания от Цзюня и даже выдавил из себя слабую, но искреннюю улыбку, которую тут же послал вожатому. Пионер очень хотел скрыть то, что ему, на самом-то деле, было до ужаса, до чёртиков боязно. Так, что коленки тряслись. Была бы воля Чжэханя, Цзюнь был полностью в этом уверен, он бы для начала обработал вожатому раны, а потом просидел бы рядом до самого утра. Чжэхань бы успокаивал и стирал из памяти Цзюня картинки недавних пыток горячим и таким пугающим пеклом кипятка. Чжэхань бы заменял эти страшные картинки на добрые слова и нежные поцелуи, от которых внутри всё бы стыло, скручивалось в узелок и трепетало в предвкушении большего. Пионер всем своим видом пытался изображать полное безразличие, глупое бесстрашие и даже отвагу, да вот только Чжэханю скрыть свои настоящие чувства от Цзюня было не так-то просто. Цзюню, конечно, хотелось быть с Чжэханем вместе, чтобы принять все нападки вдвоём. Чтобы защитить любимого, в случае, если всё выйдет из-под контроля. В случае, если последствия их общего «нарушения» будут совсем уж жестокими и серьёзными. Но в той ситуации, в какую попали они… Им оставалось только беспрекословно подчиняться тому, что говорил руководитель лагеря: чтобы не усугубить и без того плачевное положение. И Чжэхань это тоже осознавал, а потому, ограничившись лишь той своей выстраданной улыбкой, ничего Цзюню не сказал и удалился вместе с директором и своей соотрядницей. По пути к корпусу пятого отряда Цзюнь столкнулся со своими малышами: время было уже позднее, и они отправлялись на ужин. Вожатый сам поразился тому, сколько времени провёл в подсобке столовой. Казалось, вот только недавно он помогал поварихе с чаепитием… А теперь и до отбоя было недалеко! Лихуа предложила Цзюню присоединиться и вместе с ними пойти в столовую, но аппетита у вожатого так и не было. К тому же, руки были ещё слишком красными, чтобы держать в них приборы у всех на виду, а потому он отказался, соврав, что уже успел перекусить. Пообещал, что пойдёт в отряд и поможет пока подготовить спальные места для малышей. Но где-то на подкорке сознания тут же пробежала трагичная мысль о том, что Чжэхань, скорее всего, не попадёт на ужин. И тогда Цзюнь всё-таки бросил вслед Лихуа просьбу захватить с собой что-нибудь из еды. Пока Цзюнь вытряхивал пыльные одеяла и подушки, у него было много времени, чтобы подумать о произошедшем. И у вожатого были некоторые домыслы по поводу того, почему директор не взял его с собой. Должно быть, Яньлинь, как и планировала, представила всё так, что Чжэхань Цзюня к чему-то насильно принуждал. Пользовался своими «хулиганскими приёмами», чтобы издеваться и унижать, и таким образом заставлял страдать «настоящего комсомольца». Да, директор обнаружил обоих «нарушителей», но передумал брать вожатого с собой в кабинет. Ведь всё-таки Цзюню лучше было не слушать лишний раз детали своего «позора». А потому руководитель вполне резонно решил взять с собой Яньлинь, чтобы та предоставила ещё какие-то показания, ну и Чжэханя, чтобы отправить его в заслуженную опалу. И как вожатый мог справляться с детьми, когда его сердце, казалось, вот-вот разорвётся, превратившись в жалкие обрубки? — Почему же так долго, Небеса… Уже нет сил терпеть. Когда же ты вернёшься, А-Хань… Когда же ты вернёшься… Ко мне? Ох, Небеса, что они там тебе говорят? В чём обвиняют? Цзюнь был уверен в том, что Чжэхань, закончив тяжёлый разговор, первым делом придёт к нему и найдёт способ сказать вожатому хотя бы пару слов. Сам же Цзюнь, как бы ему этого ни хотелось, не мог, наплевав на всё, поджидать Чжэханя у директорской двери. Ведь Цзюню было совершенно чётко сказано: его дело сейчас — сидеть с детьми. А своими импульсивными действиями и неповиновением директору, тем более, после отбоя, Цзюнь мог Чжэханю только навредить. Да, вожатый не мог к Чжэханю подойти, но это не означало, что он не мог о нём думать. В принципе, мысли Цзюня в тот момент занимало только то, каким образом Чжэханя заставляют страдать и почувствовать всю «вину». Оттого вожатый даже не сразу заметил, что в комнате малышей само собой стало тихо. — Так скучно, Цзюнь-гэ, — смурной и удручённый голос А-Жаня вывел Цзюня из тяжёлых дум, — нам казалось, что ночь не спать — это так круто, но ночь ещё даже толком не наступила, а нам уже заняться нечем… — Это точно, А-Жань, — подтвердил А-Ян, — так скучно без Хань-гэ! Он бы нам сейчас рассказал какую-нибудь интересную страшилку! — Он последнее время очень устаёт, ты забыл? — А-Жань с трудом подавил вздох, — ему точно не до страшилок… Можно и не мечтать… И тут Цзюня осенило: они же так и не рассказали малышам страшилку о духах аристократов, что ночами блуждают по «Журавлю»! А ещё вожатый вспомнил, что они с Чжэханем во второй раз так и не попали в беседку: в самое сокровенное для них место… А будет ли у них шанс сделать это завтра? Или им только и останется, как героям их страшного рассказа, являться туда призрачными душами, горькой бедой разлучёнными ещё при жизни? От такой перспективы по всему телу Цзюня дрожанием прошли заряды тревоги, и он поспешил хоть как-то отвлечься: — Ребята, вы правы в том, что Чжэхань сейчас очень занят. Но он тоже по вам скучает, он про вас не забыл. Чжэхань просил меня передать вам одну страшилку, которую он специально для вас и сочинил. Рассказать? Дети, никак не ожидавшие такого счастья, что на них свалилось буквально из ниоткуда, в радости защебетали: — Да! — Конечно, Цзюнь-гэ! — Очень хотим послушать! А-Ян вскочил с кровати и выключил свет, и комната погрузилась в соответствующую случаю темноту. Ребёнок вернулся в свою кровать и вместе со всеми почти до носа натянул одеяло, приготовившись слушать. Цзюнь же в это время взял из вожатской фонарик и направил его свет себе на лицо. Прокашлялся и начал вещать мальчишкам о том, как аристократы, увлёкшись революционными идеями, потеряли всё. О том, как они теперь возвращаются сюда, в «Журавль», чтобы увидеть любимый дом. А также, чтобы наказывать непослушных детей, забирая их с собой в никуда. Вожатый активно жестикулировал, играл интонацией, тоном голоса. Резко поднимал и опускал брови, а потому образы из страшилки буквально оживали перед маленькими слушателями. У мальчиков явно перехватывало дух, и они лежали в своих постелях, боясь шелохнуться или издать лишний звук. Цзюнь, на самом деле, и не думал, что может с таким выражением, так броско и ярко рассказывать страшилки. И даже сам поразился своим способностям. Чжэхань бы, если бы был сейчас здесь, наверняка Цзюня бы похвалил. И Цзюнем бы наверняка… Гордился. — Жуть какая, Цзюнь-гэ… Очень страшно, — А-Жань пробормотал куда-то в одеяло дрожащим голосом, — какая же страшилка… Крутая! Хань-гэ, конечно, столько страшилок хороших знает! Таких никто у нас и не слышал никогда… — А Цзюнь-гэ отлично эти страшилки рассказывает, — неожиданно А-Ян сделал вожатому комплимент, — и почему мы раньше Цзюнь-гэ не просили нам страшилки рассказывать? — Не знаю, А-Ян… А ведь правда… — Потому что вожатые должны свои отряды спать укладывать, а не пугать их! — нравоучительно, но с юмором заметил Цзюнь, — я же ради вас нарушаю правила и рассказываю вам страшилки. А потому, вы теперь просто обязаны вести себя хорошо. Быстро все ложимся спать! Однако, дети его полностью игнорировали, уже загадывая «на будущее»: — В следующий раз, когда в лагерь приедем, пусть Хань-гэ нам страшилки новые сочиняет, а Цзюнь-гэ нам их рассказывать будет… — Вы тут уже за нас решили, что кому делать? А не малы ли ещё командовать? — смеялся вожатый, тут же представив их с Чжэханем «творческий дуэт», — страшилку получили? Получили. А теперь спать, ещё раз говорю! — Ну Цзюнь-гэ… — Никаких пререканий! Или забыли, что вас могут забрать призраки аристократов? Этот аргумент подействовал моментально, и детишки, пожелав своему вожатому спокойной ночи, наконец, улеглись спать. Видимо, пока они лежали в постелях, со всем возможным вниманием слушая Цзюня, уже успели успокоиться после своих шалостей и бега по комнате туда-сюда. Вожатый взаправду поражался «волшебному» действию страшилок Чжэханя: через несколько минут со стороны кроватей уже послышались сопение и ровные вздохи. Поднявшись с низенькой табуретки и на цыпочках обойдя своих подопечных, стараясь их ничем не потревожить, Цзюнь ещё раз точно убедился, что они уснули. Вышел в коридор, тихонько прикрыв за собой дверь. Заглянул в вожатскую, — комната Лихуа была закрыта. Значит, девушка, уложив девчонок, уже спала. А вот Цзюню точно было не до сна. Хоть горн и прозвучал уже довольно давно, от Чжэханя так и не было ни весточки, что заставляло вожатого бредить неутешительными догадками. Что с ним? Почему его не отпускают? Проводят воспитательную беседу? Думают, как бы отправить домой? Как бы исключить из пионерии? Или, быть может… На возлюбленного уже пишут заявление? От последней мысли было особенно страшно, а потому Цзюнь решил освежить голову и выйти на улицу. Он присел на лавочке возле корпуса своего отряда, вдохнул полной грудью терпкий, чистый, сочный ночной воздух уходящего лета. Вжался пальцами в колени со всей силы, резко поднял голову и посмотрел на звёздное небо. Однако, легче от этого не стало, ведь звёзды, столь далёкие и прекрасные в своём лучистом свете, всегда напоминали и будут напоминать Цзюню Чжэханя. Чтобы хоть чем-то занять время до возвращения возлюбленного и постараться хоть немного вытравить мысли о тревоге, Цзюнь принялся считать искорки, сиявшие на полотне ночи. — Двадцать одна, двадцать две… Двадцать… — Цзюнь-Цзюнь! — вожатый резко встрепенулся от оклика, а звёзды, что стояли у него перед глазами, вдруг растворились. Голос звучал негромко и скорее походил на напористый шёпот, что раздавался к Цзюню близко-близко, — это я, Цзюнь-Цзюнь! Прости, что разбудил… Небеса, Цзюнь ведь и не заметил, как задремал! Спросонья вожатый вообще не понимал, что происходит: бездумно коснулся своего лица, что ему в тот момент показалось каким-то непривычно лёгким, и обнаружил, что с глаз куда-то пропали очки. Забегал потерянным взглядом вокруг и усиленно зачесал нос, как вдруг кто-то мягко дотронулся до его руки: — Я снял их с тебя, на ворот рубашки тебе повесил, Цзюнь-Цзюнь. Чтобы не мешали, пока ты так сладко спишь… Наконец к вожатому начало возвращаться адекватное сознание, мысли пробуждались, пугающие образы прошлого вечера восстанавливались в голове. Он резко повернулся к говорящему, схватил его за плечи и чуть было не вскрикнул: — А-Хань, Небеса, какие ещё к чёрту очки! И за что ты извиняешься?! Это я дурак, как я уснуть вообще посмел, когда ты… Когда тебя… Тебе надо было меня сразу же разбудить! Что случилось? Что они тебе сказали? Ты… В порядке? Тебе же ничего не сделали? Прошу, скажи, что ничего… Чжэхань еле слышно хохотнул и тихонечко погладил руки Цзюня на своих плечах: — Всё нормально, Цзюнь-Цзюнь. Всё обошлось. Можешь выдохнуть спокойно. Цзюнь, прислушавшись к столь ценному совету, восстанавливал сбившееся дыхание и пытался осознать смысл сказанного: всё же, он до сих пор не верил, что с Чжэханем всё в порядке. А Чжэхань тем временем заметил: — Так забавно, мы как будто бы поменялись местами. На тебя так не похоже говорить без умолку, Цзюнь-Цзюнь. — Я просто очень… Очень переживал за тебя, А-Хань, — Цзюнь суетно кашлянул, — так… Ты расскажешь мне, что случилось? — Конечно, Цзюнь-Цзюнь, но это очень долгая история. А на улице… Находиться опасно. Я-то, по идее, должен сейчас спать в первом отряде… — Пойдём ко мне в вожатскую, — Цзюнь сам удивился своему предложению. Однако, Чжэхань будто бы только это и хотел услышать: он явно обрадовался, взбодрился, заулыбался от произнесённых возлюбленным слов. Взял Цзюня за обе руки, мельком оглядев их. Приподнялся со скамейки и потянул вожатого за собой: — А ты, Цзюнь-Цзюнь, наверное, так и не обработал себе раны… Опять позабыл о себе, — пионер тяжело вздохнул. — Прости, А-Хань, но я не мог думать ни о чём другом, кроме как… — Я понимаю. И я, как и обещал, сейчас намажу твои руки кремом. Стараясь быть максимально тихими, Цзюнь и Чжэхань пересекли коридор вожатской, и лишь когда дверь за ними захлопнулась, они оба немного отмерли и перестали быть похожими на статуи. Цзюнь бросил взгляд на пионера: тот неожиданно растерял всю свою спесь и, казалось, очень смущался. Одной рукой теребил пальцами края рубашки, а другой — чесал стремительно алеющую кожу щёк. Ведь Чжэхань понимал, где сейчас… Находился. Вожатому тоже вдруг передалось это нездоровое волнение, и он прохрипел: — А-Хань, можешь… Вот, пока можешь на кровать присесть, а я достану мазь из аптечки. Ещё немного помявшись, Чжэхань послушался и аккуратно, почти с благоговейным трепетом, опустился на покрывало. Бессознательно провёл по нему пальцами несколько раз, разглаживая неровные складки, а Цзюня почему-то от этого зрелища бросило в пот. Вожатый поспешил уже достать наконец нужное лекарство и тут же сел рядом с Чжэханем на кровать, протянув пионеру тюбик. Сам же снял очки, болтавшиеся где-то у груди, и спрятал их в футляр. Чжэхань снял крышку с мази и, положив себе на бёдра руки вожатого, начал медленно втирать охлаждающее средство. Оно тут же впитывалось Цзюню в кожу. Но вожатому от всего происходящего почему-то становилось только жарче. Пальцы Чжэханя массировали руки очень плавно и приятно, немного щекотно. Слегка задевая овальный контур ногтей, неожиданно вздувшиеся голубые вены и твёрдые костяшки. И со всеми этими непередаваемыми ощущениями Цзюнь чуть было не забыл о том, что тревожило его так долго: столько спокойствия и умиротворения приносила ему забота со стороны любимого. Но, собравшись, вожатый наконец выдал: — Ну так что произошло, А-Хань? Чжэхань вздохнул и прокашлялся: — Пока мы шли к кабинету директора, Цзюнь-Цзюнь, я думал, что сойду с ума, — тихо начал пионер, осторожно перевернув ладони Цзюня тыльной стороной вверх, — в голове прикидывал, что мне делать, что говорить, как директору объяснить своё… Неподобающее поведение по отношению к тебе. Но так и не придумал ничего. А дело-то оказалось совсем в другом! Чжэхань продолжал свой рассказ, всё так же мягко втирая Цзюню крем куда-то в подушечки пальцев: — Помнишь, Цзюнь-Цзюнь, тот день, когда… Когда я, дурак, захотел в пионербол поиграть? Мы с тобой тогда немного повздорили, и я решил забыться за сигаретами? — Только не говори, А-Хань, что ты снова… — Цзюнь, услышав про сигареты, весь встрепенулся. Склонившись ближе к Чжэханю, невольно принюхался, — вообще не пахнет, директору тебя не в чем уличить было… — Да нет, что ты, не курил я! Я же тебе обещал, что больше не буду! И я держу своё обещание, Цзюнь-Цзюнь. Просто Яньлинь откуда-то узнала про этот тайник, представляешь? Ума не приложу, откуда… Растрепала про него директору, сказав, что я там прячу курево. — И что? Тебя снова наказали, А-Хань? Ведь сигареты — это грубое нарушение правил для пионера! — Ну как… Наказали, конечно, но не всё там так просто, — Чжэхань рассмеялся, закончив наконец с нанесением лекарства. Положил свои ладони поверх ладоней вожатого и стал, поглаживая, загибать Цзюню пальцы. — Смех весь в том, Цзюнь-Цзюнь, что директор устроил проверку и даже завхоза нашего напряг! Всыпал ему по первое число: ведь завхоз, считай, за старым сараем не следит! Сарай-то вскрыли, шуму навели… А там — пусто! Ничего нет, представляешь? Я, честно, знать не знаю, где теперь тайник. Но другие ребята, точно чувствовали, наверное, всё перепрятали. — Вот это да… — Цзюнь поражался тому, сколько всего успело произойти за столь короткий промежуток времени. — Директор, видимо, уличил Яньлинь в обмане, а потому и вызвал её со мною вместе в свой кабинет. Так что, нарушители — это не мы с тобой, Цзюнь-Цзюнь. Нарушители — это я и Яньлинь. Но дальше… Дальше случилось что-то совсем невероятное! Она призналась, что соврала, поскольку мы с ней поругались ранее. Благо, не стала упоминать, из-за чего, — Чжэхань коротко хохотнул и внимательно посмотрел Цзюню в глаза, — ведь если бы упомянула… В общем, она сказала, что на меня возвела напраслину и оклеветала меня. И что тайник она выдумала. — Но ведь он и правда был, тайник-то… Так непривычно слушать о том, что Яньлинь за тебя вступается. — И я о том же, Цзюнь-Цзюнь! Но какой ценой далось нам это её понимание! Тебе пришлось пострадать! — Уже всё в порядке, А-Хань, — Цзюнь кротко и с нежностью улыбнулся, пододвигаясь к пионеру ближе, — уже ничего не болит, да и лекарство помогло. Следы уже не такие яркие, как раньше. Видишь? Скорее розоватые, чем красные. Не волнуйся только, ладно? — Это хорошо… Хорошо, что твоим рукам стало лучше, — кивнув, задумчиво протянул Чжэхань, — но вот не волноваться я не могу, Цзюнь-Цзюнь. — Я понимаю, А-Хань. Прости меня, пожалуйста. Я постараюсь не давать тебе больше… Поводов, — Цзюнь повернулся, желая быстро поцеловать Чжэханя в губы, но в такой позе это было сделать трудновато. А потому поцелуй пришёлся скорее в самый их уголок. Сориентировавшись, пионер тоже повернулся к Цзюню лицом, и теперь вожатому ничего не помешало бы нормально поцеловать возлюбленного, да вот только Чжэхань, легонько чмокнув Цзюня в нос, произнёс: — Это ещё не конец рассказа, Цзюнь-Цзюнь! Директор был вполне удовлетворён тем, что она призналась и раскаялась: всё же, честность — одно из главных качеств пионера. Знаю это теперь благодаря Сяо Чжаню и интеллектуальным играм, — Чжэхань хихикнул, — и, кстати, о них… Мне-то их директор и припомнил! И мой ужасный ответ, и мой разгром во время партии по вэйци… Директор сказал, что я в наказание не буду завтра играть в спектакле! — Что?! Быть такого не может, А-Хань… — Цзюнь, не в силах поверить в услышанное, уставился на любимого во все глаза, — я поговорю с директором завтра, слышишь? Прямо с утра поговорю! Я что-нибудь придумаю, А-Хань, но играть ты будешь! Я же тебе говорил, помнишь, что твой номер — неприкосновенный? Так оно и есть! Для директора, кстати, в том числе! Чжэхань от такой пламенной речи в свою защиту, кажется, весь засветился. Он медленно повёл своими пальцами от ладоней Цзюня выше: по запястью к сгибу локтя. Кожа вожатого покрывалась мурашками от этих прикосновений, и, казалось, все прозрачные волоски на ней точно встали дыбом: — А-Хань… — Цзюнь всё-таки не сдержал тихого вздоха. — Спасибо, конечно, за то, что ты… Готов даже с директором ради меня разбираться, — Чжэхань всё продолжал водить пальцами туда-сюда, взбудораживая этим почти невинным действием Цзюню каждую клеточку, — но ты немного опоздал, Цзюнь-Цзюнь! Яньлинь… Упросила его не лишать меня номера. Аргументировала это тем, что спектакль без моей игры… Мы не потянем. От такой новости Цзюнь даже сумел совладать с так и растущим где-то внутри него возбуждением и на секунду замер в растерянности. — Я сам в шоке, Цзюнь-Цзюнь. Но она, кажется… Так хочет загладить вину? — Наверное… — вожатый немного призадумался, — я поговорю с ней завтра, А-Хань. В любом случае, какими бы ни были её мотивы, я хочу её поблагодарить. Ведь она сделала то, что должен был сделать я. Я должен был быть с тобой в тот момент, А-Хань. — Ой, Цзюнь-Цзюнь, перестань! Мы должны восхвалять Небеса за то, что в тот момент ты как раз-таки со мною не был! Главное, что всё обошлось! — Это правда… Ой! — Цзюнь вдруг спохватился и тут же вырвал свои руки из-под столь нежных ласк, чем заставил Чжэханя нахмуриться и упавшим голосом недовольно что-то промычать, — подожди, А-Хань, я позабыл совсем! У меня же тут для тебя… Пока Цзюнь доставал из тумбочки печенье, принесённое Лихуа из столовой, Чжэхань стал оглядывать обстановку вокруг. — Обалдеть, Цзюнь-Цзюнь! Ты слушаешь Цуй Цзяня? — Чжэхань, открыв рот от удивления, указывал на плакат, что висел у Цзюня над кроватью, — никогда бы не подумал… — А что? Думаешь, мне больше подходит неспешный, порой сладковатый кантопоп, чем суровый «северо-западный ветер»? — Да нет, просто… Удивил ты меня, Цзюнь-Цзюнь! Ну не знаю, там же ещё скрытые смыслы такие в его песнях… Опасные. — Так от этого они и интереснее, эти песни, не находишь, А-Хань? — Цзюнь, вновь присаживаясь рядом с пионером, загадочно ухмыльнулся, — заставляют задуматься, вот. А вообще, мне очень нравится рок. Когда я учился в школе, пару лет назад, ездил в Пекин и был у Цуй Цзяня на выступлении. Он тогда выступал в каком-то ресторане, всё это было довольно камерно. А по телевидению его редко увидишь, сам понимаешь… И то не факт, что увидишь вообще. Правительство с такими песнями, всё же, обходится осторожно. С того выступления я плакат и привёз. Он даже сзади подписанный! — Очень круто, Цзюнь-Цзюнь! — Чжэхань одобрительно закивал, всё ещё рассматривая мужчину, который, закрыв глаза, самозабвенно что-то пел и играл на гитаре, — а ты не боишься, что такой плакат у тебя прямо на стене висит? Цзюнь пожал плечами: — Да нет, не боюсь. Это же моя личная комната. Кто сюда может войти? Лихуа и детишки, только если. А они поймут. Хотя, в день, когда у нас была проверка лагеря, я плакат всё же снял, на всякий случай. Вожатый очень гордился своим постером, что был поистине редким сокровищем. И вообще, Цзюню очень льстило, что Чжэхань заинтересовался его музыкальными увлечениями. — А ты как к року относишься, А-Хань? — Да я… Мало что знаю о нём, на самом деле. Про Цуй Цзяня просто никак нельзя не знать. А так… Я в основном слушаю классическую музыку. Но мне теперь интересно, Цзюнь-Цзюнь. Ведь это… Нравится тебе. Чжэхань всё-таки прекратил рассматривать рок-певца и резко повернулся к Цзюню. От неожиданности вожатый чуть было не выронил печенье из рук. — А это что? — у пионера загорелись глаза. — Из столовки, сегодня давали. Ты не кушал, А-Хань. Это плохо. Поэтому, вот… Чжэхань расплылся в благодарной улыбке и вдохнул запах выпечки: — Неужто с грецкими орехами? Прямо по традициям Цзянси… Мы такие дома часто готовим. И я когда-нибудь для тебя… Испеку тоже. Но пока эти печенья, Цзюнь-Цзюнь. Уверен, ты тоже не ел. Покушай. Цзюнь взял печенье из коробки. Немного откусил, но есть почему-то совсем не хотелось. Ведь мысли снова начали затягивать вожатого в свой нестройный вихрь. Сначала Цзюнь хотел пошутить о том, что Чжэхань, вообще-то, задолжал ему ещё и санбэйцзи, но настроение к шуткам тут же испарилось, когда вожатый задумался об этом самом «когда-нибудь». Завтра их последний день вместе. А Цзюнь никак не мог этого представить, не мог смириться с такой простой, но кручинной мыслью. Он не хотел расставаться, ведь присутствие Чжэханя рядом казалось таким естественным, таким обязательным, таким непреложным и вечным, точно смена дня и ночи, точно вращение планет… Цзюнь в тот момент даже вообразить не мог себя вдалеке от пионера. И уж тем более… Боялся думать о том, что их ждёт в будущем. Но из грустных размышлений Цзюня вывело влажное колкое касание, что прошлось где-то по ладони: вожатый пару раз моргнул и только потом осознал, что случилось. Чжэхань вместо того, чтобы взять себе целое печенье из коробки, куснул уже надкушенное Цзюнем печенье, что тот так и продолжал держать в своих руках. Откусил кусочек, да вот только и пальцы Цзюня прихватил: вожатый ещё ощущал где-то между указательным и безымянным недолговечный, но такой страстный укол острых зубов. И это было совсем не больно, это было… Так чувственно, что потерянное между разговорами желание вновь начало загораться. Цзюнь сглотнул, но постарался перевести всё в шутку: — А-Хань, ты чего? Не кусайся. — Ну ты же меня тогда укусил, — Чжэхань многозначительно опустил взгляд в сторону того места, где когда-то алело «клеймо страсти», и подмигнул, — а я тебя укусил сейчас. Мы квиты. — Ешь давай, — стараясь не думать о том, насколько катастрофически близки губы Чжэханя к его пальцам, пробормотал Цзюнь. — А ведь так есть вкуснее! — ехидно улыбнувшись, Чжэхань продолжил своё дело: ел печенье прямо из рук вожатого. Это зрелище просто пленяло и покоряло Цзюня собой: признаться, было в нём что-то манящее. То, как Чжэхань плавно наклонялся, кусая печенье… Как он то припадал к рукам, то вновь отстранялся от них выше… Совсем не приличные образы против воли вспыхивали в голове вожатого, и это заставляло вспоминать недострой и всё то, что там произошло. Чжэхань тогда тоже проводил языком Цзюню по пальцам… А после, они… Кровь ударила в висках и прилила к лицу, точно медовая сласть разлилась по телу вожатого, и он наконец дал своему желанию волю. Наскоро отряхнув руку от крошек уже съеденного печенья, Цзюнь приблизил к себе лицо всё ещё не успевшего поднять голову Чжэханя и втянул его губы в полноценный поцелуй. От Чжэханя пахло орехами, страстью и чем-то таким своим, таким любимым, что сердце сразу отзывалось и рвалось навстречу. Цзюнь продолжал в беспамятстве исследовать рот Чжэханя языком, поглаживая им мягкие, влажные щёки, задевая им зубы и проникая всё глубже. Вожатый бы и продолжал это делать, не замечая ничего вокруг, если бы не почувствовал, как спина сталкивается с мягкой поверхностью, а куда-то в лопатку упирается подушка: кажется, Чжэхань повалил его на кровать. Сам же пионер расположился сверху, крепко прижался всем телом, мелко дрожа и не разрывая поцелуя. Накрыл ладони Цзюня своими, точно впечатывая их в кровать, и потёрся животом, грудью, ногами. От такого движения вожатого всего точно вывернуло наизнанку, прострелило удовольствием, и сквозь поцелуй он издал еле слышный стон. Цзюнь и так смутно представлял, к чему всё движется, но начал отчётливо это понимать, когда Чжэхань, уже не так сильно стесняясь, сквозь ткань шорт начал оглаживать его где-то снизу. И Цзюнь, как ни странно, в тот момент совсем не ощущал никаких мук совести и даже не пытался скрыть свою реакцию на прикосновения любимого: Чжэхань всё прекрасно видел, Чжэхань всего касался, всё ласкал, пусть пока и не кожа к коже. И вожатый сам себе признавался, что ему хотелось, очень хотелось, чтобы любимые пальцы снова… Снова подарили ему наслаждение, как и тогда. Но, всеми силами обуздав самого себя, Цзюнь всё-таки оторвался от губ Чжэханя и тихо проговорил: — А-Хань, уже ночь, причём, глубокая. Сейчас мы не в недострое, а у меня в вожатской! Небеса, ты представляешь, что случится, если вдруг малыши проснутся и начнут ко мне стучаться, или Лихуа… Нет, А-Хань, тебе срочно нужно в отряд. Пока мы… Пока у нас ещё есть силы не продолжать. Цзюню стоило огромных усилий это произнести: сам он рвался к ласке, да и видел, что Чжэхань тоже был «на взводе». Тот заметно погрустнел, но не спешил убирать руку: лишь переместил её на живот и продолжал гладить: — Я понимаю, Цзюнь-Цзюнь… Но так хочется остаться с тобой. От такой честности вожатый не мог не улыбнуться широко-широко и не вздохнуть: томно, влюблённо и точно безнадёжно. Он поднял руку и прижал голову Чжэханя к своей груди: — Я тоже не хочу тебя отпускать, А-Хань. Вообще-вообще, никогда, представляешь? — Ну так не отпускай, — гнусаво пробормотал Чжэхань, зарываясь носом Цзюню в рубашку. — Если бы это было возможно, душа моя, если бы… — Цзюнь чувствовал, как горло сдавливало саднящим предчувствием скорой разлуки, а на глазах так и норовили выступить горючие слёзы. Невольно вырвалось: — Поверить не могу… — Во что, Цзюнь-Цзюнь? — В то, что завтра наш последний день здесь, а послезавтра… Послезавтра мы разъедемся, — вожатый тяжело вздохнул, — кажется, завтра наконец премьера спектакля, что мы с тобой вместе готовили… Завтра костёр, а потом — самая долгая и весёлая, по чужим рассказам, дискотека за всю смену… Но мне совсем не радостно, А-Хань. Вот вообще. — И мне, Цзюнь-Цзюнь… Как можно веселиться, зная, что меня ждёт расставание с тобой? — Чжэхань подобрался выше и чмокнул вожатого в губы, а потом лукаво посмотрел в самую глубину глаз, — хотя, знаешь, есть у меня одна идея, Цзюнь-Цзюнь, как нам скрасить этот печальный день. Чтобы он нам запомнился приятными впечатлениями. — И как же? — Цзюню было искренне интересно, что такого необычного выдумал его возлюбленный. — Вот смотри. Мы с тобой всегда всё делаем вместе, всегда всем друг с другом делимся… А давай, — Чжэхань даже перешёл на взволнованный шёпот от того, насколько его воспаляла вся эта задумка, — давай завтра удивим друг друга! Приготовим друг другу по сюрпризу. Но все детали — в полнейшем секрете! И ни знака друг другу не подадим! Как тебе такое? — А это… Это любопытно, А-Хань, — Цзюнь не сдержал улыбки, представив, как будет восхищаться тем, что приготовит Чжэхань, — да вот только я… Плоховат в сюрпризах, А-Хань. Сам по себе очень заурядный, да и не люблю, когда что-то идёт не по плану… Да и что это может быть? У меня не такая богатая фантазия, как у тебя. Боюсь, я тебя разочарую. — Ты меня никогда не разочаруешь, Цзюнь-Цзюнь. Прекрати нести чушь, понял меня? — Чжэхань щёлкнул вожатому по носу и наигранно насупился, — давай всё-таки попробуем, а? — Давай, — Цзюнь сдался: всё же, его самого прельщала такая необычная перспектива, что, кажется, должна была привнести в их отношения новые яркие краски, — а когда мы… Будем друг друга удивлять? Нужно решить, днём или вечером, чтобы… Чжэхань от слов Цзюня не смог побороть добрый смешок: — На то это и сюрприз, чтобы не знать, когда он произойдёт, Цзюнь-Цзюнь. — Я понимаю, А-Хань, но в нашей ситуации… Мы не можем себе этого позволить. Боюсь, я могу так расчувствоваться, что не сдержусь и брошусь тебя обнимать прямо на главной площади лагеря. — Ох, это было бы прекрасно, — мечтательно протянул Чжэхань, наконец перемещая руки Цзюню на талию и пытаясь обнять вот так, в лежачем положении, — но ты прав. Даже не знаю, когда нам урвать момент, чтобы уединиться… — А-Хань! — Цзюня вдруг пронзила одна очень важная и такая своевременная мысль, — я знаю, А-Хань! Мы же… Хотели вернуться в нашу беседку. Я так хочу её увидеть перед отъездом! И ты даже, помнится, обещал отвести меня туда вновь. Давай вечером, когда закончится официальная часть костра, когда будет дискотека… Сбежим туда? Чтобы побыть только вдвоём… Чжэхань притянул лицо возлюбленного ближе: — Я тоже хочу туда попасть, Цзюнь-Цзюнь. Хочу снова провести там время… С тобой, — пионер немного призадумался, — ключи от лодки нам так поздно уже не взять, придётся идти вброд. И я даже знаю, как. Это возможно, но… Очень тяжело там идти. Видимо, поэтому нам повезло, и Яньлинь нас тогда не обнаружила: не нашла того места или не решилась идти вперёд. В общем, я тебя проведу, Цзюнь-Цзюнь. Ты согласен? — Конечно, А-Хань! Ты ещё спрашиваешь! — Просто переживаю, что это причинит тебе неудобства, — Чжэхань говорил на полном серьёзе, чем заставлял Цзюня посмеиваться, лишь самую малость, и испытывать умиление от такой заботы. — А-Хань, такие мелочи уж точно мне неважны. За тобой и с тобой — куда угодно. Даже в лес, даже в брод, со всеми вытекающими трудностями, — вожатый выдыхал Чжэханю почти в губы, — доберёмся как-нибудь. Я уверен, всё будет хорошо. Я на всякий случай возьму с собой аптечку, если вдруг мы поцарапаемся где-то, упадём или ещё что. К тому же нам, наверное, нужен будет плед. Ночью холодно, а в беседке — сыро. Я подумаю над тем, что нам понадобится, А-Хань. Буду с рюкзаком. — Тогда договорились, Цзюнь-Цзюнь. Там, в беседке, и покажем друг другу наши сюрпризы, — Чжэхань потянулся за поцелуем, заключив шею Цзюня в кольцо рук. Вожатый на поцелуй ответил: с жадностью, с охотой, с увлечённостью. Но он прекрасно понимал, что на сегодня этот поцелуй прощальный. Им действительно пора было расходиться. Они и так позволили себе гораздо больше, чем следовало. Цзюнь проводил Чжэханя до крыльца здания пятого отряда. До той лавочки, где они и встретились сегодня. Вожатый долго вглядывался в темноту, пока любимая фигура полностью не исчезла в тенях ночи. — Пусть с ним всё будет хорошо, и он вернётся незамеченным, — Цзюнь со всем упорством молил всевозможных богов защитить возлюбленного. Вернувшись в вожатскую, Цзюнь решил сразу же собрать сумку для их завтрашнего похода: кто знает, будет ли на это время в последний день смены! Да и собираться лучше в спокойной обстановке, не вызывая лишних подозрений… Он достал из шкафа походный рюкзак какого-то земляного, бурового цвета: в сердце что-то ёкнуло. С этим же рюкзаком Цзюнь сидел в салоне автобуса, пока ехал в «Журавль». Обнимая этот самый рюкзак, тревожно смотрел в окно на мелькающие пейзажи совсем ему не знакомой и такой для него чуждой провинции Цзянси, где он не был ни разу в своей жизни. Не сказать, что Цзянси и Сычуань находились географически уж слишком далеко друг от друга: уж точно не Ху и Юэ. Однако, для вожатого эта провинция ничего не значила, он о ней не знал практически ничего, и, возможно, именно из-за этого выбор и пал на «Журавль». Новый опыт должен был поспособствовать излечению «болезни». Тогда Цзюнь и представить не мог, насколько родным станет для него это место. Как много он о нём узнает благодаря Чжэханю: о традициях, о блюдах, о природе. И как теперь не будет хотеться отсюда уезжать. Ведь в этой провинции жил Чжэхань. А, значит, в ней Цзюнь и оставил всего себя без остатка. Вожатый упаковал в сумку клетчатый ворсистый плед, мигающий, издающий слабый свет, но всё ещё работающий фонарик, коим сегодня он и придавал «антураж» во время рассказа страшилки. Закинул также средства для оказания первой помощи и плащ. На случай, если Чжэханю вдруг станет холодно. Зардевшись, Цзюнь тут же вспомнил, что в этом плаще он ходил в недострой. Сидя на этом плаще, они с Чжэханем обнимали друг друга. И… И снова мысли о недострое, чёрт их дери! С трудом преодолев застенчивость и думы о том, что то, о чём он думает наперёд, — настоящая стыдоба и ужасный срам, Цзюнь всё-таки положил в рюкзак пару чистых полотенец и бутылку воды. Нет, ну кто знает, чем все эти их посиделки в беседке кончатся? Закончив со сборами и приняв душ, вожатый наконец лёг в постель. Как ни странно, ему казалось, что она всё ещё хранит на себе тепло любимого тела, хоть они с Чжэханем и лежали на покрывале, а не на простынке. День был трудным и изматывающим, да вот только сна у вожатого не было ни в одном глазу: Цзюнь думал лишь о Чжэхане и о том, что их завтра ждёт. И, почему-то, мысли вожатого занимал совсем не спектакль, а именно их заключительное за эту смену свидание. Ночное, романтичное, способствующее единению… Где-то там, вдалеке от лагеря и всей суеты: под кроной ивы, что укрывает собой и их самих, и дорогую им беседку. И радостно было от предвкушения, и горько-горько от осознания того, что, по сути, они идут прощаться. И очень хотелось верить, что не навсегда. Чтобы снова не дать себе впасть в яму разочарования от будущего расставания, Цзюнь вспомнил о предложении Чжэханя, что должно было скрасить их последний день вместе. — Сюрприз… Сюрприз… Что бы мне придумать такого для А-Ханя? — вожатому искренне хотелось удивить возлюбленного. Так, чтобы Чжэхань запомнил подарок Цзюня на всю оставшуюся жизнь. Чтобы с теплом хранил в памяти. Чтобы не забыл, не затерял, не бросил. Цзюнь хотел выдумать что-то такое, что бы никто до этого Чжэханю не делал, не преподносил. Чтобы это было тайной лишь между ними. — Музыка… А-Хань любит музыку, но я в ней совсем ничего не смыслю… Стихи? Не умею я их писать, да и банально это. А-Хань и так достоин всех любовных строк в этом мире, только пустое это… Пустые слова. Всё не то, всё не то! — Цзюнь ворочался, ломая голову и прикидывая различные варианты, пока всё-таки сон не затянул его в свои объятия. Наутро вожатый проснулся всё с той же мыслью: он был прав, говоря Чжэханю, что плох в сюрпризах. Ничего путного так и не лезло в голову, и Цзюнь хотел просто рвать на себе волосы от досады. Неужели придётся останавливаться на какой-то заурядной банальщине? Немного вожатого взбодрила зарядка, ну и, конечно, сияющие радостью малыши поднимали настроение. Они мечтали попасть на вечерний костёр и, видимо, даже не думали о том, что смена-то их в «Журавле» заканчивается. Цзюнь понимал, что их с Чжэханем ждёт загруженный день, с плотным графиком, где так просто не встретиться. Но он очень хотел увидеть Чжэханя хотя бы на завтраке. Однако, этого не случилось: пионера почему-то не было на месте первого отряда, и Цзюнь против воли заволновался. — Где же ты пропадаешь, А-Хань? Что-то случилось? Неужели что-то стряслось из-за его позднего возвращения? Лихуа, сославшись на то, что вчера и так долго присматривала за ребятами, оставила Цзюня с детишками в одиночестве и пошла завтракать с третьим отрядом. Её близкая подруга, кажется, была там вожатой. Но малыши вокруг ели смирно, лишь только безостановочно болтали о скором костре, и Цзюнь не отвлекался на их успокаивание. А потому начинал прикидывать самые жуткие и дурные сценарии касаемо того, куда запропастился Чжэхань. Цзюнь поковырялся ложкой в своей порции рисовой каши, но не выдержал. Наплевав на конспирацию, хотел было подойти к Вэньцянь и спросить причину отсутствия Чжэханя. Но не успел: кто-то положил руку вожатому на плечо: — Цзюнь, привет! — Сяо Чжань приветливо улыбался. — Привет! Как ты после вчерашней викторины? Отошёл? — Цзюнь решил поддержать разговор. — Ой, лучше не напоминай, — Чжань тихо рассмеялся, — я тогда думал, как же хорошо быть вожатым. В этом фарсе можно не участвовать. — Поверь мне, Чжань, лучше подзубрить материал по истории коммунизма и попробовать ответить на какие-то вопросы, чем постоянно следить за малышнёй… — Наверное, ты прав, — Сяо Чжань задумчиво почесал затылок, — я что спросить хотел. Ты не видел Ибо? Странно, что его на завтраке нет. Вроде, у вас сегодня спектакль? Вожатые говорили, что сегодня в течение дня к спектаклю могут взять любого на подмогу. Вот я и подумал, вдруг ты Ибо помогать взял. — Нет, Чжань, честно, не знаю, где он. Не видел. Я пока только завтракаю, а в иероглифе «восемь» у меня нет ещё ни одной черты, — говоря это, Цзюнь сразу подумал о том, что, быть может, Чжэхань и Ибо пропадают где-то вместе? С одной стороны, эта мысль успокаивала Цзюня: значит, Чжэханя не отчитывают за позднее появление. Но, с другой стороны, эта же мысль и приводила вожатого в волнение: Ибо, если не брать в расчёт его способности к инженерии, тоже, как и Чжэхань, не славился хорошей репутацией среди воспитателей в «Журавле». Вполне возможно, их обоих сейчас наказывают за какой-то прокол? — Эх, жаль, а я… — мысль Чжаня оборвалась, когда он увидел неожиданно появившегося в дверях Ибо, — ой, а вот и он! Ван Ибо подошёл к их столу и поздоровался. — Доброго вам утречка, ребята! — Доброго! — отозвался пятый отряд, а Цзюнь легонько кивнул Ван Ибо в приветствии. — Ты что на завтрак опаздываешь, Ибо? — сердито отчитывал друга Чжань, — мы же с тобой договаривались за завтраком обсудить! — Да, я помню, прости. Просто Чжэханю нужно было помочь. А то он, как в танке! Спохватился только в последний день, представляешь! Что мы локацию сменили. Так ладно бы свои вещи брал… У меня спрашивал зачем-то… — пионер вдруг осёкся, посмотрев на Цзюня, и ойкнул: видимо, это была не та информация, которую можно было выдавать вожатым. Но Цзюнь и так всё прекрасно понял: Ибо и Чжэхань ходили к тайнику, что переехал из старого сарая. И что это ещё Чжэханю там понадобилось? Только вчера снова обещался Цзюню не курить! Однако, скрыв возмущённые мысли, касаемо своего порой непутёвого пионера, Цзюнь тихо и размеренно произнёс: — Не волнуйся, Ибо, я не выдам вас и ваш склад «запрещённых» вещей. Тот во все глаза вылупился на Цзюня: — А откуда ты знаешь про… — Чжэхань рассказывал. — Чжэхань рассказывал?! — у Ибо брови полезли на лоб, и он просто не верил своим ушам, — нет, ну он ненормальный, рассказывать об этом вожатым… Я больше с ним в такие афёры — никогда! — Я настолько страшно выгляжу? — невольно усмехнулся Цзюнь. — Да нет, не принимай это на свой счёт, Цзюнь! Это хорошо, что он тебе рассказал, а не кому-то другому. С тобой-то можно договориться, да и ты — свой человек! С Чжэханем вы дружите, не стал бы ты его закладывать… А если бы Чжэхань кому ещё разболтать додумался! Вожатым, ну и вообще… — Не беспокойся, ваш секрет в безопасности. Не думаю, что Чжэхань стал бы рассказывать об этом другим вожатым. А мы с ним… Да просто как-то слово за слово, разговорились о сигаретах, вот он и проговорился. Кстати, а где Чжэхань? Вы же были вместе? — Цзюнь всё ещё продолжал волноваться: хоть Ибо и явился, Чжэханя почему-то так и не было видно. — Понятия не имею, чего он там ещё делает, — раздражённо выплюнул Ван Ибо, — я зол на него, как не в себя! Разбудил меня сегодня ни свет, ни заря ради этого тайника… Вот, мол, срочно нужно туда сходить! Покажи, где он находится теперь! А сейчас сказал, что на завтрак он не придёт, и у него ещё дела. Вроде к завхозу пошёл, но точно не знаю. Пойдём, Чжань, я с вашим отрядом поем. Ван Ибо поторопил Сяо Чжаня за собой. Они бросили Цзюню слова прощания, сели за стол второго отряда и тут же увлеклись каким-то своим разговором, перестав обращать на вожатого внимание. А Цзюнь вдруг задумался: какие это ещё у Чжэханя могут быть дела? И не рассказал ведь ничего! Не предупредил! Но тревогу вдруг сменила смутная догадка, что точно обмазала грудь тёплым вязким ощущением где-то изнутри: — А-Хань же сказал, чтобы мы не делились ничем, не намекали друг другу о сюрпризах… Неужели, это он для меня что-то готовит? Небеса, даже от одной мысли об этом уже так приятно… — хотелось пофантазировать о том, что бы это могло быть, да вот только всполошённые огоньки паники опять накрыли собой Цзюня: пока Чжэхань что-то вовсю организовывает, у вожатого и нормальной идеи сюрприза для возлюбленного нет! С этим срочно нужно было что-то делать. Но, взглянув мельком на стол первого отряда, что уже выходил из столовой, Цзюнь вдруг понял: помимо их с Чжэханем уговора, у него есть ещё одно нерешённое дело. — Вы доели? — рядом с ними наконец объявилась Лихуа, — наверное, малышам нужно повторить некоторые строки к спектаклю, да, Цзюнь? — Хуа-цзе, мы всё помним! Можно мы сейчас лучше во что-нибудь поиграем? — забросил удочку А-Жань. — Пожалуйста! — девчонки его поддержали. — Цзюнь-гэ, мы же всё знаем, правда? Разреши нам поиграть! — А-Ян решил подтвердить высказывание А-Жаня. — Нет уж, — Цзюнь помотал головой и чуть заметно улыбнулся, глядя на ребятишек, — чтобы хорошо выступить, нужно обязательно прогнать пару сцен. А то, вдруг, вас на костёр не возьмут, если плохо сыграете? И заставят спать? От такой перспективы малыши содрогнулись и уже были готовы идти за своим худруком репетировать сей же час. — Лихуа, будь добра, отведи отряд в кинозал, пожалуйста. Мне тут нужно кое с кем из старших переговорить о спектакле. Совожатая повиновалась: всё же, сегодня всё крутилось вокруг столь долгожданной постановки, и вскоре они вместе с малышами скрылись из виду. Цзюнь же подорвался с места и ринулся к выходу, где уже строился первый отряд. Выловил из толпы Яньлинь и аккуратно коснулся её руки. Она обернулась, и Цзюнь вмиг почему-то почувствовал себя очень неуютно. Он опустил взгляд в пол: после всего, что она видела, после обожжённых рук, после слёз… После всего, что было между ними тремя… Хоть что-то произнести вожатому было сложно, но он всё-таки тихо выдавил: — Яньлинь, можно с тобой поговорить? Девушка, кажется, вполне разделяла состояние Цзюня: она вся покраснела, и кожа на её бледном миловидном лице пошла пятнами. И если раньше это было смущение от её чувств к вожатому, предвкушение от того, что они остались наедине, то теперь Цзюнь ощущал, что дело было в чём-то другом. — Да, конечно… Да, Цзюнь-Цзюнь, пойдём. Как бы иронично это ни было, но оказались они именно в том месте, где Яньлинь и увидела их с Чжэханем поцелуй: за зданием столовой. Цзюнь искренне хотел верить, что, раз в этом месте началось их недопонимание, то в этом месте оно и закончится. Яньлинь мало того, что участвовала в спектакле, так ещё и была хорошей девушкой. Не хотелось прощаться с ней на печальной ноте. — Яньлинь, — вожатый прочистил горло, — я… Просто хотел тебя поблагодарить. Спасибо тебе, что… Не выдала наш с А-Ханем секрет. И что вчера отстояла его фортепианный номер… Спасибо. Я правда не знаю, что ещё сказать, но… Но это я говорю тебе от всей души. Девушка горько улыбнулась и еле слышно вздохнула: — А он уже тебе успел всё растрепать, да? Так и поняла, что он к тебе побежал вчера после взбучки у директора. Но не за что меня благодарить, Цзюнь-Цзюнь. Я ведь… Я правда хотела рассказать. Не буду врать. Я очень была зла… На тебя, на него. На вас обоих. Я уже и к директору подошла, сказала, что, мол, должна вам поведать нечто ужасное. Вопиющее нарушение, и его можно обсудить только в вашем кабинете. Уже воздуха в грудь набрала, да вот только… Испугалась. Сама не знаю, чего. Наверное, всё же, испугалась за себя. А как на меня посмотрят, если я… Расскажу такое? Цзюня такая мысль по-настоящему удивила: а ведь правда, они с Чжэханем до безумия боялись друг за друга и даже не подумали о том, что, мягко говоря, такой рассказ из уст девушки, добросовестной и примерной пионерки, прозвучит, как минимум, странно, и явно не сделает ей «доброе имя». — Но я ведь уже сказала, что собираюсь рассказать нечто из ряда вон выходящее. Вот и вспомнила про тот тайник, да и сболтнула: подумала, что одной сетью и рыбу, и креветки поймаю. Отомщу Чжэханю, его накажут. Ну и директору хоть что-то выдам. Так что, не сказать, что я была искренна, Цзюнь-Цзюнь. Вожатый сглотнул и почувствовал, как где-то внутри горчинкой разливается удушение. Несмотря на негативное отношение Яньлинь к нему и Чжэханю, почему-то Цзюню хотелось верить, что она… Помогла вчера от чистого сердца и с добрыми намерениями. — А откуда про тайник знаю… — девушка призадумалась, — проследила в день соревнований по пионерболу за этим твоим… Другом. Когда он курить ходил. Не знаю, я хотела быть ближе к тебе, и, видимо, это было каким-то внутренним предчувствием: в какой-то момент я начала следить и за Чжэханем, хоть и не могла себе объяснить, почему. Пока вы мне сами глаза не раскрыли. Прямо на этом месте. — Яньлинь… — Я всё ещё вас не понимаю, — девушка вдруг прервала Цзюня, и голос её сорвался, — но после того, что я увидела вчера… Я осознала, что была неправа. Я долго вчера думала обо всём этом перед сном. Прекрасно зная, что Чжэхань в тот момент был с тобой. И прекрасно понимая, чем вы там с ним наедине занимались. Думала и никак не могла уснуть. Размышляла о том, почему так, почему… Насколько это правильно? Насколько это… Нормально? Но раз тебе с ним хорошо и спокойно, раз… Когда ты с ним, ты не делаешь того, что случилось, когда вмешалась я… То, наверное, так и должно быть? Почему-то Цзюнь, услышав это, не мог ни слова вымолвить: лишь почувствовал, как из глаз предательски полились слёзы облегчения. Это были первые слова, пусть и неполного, но принятия, что он услышал в своей жизни от кого-то, кроме Чжэханя. — Спасибо, Яньлинь. Спасибо, — на что-то ещё у вожатого не хватало ни сил, ни мыслей. — Прости меня, что я довела тебя до такого срыва. Что измучила до такого… Ужасного состояния. Поэтому, вчера после того, как мы с вами встретились в подсобке столовой… Я и хотела загладить вину. Сказала, что историю про тайник я сочинила. Выгородила Чжэханя перед лицом директора, когда ему всыпали за срыв соревнований по вэйци и за бездарные ответы на викторине. Сама когда-то хотела у Чжэханя забрать этот фортепианный номер… И сама же его отстояла. Вот умора, правда? — Спасибо тебе, спасибо… — вожатый продолжал бездумно благодарить девушку и безуспешно справляться с каплями слёз, что застилали ему очки. — Выгородила и спасла… Потому что знала, что ты очень хочешь посмотреть, как он играет. Я сделала это в первую очередь для тебя, Цзюнь-Цзюнь. Своими руками я… Оставила ожоги на твоей коже. И своими же руками я уберегла от беды нечто для тебя дорогое. Надеюсь, ты больше на меня не злишься. — Я и не злился, Яньлинь. Я… — красноречивость и дар ораторского искусства подводили Цзюня, а потому он, не выдержав, просто широко улыбнулся девушке сквозь слёзы и тихо произнёс, — Яньлинь, а давай… Все обиды, обманы… Давай оставим всё это в прошлом? Она еле заметно кивнула: — Давай, Цзюнь-Цзюнь. Давай попробуем, — девушка подняла на вожатого блестящие от влаги глаза: Цзюнь и не заметил, когда Яньлинь тоже заплакала, — честно, я думала, что не смогу перебороть свои чувства к тебе, но… После всего, что я узнала, что-то во мне поменялось. Ведь лишь увидев вас здесь в тот день, я… Я уже начала в глубине души понимать, что у меня просто нет шанса на взаимность. Но отрицала для себя это, и всё. Пыталась как-то это исправить: выдумала легенды о плохом на тебя влиянии со стороны Чжэханя, откровенно приставала к тебе… Обидными словами вас обзывала, чтобы разозлить, клятвы вам сочинила, чтобы разлучить. Да вот только, видимо, бессмысленные то были попытки. А вылились они в страшные последствия. — Это уже неважно, Яньлинь. Не кори себя, — вожатый слегка коснулся её плеча, — ты очень понимающая и симпатичная девушка. Ты обязательно встретишь того человека, с которым ты будешь счастливой. Яньлинь усмехнулась: но уже по-доброму, по-дружески: — Уж надеюсь, Цзюнь-Цзюнь! Надо было мне сдаться вместе со всеми, но нет, я же настырная! За тобой всю смену пробегала! Вместо того, чтобы на других ребят внимание обратить. Тьфу! — она вдруг заливисто рассмеялась, и Цзюнь невольно поддался её смеху и тоже захохотал в ответ. — Но, знаешь, я не жалею, Цзюнь-Цзюнь… Мне кажется, эта история меня многому научила. И открыла глаза на что-то важное. Что-то, что вряд ли бы я узнала… Как-то по-другому. Что вряд ли бы мне кто-то рассказал или пояснил. Вожатый снова подарил девушке улыбку: — Значит, мы расстаёмся друзьями? — А как же! — Яньлинь вдруг деловито подхватила Цзюня под локоть, — но подожди ещё расставаться, Цзюнь-Цзюнь! Наверное, сейчас у малышей прогон? Пойдём, помогу тебе с аккомпанементом! Куда мне до твоего драгоценного Чжэханя, конечно, но уж прими мою скромную помощь. — Небеса, Яньлинь, не говори больше никогда ничего подобного, умоляю, — Цзюнь до жути смутился. — А что? Доброе лекарство горько во рту? — она хитро улыбнулась. — Пошли уже, малыши заждались! — Цзюнь повёл девушку за собой и не отпустил её руку, которой она его придерживала. А на душе у вожатого, почему-то, было так легко и свободно. Ведь, кажется, он нашёл себе друга в том человеке, дружбу которого сыскать он надеялся меньше всего.
