20
9 октября 2022 г., 17:55
***
У Цзюня получилось встретиться с Чжэханем только во время обеда. Пионер был весь красный и запыхавшийся, но, в то же время, казался очень счастливым. Он ярко улыбался, и его столь притягательная и ясная улыбка манила вожатого к себе. Цзюню очень хотелось подойти и поговорить с возлюбленным: всё-таки, с прошлой ночи они не виделись! Однако, он сумел сдержаться и решил Чжэханя от трапезы не отрывать. Ведь, казалось, пионер явно проголодался и ел чуть ли не со зверским аппетитом. После еды отряды начали строиться, собираясь на действительно знаковое событие смены. А именно, на столь ожидаемый всеми спектакль. Все болтали друг с другом, строили догадки о сюжете, рассказывали о репетициях, в которых участвовали или лишь видели мельком. Кто-то договаривался о том, как бы слинять со своего законного места и сесть с друзьями из других отрядов. Цзюню, как режиссёру, было, конечно, приятно такое внимание. Но, с другой стороны, оно же и придавало ещё большей ответственности. Тем не менее, вожатый верил, что они со всем справятся: на прогоне проблемных сцен малыши показали себя наилучшим образом. Декорации также были в порядке, и зал был полностью готов встречать гостей. К тому же, Яньлинь дала Цзюню пару поистине ценных советов: предложила пригласить Ван Ибо, чтобы тот помогал со светом, и пометила маленькими крестиками некоторые места на сцене. Эти маркеры должны были помочь малышам построиться в ровный ряд. Ведь порой, без помощи вожатых, у них это выходило плоховато. Пока зал заполнялся зрителями: отдыхающими разных возрастов, вожатыми, воспитателями и, конечно, руководством, Цзюнь решил зайти за сцену, чтобы поддержать выступающих. Всё же, сам он во время спектакля никак не сможет присутствовать здесь, с ними. Ему уже было выделено место в первом ряду, рядом с директором: — Вот и настало время нашего выступления, ребята! Не волнуйтесь, ведь все вы готовы и знаете, что вам делать! Мы много репетировали, и вы обязательно со всем справитесь! — Цзюнь изо всех сил подключал свои лидерские качества, чтобы успокоить и воодушевить юных артистов. Все захлопали и начали неуклюже и судорожно обниматься: вожатый невольно растрогался от того, насколько их команда сплотилась за это время. Сяомин, ответственная за внешний вид актёров, всё ещё наряжая кого-то, обеспокоенно завизжала, чтобы «перестали мять одежду и смазывать грим», а А-Жань вдруг схватил Цзюня за ногу: — Цзюнь-гэ, не уходи! Побудь с нами за сценой! Страшно! — ребёнок хныкал, а хватка его на ноге вожатого стала мёртвой. — Да, Цзюнь-гэ, побудь с нами лучше, — вторил другу А-Ян и тоже решил перекрыть Цзюню все пути отступления: схватился своей ладошкой ему за палец на руке. — Я не могу, ребята, — вожатый потрепал их по головам, — там меня ждёт директор, понимаете? Зато я посмотрю на ваше выступление из зрительного зала, а потому буду всё хорошо видеть! Я буду сидеть на первом ряду, совсем не далеко от вас. — Да, «Лэй Фэн», соберись давай! — вдруг воскликнула А-Сян, отрывая А-Жаня от Цзюня, — покажем Цзюнь-гэ, что мы не маленькие! Покажем, на что способен пятый отряд! А-Лин же в то время поспешила увести от вожатого А-Яна. А-Жань шмыгнул и уверенно кивнул: — Ты права, А-Сян, у нас всё получится! Цзюнь хотел было похвалить девочек за смелость и за прекрасный настрой, но все слова застряли у него где-то в горле, когда наконец откуда-то из-за вешалок вышел Чжэхань. Небеса, Цзюню так нравилось, как на возлюбленном сидел официальный костюм: он придавал Чжэханю серьёзности, осанистости, тонкости и даже какой-то холодной неприступности, к которой почему-то прямо-таки хотелось прикоснуться. В этот раз привычный образ был модифицирован, а потому ещё больше поразил вожатого. Вместо алого пионерского галстука, чёрным пятном на белой рубашке красовался галстук обычный, с зажимом. В кармашке на пиджаке — треугольничек кристально белоснежной ткани. А ещё, Чжэхань сегодня как-то по-особому уложил волосы: они казались убранными, приглаженными, ровными. Кудри и завитушки, как это обычно бывало, не топорщились в разные стороны. И эта причёска довершала неотразимый, Цзюнь бы не побоялся этого слова, вид Чжэханя. Кадык у вожатого нервно дёрнулся, но ему нельзя было показывать своё смятение, а потому он поскорее отвёл глаза, желая сказать актёрам в напутствие что-то ещё. Однако, Чжэхань, кажется, прекрасно понимал, насколько сейчас обаятельно и влекуще выглядел в глазах Цзюня, а потому решил воспользоваться положением и снова привлечь внимание любимого к себе: — Жарко здесь, до ужаса, — Чжэхань немного поправил галстук, точно его ослабляя, слегка провёл пальцами по волосам и, как Цзюню показалось… Бросил ему игривый, даже призывный взгляд? — Что же ты творишь, А-Хань, Небеса… — Цзюнь молился, чтобы щёки не порозовели от прилившей к ним крови, — ты прекрасно… Нет, ты просто сногсшибательно выглядишь, но не могу же я сейчас тебе об этом сказать… Лучше не смотреть, да… Не смотреть! Цзюнь отводит взгляд прочь от злосчастной рубашки, но, кажется, делает себе только хуже: теперь он смотрит на стройные, но крепкие ноги, что обтягивают узкие чёрные брюки, и, наверное, впервые замечает, что… У Чжэханя очень ладные бёдра и очень упругие, подтянутые ягодицы. Титаническими усилиями заставив себя успокоиться и не думать в том же направлении, вожатый наконец проговорил: — В общем, всем удачи. Я в вас верю! Пока меня нет… — он сглотнул, не глядя на Чжэханя, пока тот всё так же с хитрецой улыбался вожатому, — во всём советуйтесь с Чжэханем. Он за главного. И с Яньлинь. Она тоже может помочь. Пионеру, кажется, не понравилось последнее замечание, и он еле сдержался, чтобы не вздохнуть от безнадёжности: Чжэхань был не в восторге от вынужденного сотрудничества с девушкой. Однако, Цзюнь хотел, чтобы и у Чжэханя был шанс помириться с Яньлинь. И вот, наконец, настал момент истины: занавес поднялся, откуда-то сверху, благодаря Ван Ибо, засияли прожекторы, и зал захлопал в приветствии актёров. Однако, все зрители тут же смолкли, стоило им увидеть ужасы, что разворачивались в жизни Лэй Фэна, пусть и ненастоящего. Смерть и крики, потеря близких. Тяжёлая жизнь в народно-освободительной армии, но такая бесценная поддержка от солдат, что в тот момент заменяли ему семью… А-Жань, несмотря на своё волнение, играл, как обычно, отменно, полностью вживаясь в образ Лэй Фэна и пропуская его через себя. Директор даже тихо похвалил ребёнка: — С главной ролью вы, без сомнения, не прогадали, господин Гун. Цзюнь благодарно улыбнулся и слегка кивнул, но всё равно не мог отделаться от мысли, что зря они не дали Чжэханю сыграть роль японского оккупанта. Возможно, вожатого немного удручала неестественная игра нового актёра, но, скорее всего, дело было в том, что он никак не мог дождаться момента, когда возлюбленный выйдет на сцену. А-Жань и другие дети-актёры перестроились, переместившись куда-то вбок сцены, и устремили свои взгляды вдаль, точно в «светлое будущее»: — Позади. Всё позади, друзья мои… — задумчиво протянул А-Жань, — но впереди у нас ещё много работы. Мы должны вернуть всё на круги своя. Восстановить то, что было потеряно в ужасах войны. Вместе. И тут Ван Ибо полностью гасит свет. Зал погружается во мрак: вокруг слышатся вздохи и шепотки, полные непонимания. Где-то на заднем плане Мэйли начинает проговаривать свой текст, посвящённый «Игре теней». Цзюнь же чувствует, как руки потеют, а спину простреливает мелкая дрожь: он понимает, что сейчас Чжэхань будет играть своё произведение. Приятное предвкушение смешивается с волнением за любимого, и вожатый со всей силы хватается за ручки кресла. Даже позабыв о директоре, немного подаётся вперёд, к сцене. Выпрямляет спину и жадно впивается глазами в темноту. Он не отведёт взгляда и в этот раз. Он всегда будет рядом. Прожектор наконец вспыхивает, и луч света направляется прямиком на сидящего за инструментом Чжэханя. Зал удивлённо ахает: это был совершенно точно неожиданный ход. Цзюнь напрягает взгляд чуть ли не до лопнувших капилляров и видит каждую мелочь, происходящую на сцене: как Чжэхань сглатывает, как его руки немного потряхивает, и как по его шее стекает маленькая капелька пота. Чжэхань наконец бросает взгляд на вожатого и устанавливает с ним зрительный контакт, пусть и совсем на короткое время. И лишь убедившись в присутствии и интересе Цзюня, начинает играть. В зале царит полная тишина: слышны лишь переливы мелодии. Настолько мощной, настолько впечатляющей, настолько необузданной, что она проникает в каждый уголок кинозала. Она завораживает и заставляет сердца всех трепетать и отзываться. Но Цзюню почему-то в тот момент казалось, что они с Чжэханем в кинозале находятся одни. Как это было в тот день, когда вожатый впервые услышал «Игру теней» в исполнении любимого. Музыка вдруг затихает, и Цзюнь искренне этому удивляется: он, кажется, даже забыл, что ему, вообще-то, нужно моргать и дышать. Для вожатого мелодия пролетела лёгким дуновением ветра и, казалось, длилась всего пару мгновений. Но факт оставался фактом: зал разрывался бурными аплодисментами, некоторые зрители даже повставали со своих мест. А Чжэхань вышел из-за инструмента и, приложив руку к груди, склонился перед аудиторией в поклоне. Из укладки пионера всё-таки выпало несколько непослушных прядей, и Цзюню тут же захотелось мягко и бережно убрать их Чжэханю за ухо. — Какой же ты молодец… А-Хань, ты просто изумительный, просто несравненный… — в голове у Цзюня витали лишь возвышенные, но столь честные комплименты в сторону Чжэханя. Директор рядом одобрительно промычал: — Чудесно, чудесно… Какой номер, прямо-таки профессиональный! А я ещё хотел его убрать… Хорошо, что Яньлинь меня отговорила. Но Чжэхань, конечно, вчера просто вывел меня из себя, — руководитель вдруг осёкся, заметив, что Цзюнь ничего не отвечает: всё так же смотрит на сцену, провожая Чжэханя глазами, — а вы недовольны, господин Гун? — А? — вожатый тут же встрепенулся и вернулся в реальность, — почему вы так решили, господин директор? Я… Очень доволен! — Да вы просто даже не похлопали своему помощнику. И правда: Цзюнь только тогда осознал, что так и продолжал сжимать несчастные ручки кресла. Но он был уверен, что Чжэхань и так всё понял. Ведь между ними… Было что-то большее, чем обычные аплодисменты. Свет вновь заиграл обычными красками, но, кажется, зрители всё ещё были под впечатлением от фортепианной игры. Что-то магическое, музыкальное, причудливое всё ещё витало в воздухе. И это что-то придавало особый шарм последующей сцене: — На выжженных землях мы посадим цветы! — провозгласил А-Жань и махнул рукой А-Лин и А-Сян, что вдвоём держали в руках плетёную корзинку, в которую были навалены разноцветные искусственные растения, — чтобы они оживили обедневшую землю! Так же, как и мы, поможем всем, кто попал в беду! Кто остался один, кто потерял семью, кто потерял дом… Девочки начали раскидывать бутафорные раскрывшиеся бутоны в разные стороны, и вскоре пол сцены запестрел всеми цветами радуги. Цзюнь разглядывал разномастные лепестки, пока ему в голову не ворвалась одна мысль, от которой вожатого точно огненной волной обдало: у Цзюня еле хватило сил, чтобы не воскликнуть от осознания! Цветы! Цветы для Чжэханя! Вожатый совсем позабыл про это, со всеми перипетиями и трудностями, с которыми им пришлось столкнуться! Но вот он… Тот самый великолепно подходящий подарок! — Это он… Идеально, просто идеально! — Цзюнь, казалось, вот-вот подорвётся, задохнётся и расплачется от радости и от гениальности своей идеи. Чжэхань запомнит этот день, как день своего возвращения на сцену после столь долгого и болезненного перерыва. И запомнит знак внимания от своего самого главного слушателя. Почему-то Цзюнь был уверен, что никто Чжэханю до этого не дарил цветы после выступлений. В любом случае, точно не с тем посылом, с которым собирался это сделать вожатый. А когда возлюбленный получит подарок, какое выражение Цзюнь прочитает в любимых карих глазах? Что Чжэхань сделает? Поблагодарит, улыбнётся, обнимет… Поцелует? От последней мысли дышать стало совсем тяжело. Вожатому сразу же вспомнились сегодняшние дерзкие, если не наглые заигрывания, прямо за сценой. Да ещё и этот феерический образ, что так и не давал покоя… Цзюнь действительно считал, что лишается рассудка, ведь он думал об этом всём, сидя в соседнем с директором кресле, когда вокруг было столько людей, а спектакль шёл полным ходом… Вожатый тут же постарался вернуть себе ясность мысли и трезво подумать о том, как ему всё-таки получить заветные цветы. Видимо, для этого так или иначе придётся пойти на «диверсию». И у Цзюня уже созрел вполне себе стройный план по её исполнению: необходимо было после окончания спектакля как-то попасть за сцену, выбрать что-то из той самой корзинки с искусственными цветами и… Аккуратно и незаметно умыкнуть лагерное имущество. — Кража и вредительство, вот уж… До чего докатился «настоящий комсомолец», — невольно усмехнулся про себя Цзюнь. С щемящим нетерпением на душе он всё-таки дождался окончания спектакля: Лэй Фэн помог народу, поездил по стране, послужил в партии и встретил гибель в столь раннем возрасте из-за несчастного случая. Голос Мэйли, читавший посмертные благодарности герою, потерялся в аплодисментах и восхищённых восклицаниях зрителей. Со стороны особо активных, эти восклицания даже переходили в крики и рёв, но директор не обращал внимания на «неподобающее пионерам поведение». Стоял рядом с Цзюнем и был невероятно рад: почёсывал свою щетину, по привычке, и улыбался: — Вы отлично справились, господин Гун! Это — одна из лучших постановок в «Журавле» за всё время его существования! У вас талант, господин Гун! Может, вы ошиблись, выбрав дипломатию? И вас ждёт режиссёрское кресло? — Благодарю вас, господин директор, за такую высокую оценку моей работы. Но, думаю, это точно не для меня. Творчество — дело сложное, — Цзюнь даже не предполагал, что руководителю может так сильно понравиться их спектакль. Вот уж точно, премьера удалась! Однако, вожатый был уверен: если бы не его любимый помощник, этот спектакль определённо был бы серым, унылым и провальным. — Сейчас отряды готовятся пойти на ужин, господин Гун. Вам же ещё нужно разобрать декорации. Разберётесь здесь сами? — Да, конечно, пусть все идут на ужин! А я разберусь! — Цзюнь еле смог сдержать дрожь в голосе, ведь это был отличный шанс остаться с декорациями «наедине». — Это хорошо! — директор бодро кивнул, — у вожатых будет время подготовить свои отряды к костру. Но сначала… Давайте сделаем фото вашей команды на память! Недавно к нам завезли новое оборудование! Фотоаппарат-полароид! Попробуем его прямо сейчас. Зовите ребят, господин Гун! — Что вы, наверное, не стоит… — Цзюнь даже смутился от такого предложения. — Стоит-стоит. Вы хорошо постарались! Вскоре они всем своим разномастным коллективом оказались на сцене: малышей усадили на принесённую из-за сцены скамейку, а ребят постарше поставили сзади. — Ну же, подойдите друг к другу поближе! Покучнее, ребята! — руководил из-за кресел директор, пока со всей бережностью держал лагерное «техническое сокровище». Все послушались: вокруг почувствовалось оживление. Малыши на скамейке, кажется, положили друг другу руки на плечи, а Цзюнь вдруг ощутил, как кто-то пихает его куда-то вбок. Вожатый обернулся и увидел, что Чжэхань встал рядом с ним и тут же прижался сильнее. — Простите, — бормотал пионер в ответ на возмущения всех, кого потревожил своим неожиданным перемещением, — простите… — Чего тебе на месте не стоится, Чжэхань? — рявкнул директор, — а если бы я сфотографировал?! Ты бы испортил всё фото! А оно у вас будет только одно! Материал на полароид дорогой, между прочим! Ещё раз дёрнешься, — фотографироваться не будешь! Однако, вся эта ругань прошла мимо сознания Цзюня: ведь Чжэхань был так близко и прерывисто выдыхал вожатому куда-то в шею. За скамейкой и за кучей людей, что стояли вплотную друг к другу, этого было не видно, да и, в любом случае, можно было бы списать на простую случайность, но… Но Цзюнь знал, что это была не она: Чжэхань слегка коснулся его пальцев, ухватывая их за самые кончики. Вспышка фотоаппарата ослепила команду, и вот наконец столь желанное фото явило себя миру. Все тут же бросились смотреть на результат. Малыши восхищались самой настоящей «магией»: только сфотографировались, а уже можно посмотреть, чудеса, и только! А девочки, вроде Мэйли и Яньлинь, сокрушались, что получились на фото «просто ужасно». Цзюнь же с замиранием в сердце смотрел лишь на одно место на снимке, в самом центре. Смотрел туда, где стояли главный режиссёр спектакля и его помощник. Цзюнь смотрел и совершенно точно знал, что, пусть этого и не видно на изображении, но они касаются друг друга в нежном порыве. Чжэхань с немного небрежным видом: рубашка помялась, причёска расстроилась, а галстук — на боку, демонстрирует свои обворожительные ямочки. Сам же Цзюнь выглядит слишком серьёзно: с прямой спиной, но без улыбки как-то грозно смотрит в камеру. Вожатый хохотнул про себя: пытался скрыть свою радость от того, что Чжэхань встал рядом, а теперь на фото выглядит, как злющий старый дед. Вот кто получился ужасно! Он, Цзюнь, и уж точно не девчонки, что выглядели очень свежими, весёлыми и окрылёнными. — Что же, вот ваше фото! — директор протянул вожатому снимок, — все сегодня отличились! Вы — просто молодцы! Переодевайтесь, а потом слушайте команды своего худрука. Кто-то поможет с уборкой зала и реквизита, а кто-то — прямиком к своим отрядам. Вас ждёт ужин. На этом руководитель удалился, и, собственно, встал вопрос, что теперь делать с изображением «театралов». Оно же существовало в единственном экземпляре! И как теперь разделить его поровну, на каждого, «по-коммунистически»? Очевидно, никак. Но каково было удивление Цзюня, когда с подачи малышей, все согласились оставить фото на память ему: как тому человеку, благодаря которому команда не распалась и пришла к успеху. Цзюню было очень приятно от такого жеста доброты, и сердце его вдруг затопила жалость от того, что больше не будет репетиций, заучивания строчек, обсуждений сцен и музыки, актёрской игры… Теперь ставший дорогим вожатому спектакль оставался в прошлом. Но Цзюнь был искренне рад своему новому приобретению: он хотел помнить всех ребят, но, где-то в глубине души, признавался самому себе, что особенно его восторгала возможность любоваться улыбающимся так открыто и без утайки Чжэханем. — Цзюнь-Цзюнь! Давай я помогу тебе с реквизитом. Помогу убраться здесь… — после того, как фото было сделано, все разбрелись вокруг, но вот Чжэхань снова оказался рядом с вожатым. Яньлинь находилась недалеко от них. Услышав это, девушка показательно закатила глаза. Еле слышно хихикнула, прикрыв рот рукой, но промолчала. Цзюнь откашлялся: в глазах у Чжэханя читалось явное желание остаться наедине, да и сам вожатый был не против такого развития событий, но… У него ещё были планы, о которых Чжэхань пока не должен был знать. — Спасибо за предложение, А-Хань, но вместе мы разберёмся со всем быстрее. Ты, пожалуйста, убери звёзды с занавеса. Ибо пусть займётся декорациями на сцене. А девчонки всё здесь подметут. Управимся в два счёта! Потом идите на ужин. А то все и так уже ушли. Я же отведу детей из театральной труппы в отряд: им тоже пора к еде. Чжэхань медленно кивнул, но посмотрел на Цзюня с подозрением, даже с неким огорчением: чего-чего, а отказа от такого «завуалированного» предложения хоть немного побыть вдвоём пионер явно не ожидал. Или, быть может, подумал, что Цзюнь совсем не понимает намёков? Тем не менее, вожатый не переживал об этом. У них ещё определённо будет время, чтобы подарить друг другу нежность и ласку. А если его звёздочка и затаила обиду на столь «холодное» с ней обращение, Цзюнь всегда сможет объясниться. И порадовать любимого подарком. Когда вожатый отдал детишек под руководство Лихуа и отправил их всех на ужин, пообещав присоединиться позже, он спрятал столь ценное фото в тумбочку, а потом наконец вернулся в кинозал. Аккуратно заглянул внутрь, изучая обстановку: что же, его команд послушались. Вокруг всё было убрано и чисто, а сцена была непривычно пустой. На ней лишь так же величаво в самом центре высилось фортепиано. Занавес тоже был блёклым и бледным, не украшенным алыми огоньками звёзд. И всё это в сумрачном полумраке, в тишине, с выключенным светом… Сердце снова заболело, а к глазам подступили слёзы: казалось, что всё здесь вымерло. Вся радость, все их воспоминания, что теплились здесь во время подготовки спектакля… — Ладно, не время горевать! — Цзюнь потёр нос и с усилием потряс головой из стороны в сторону, — кража вещей — это вам не шутки! Не хотелось бы лишиться хорошей характеристики от директора в последний день моего пребывания здесь… На цыпочках он прошёл за сцену: в углу стояла та самая корзинка, доверху набитая искусственными цветами. Бросившись к ней, вожатый присел на корточки, ещё пару раз оглянулся вокруг и устремил наконец свой взор вниз. Бутоны мелькали, рябили, сияли самыми разными оттенками, и Цзюнь просто не знал, за что зацепиться взглядом, как вдруг… Как вдруг у него точно вышибло дух, и земля ушла из-под ног. Красное, даже бордовое пятно казалось непростительно ярким среди других цветов, что тут же посерели, потускнели и затухли. Что стали совсем ничего не значащими по сравнению… С ним. По сравнению с этим гордым и дивным растением. — Это он… Цветок из видения… Тот цветок, что я никак не мог вспомнить… Небеса, это — он… — пальцы у вожатого дрожали, пока он брал тканевые лепестки в свои руки. Вдруг краем уха Цзюнь услышал шуршание штор занавеса: кто-то шёл прямиком сюда! Вожатый спохватился, спрятал искусственный бутон в карман шорт. Тут же поднялся на ноги и пулей метнулся дальше от корзинки, чтобы не было никаких подозрений. Затаил дыхание, и… Его сердце вмиг растопилось от такого неуверенного, немного смущённого, но полного томления: — Цзюнь-Цзюнь… Ты здесь? — Чжэхань звучал тихо-тихо, — это — я. Цзюнь выдохнул и вышел из своего укрытия: темнота раскрепощала, накопленная за день тоска по любимому придавала смелости, и он, не сказав ничего, обнял Чжэханя за талию и затянул его к себе за сцену. Погладил по растрепавшимся волосам и смачно чмокнул в щёку: — Да, я здесь, А-Хань. Нужно было кое-что проверить с декорациями. — А что ты в темноте? Странно… — Чжэхань всё ещё говорил скомканно, — и это… Цзюнь-Цзюнь, ты на меня не обиделся? Цзюнь опешил от такого вопроса. Моргнул пару раз и сжал Чжэханя в своих объятиях сильнее. — За что мне на тебя обижаться, А-Хань? Ты что такое говоришь? — Не знаю, просто… Ты не захотел сегодня со мной остаться после, ну… Спектакля… Я уж думал, вдруг что сделал не так… — Дурачок, — Цзюнь присел на скамейку, усадил Чжэханя к себе на колени и погладил его по щеке, которую совсем недавно целовал, — я же это просто… Для конспирации, чтобы лишних подозрений не вызывать. Пионер прыснул: — Перед кем нам теперь конспирироваться-то? Перед Яньлинь? Уж точно не перед ней! То она доставала слежкой, теперь она достаёт своими многозначительными взглядами! Цзюнь хохотнул: — Да, я заметил, но пусть лучше так… Вы с ней поговорили? Пока управляли спектаклем? — Не сказать, что прям поговорили… — Чжэхань чуть слышно вздохнул, — сам понимаешь, народу много, не до личных разговоров было. Но, вроде, между нами теперь перемирие. — Я очень рад, А-Хань. — Ладно, хоть ты и заставил меня поволноваться, мы быстро со всем разделались… — Чжэхань вдруг начал шебаршиться, сидя на ногах вожатого, и тот невольно запереживал о судьбе цветка, что лежал где-то там в кармане, — теперь мы с тобой вдвоём, в кинозале, в полутьме… Навевает воспоминания, да, Цзюнь-Цзюнь? Как тогда, за занавесом… — А ещё как в тот день, когда нас прервал визит госпожи Чжан… — Цзюнь очень хорошо помнил тот момент, ведь тогда в Чжэхане было столько запала и желания. — Но сейчас нас никто не прервёт, правда? — Цзюнь не успел и ничего сообразить, как вдруг ощутил, как Чжэхань перекидывает через него ногу, обхватывает за шею, прижимается ближе к паху и тут же припадает к губам поцелуем. Такая близость заставляла слетать с катушек, и Цзюнь отвечал Чжэханю с не меньшим рвением: целовал, целовал, целовал… А потом вдруг, оторвавшись, резко встал, приподнял Чжэханя на своих руках за ягодицы и прижал его спиной к стене. Чжэхань по этой самой стене как-то безвольно съехал, но тут же ухватился ногами за талию, а руками за плечи вожатого покрепче, чтобы не упасть вниз. Поскольку руки были заняты, Цзюнь, совсем не думая о том, насколько это надругательски по отношению к символу, срывает алый галстук зубами и касается губами шеи любимого, даря жгучий, пышущий зноем поцелуй. Галстук выпадает из сдерживающего его захвата губ и сжатых челюстей. Довольный вздох слышится где-то у уха, пока Цзюнь, всё больше утыкаясь Чжэханю в шею, медленно гладит пионера прямо на весу. Гладит там, где бы никогда не подумал, что позволит себе. Вожатый проводит пальцами по округлым формам, чувствуя силу и твёрдость, даже накачанность мышц. Цзюнь сквозь шорты слегка сжимает и сминает кожу, что ласкают его руки, и тут же слышит рядом тонкий, очень тихий стон. Совсем потеряв голову от услаждающего слух родного голоса, Цзюнь гладит сильнее и увереннее, изучает более напористо, а внутри у него всё клокочет от испытываемого возбуждения: он никогда ранее не касался Чжэханя… Так. — Цзюнь-Цзюнь… Ты мне так синяки оставишь, — то ли шутя, то ли серьёзно шепчет Чжэхань. Вожатый сразу одёргивает себя, ослабляет хватку и понимает, что, наверное, зашёл слишком далеко и задел Чжэханя своими непотребными действиями! Всё нахлынувшее любовное волнение тут же пропадает, и Цзюнь спешит извиниться: — Прости, А-Хань… Небеса, что я вообще вытворяю?! Можно сказать, лапаю тебя… Прости, пожалуйста. Я не хотел сделать тебе неприятно. — Да кто же говорит, что мне неприятно? — Чжэхань за шею притягивает Цзюня к себе и со смеющимся выражением смотрит в глаза, — мне очень… Очень приятно! И вообще, ты можешь везде касаться, Цзюнь-Цзюнь! Просто, знаешь, я ведь с такими повреждениями могу и не добраться сегодня до беседки. Представь, вот шоу будет, когда я, ковыляя, пойду вброд, с синяками на… Цзюнь не позволяет слову, обозначающему конкретное место синяков, прозвучать вслух: уж слишком это смущает! Вместо этого, он затыкает Чжэханю рот поцелуем. Но, кажется, Чжэхань и не против. Он касается губ возлюбленного в ответ и становится наконец ногами на землю, но с плеч вожатого своих рук не убирает: прижимается в объятиях ближе. — А-Хань… — Цзюню это даётся с трудом, но он пытается отстранить Чжэханя от себя, — нам надо привести себя в порядок, хоть немного перевести дух и идти на ужин. Мы и так уже серьёзно задержались. А потом костёр, его пропустить нельзя… — Эх, и снова что-то не даёт нам просто побыть вдвоём, снова что-то мешает, — Чжэхань тяжело вздохнул, но тут же хитро покосился на Цзюня, — но ты прав, Цзюнь-Цзюнь. Ночь сегодня обещает быть длинной, мы должны подкрепиться. Думать о том, что именно Чжэхань имел в виду под «длинной ночью», было очень волнительно, а потому Цзюнь, чтобы снова не впасть в дивные фантазии, поскорее перешёл к другому: — Давай тогда… Немного посидим по отдельности… Мне, конечно, хочется вечно тебя обнимать, но ты понимаешь… Да, Чжэхань определённо всё понимал и ощущал то же самое: вот так вот, в состоянии любовного бреда, идти в люди, в столовую, было нельзя. Оба устало плюхнулись на скамейку и притихли, наслаждаясь уютом и теплом сильного, заботящегося плеча рядом. Как вдруг Цзюнь заговорил: — Кстати, А-Хань, я ведь даже и не сказал тебе сегодня… Ты просто чудесно отыграл «Игру теней». — Правда? — Чжэхань повернулся лицом к вожатому и с радостью воскликнул, — спасибо за комплимент, Цзюнь-Цзюнь… Для меня самое главное, что тебе понравилось! — Поверь, понравилось не только мне, но и всем присутствующим в зале! Да ты и сам видел, в каком все были восторге, — Цзюнь прокашлялся от переизбытка чувств: внутри всё сдавливалось от воспоминаний о недавней игре любимого, — а я слушал… Очень внимательно слушал, и это было… Прекрасно. Одна и та же мелодия, но звучит каждый раз по-разному. Волшебство какое-то! — Ну, я же вкладываю в неё своё эмоциональное состояние, Цзюнь-Цзюнь! В этот раз она должна была звучать надрывистее и больнее, чем обычно, всё же… Не знаю, почему-то я чуть было не заплакал, когда играл… Ведь такая страшная мысль мне закралась в голову, что играю я тебе её в последний раз. Цзюня от этих слов пробила волна чуть ли не первобытного страха: он не хотел, не хотел в это верить, даже слышать такое не хотел… Так это было пугающе: — А-Хань… Не говори так, слышишь? Быть может, в последний раз в «Журавле», но… Но ты обязательно мне её ещё сыграешь. И не только её! — Надеюсь, Цзюнь-Цзюнь… Надеюсь… Я тоже считаю это лишь жутким наваждением, а потому не будем об этом думать, — Чжэхань всё-таки не выдержал «вынужденной сепарации» с Цзюнем и чмокнул вожатого в плечо, — ладно, Цзюнь-Цзюнь, пойдём на ужин? Вроде, я уже оклемался… Только галстук надо найти, где он тут валяется… Ах, вот он! Повяжешь мне? И как Цзюнь мог отказаться? Конечно, он повяжет. Ведь вся эта процедура… Определённо стала чем-то особенным между ними, а не просто коммунистической традицией. Впоследствии, Цзюнь был очень рад, что они с Чжэханем всё-таки уделили хоть немного внимания друг другу в кинозале. Ведь за ужином не получилось ни секундочки выкрасть, чтобы поговорить! Малыши от Цзюня не отходили ни на шаг, засыпая его вопросами о костре, лезли в объятия, не отпускали и, видимо… Уже начинали по своему вожатому скучать. Чжэханя же занимала Вэньцянь: наверное, просила его вместе с другими взрослыми ребятами заняться организацией костра. И вот, наконец, столь ожидаемый, но и печальный момент лагерной жизни настал. «Журавль» закрывал последнюю за лето восемьдесят шестого года смену. Все собрались на площади, где в самом центре уже высилась конструкция из веток и хвороста: пока ещё не подожжённый костёр, что вскоре должен был взлететь своими языками пламени в вышину. Отряды строились в ровные шеренги, а директор с важным видом подошёл к «будущему» костру: — Кхм-кхм… Минуточку внимания, дорогие отдыхающие! Дорогие воспитатели и вожатые! Я хочу поблагодарить всех вас за столь плодотворную и интересную смену! За эту смену мы успели достичь многого! Мы смогли нарастить показатели по… По чему там «Журавль» нарастил показатели, Цзюнь, признаться, не слушал. Невпопад с малышами махал маленьким флажком КНР, что всем раздали на память, и неотрывно смотрел на первый отряд, находящийся где-то там, вдалеке, с другими старшими. Сквозь расстояние смотрел в глаза Чжэханю и пытался справиться с порывом разрыдаться прямо на месте. Почему-то всё происходящее ощущалось так больно, так обжигающе, так драло Цзюню душу, что он еле находил в себе силы совладать с собой. Вот они вдвоём стоят на площади, точно где-то в отправной точке временного потока. Одновременно и до потери пульса близко, и до невозможности далеко. Включили «Песню красного прилива». Ну, конечно, как же без такой «коммунистической классики». Все положили руку к сердцу и стали подпевать: — Красный прилив нахлынул, заря разбудила, проснулась спящая глубоким сном уже более пяти тысяч лет древняя страна Дальнего Востока, — Цзюнь тоже пел и думал, что вместе с «древней страной Дальнего востока» пробудился и он сам. Этим летом Чжэхань стал для Цзюня «красным приливом». Только не коммунистическим, а личным приливом счастья. — Четыреста миллионов соотечественников вместе воспевают святой труд и движение на штурм! Песня закончилась так же быстро, как и началась, и вот А-Жань и А-Ян с особым усилием замахали флажками. — А сейчас гимн пионерии, Цзюнь-гэ! — восторженно возгласил А-Жань, — я выучил всё, я наизусть помню! — Мы — наследники коммунизма, наследуем славные традиции предков-революционеров! — раньше времени запел А-Ян, немного не попадая в ноты. А Цзюнь всё-таки не смог сдержать скупой слезы. Он никогда не был фанатом пионерии. Да и сам прощался с этим статусом в своё время очень легко. Но сейчас, в своих подопечных, он увидел ту самую искру, то самое желание помочь другим, сделать мир лучше… Он увидел в них то самое беззаботное детство, с которым… Вожатый снова бросил взгляд на первый отряд и убедился в своей догадке: Чжэхань, который не мог толком ничего ответить на викторине о коммунизме, который смеялся над всей этой партийной мишурой, который носил при себе японские сигареты и карты… С любовью и преданностью сжимая галстук в руке, пел гимн, не жалея горла. — Пока ярко-красный галстук развевается на груди, мы не боимся ни трудностей, ни врагов… Учимся упорно, боремся решительно, чтоб храбро идти к победе… Чтоб храбро идти к победе… Чжэхань за эту смену уже повзрослел. Стал на многие вещи смотреть серьёзнее, глубже, пронзительнее. Чжэхань уже давно оставил своё детство: тогда, когда впервые позаботился о Цзюне и ощутил за возлюбленного ответственность, тогда, когда вернулся к музыке и определился со своей жизненной дорогой. Но теперь Чжэхань прощался с детством уже полностью и навсегда. Свет ослепил и без того слезящиеся глаза вожатого: пламя взметнулось к небесам, огонь затрещал, даруя своё тепло всем на него смотрящим: — Вау, как круто, Цзюнь-гэ, Хуа-цзе! Смотрите, как горит! — руководство разрешило всем наконец разрушить стройные ряды, и ребята тут же потянулись к костру, обступая его со всех сторон. Малыши с радостью бегали вокруг костра, пока мероприятие становилось всё менее формальным: кто-то принёс гитару и начал на ней бренчать какую-то мелодию, кто-то уже поспешил к динамикам, желая включить не коммунистические гимны, а что-то повеселее. Кто-то обнимался, кто-то плакал, кто-то во что-то играл, встав в круг… Жизнь бурлила и кипела в «Журавле» перед тем, как… Полностью заглохнуть до начала следующего лета. Будто столь мощный и крупный костёр вмиг стал всего лишь свечой на ветру. Тогда Цзюнь понял: пора. Он подошёл к первому отряду и обнаружил Чжэханя, которому на галстуке писали какие-то пожелания Мэйли, Ибо и Яньлинь. Даже Чжань, хоть и состоял во втором отряде, к ним присоединился. Ребята казались счастливыми, но прощаться им точно не хотелось. Цзюнь уж хотел было уйти и подождать ещё, но вдруг его окликнули: — Ой, Цзюнь-Цзюнь! Привет! Иди сюда, не стесняйся! — Яньлинь подозвала вожатого к себе, — мы тут друг другу пожелания пишем, вот… На, напиши что-нибудь Чжэханю! Она протянула Цзюню ручку и мягко улыбнулась. — Спасибо… — Цзюнь не смог отказаться. Он аккуратно вывел Чжэханю на галстуке какие-то стандартные пожелания, а потом, не удержавшись, нарисовал рядом небольшую звёздочку: только совсем не думая о коммунизме, а думая... О своей столь сильной любви. — Яньлинь… А можно, я и тебе напишу? — тем временем, неожиданно для себя предложил Цзюнь. — Да, конечно! — девушка явно обрадовалась такому предложению, но и удивилась: не ожидала она от вожатого таких «знаков внимания». Спасибо за настоящую дружбу и за понимание. Всегда оставайся такой же прекрасной, умной и доброй девушкой. Яньлинь с теплотой провела пальцами по новой надписи и кивнула: — Обязательно. Спасибо за эту смену, Цзюнь-Цзюнь! Пока ребята разбирались с надписями для галстуков, вожатым настало время уводить малышей спать: дальнейшая дискотека предназначалась только для взрослых. Детишки, конечно, спать не хотели, выли и дёргали своих вожатых за ноги, руки, одежду, в мольбе остаться подольше, но выбора у них всё равно не было. Цзюнь с трудом уложил мальчишек в постели, наказав им и носа не высовывать и спать хорошо: ведь, как известно, в последний день лагерной смены все духи и призраки приобретают особую силу и забирают ещё больше детей, чем обычно. Подопечные вроде послушались, с горем пополам, и мирно засопели. Цзюнь же вышел к вожатской, ощущая, как ноги у него сводит от мандража и предвкушения: всё-таки, у вожатого получилось вырвать Чжэханя на пару минут для разговора, и они договорились встретиться у входа к корпусу пятого отряда, чтобы… Чтобы наконец отправиться в беседку. Цзюнь бросил в рюкзак ещё и свой блокнот: по привычке, он почти всегда носил его с собой. Пусть теперь блокнот и не нужен был, ведь спектакль уже был поставлен, но, так или иначе, Цзюнь схватил теперь уже готовый рюкзак и выскочил наружу. Чжэхань уже стоял на месте и усиленно делал вид, что «никого не ждёт». — А-Хань… Цзюнь подбежал к любимому, но тут же забыл, что хотел сказать, заметив что-то необычное: — Ой, а ты что, тоже с рюкзаком? Да и увесистое что-то… Ты бы мне сказал, я бы взял… — Нет, Цзюнь-Цзюнь… Это нужно… Как бы сказать… В общем, в беседке увидишь, — пионер подмигнул, уворачиваясь от рук Цзюня, что ощупывали рюкзак с интересом, пытаясь понять, что же там, — а пока — ни-ни! Не трогай и не порть мне сюрприз! На душе потеплело от услышанного, но и любопытство взыграло. Удивительно, Цзюнь никогда не был любопытным, не любил совать свой нос в чужие дела, но тут прямо-таки захотелось узнать, что для него приготовил возлюбленный! Так захотелось заглянуть Чжэханю в сумку! — Ладно, ладно, я понял, — тем не менее, вожатый проявил терпение: не ребёнок же он малый, в конце концов! Тем более, оставалось не так долго подождать до того момента, когда они взаимно порадуют друг друга. Чтобы не вызвать лишних подозрений, до поры до времени они поставили рюкзаки на землю, под скамейку: так их точно не было видно. Лихуа вышла из вожатской. Девушка была накрашенная, прихорошившаяся, приодетая. Она светилась счастьем и широко улыбалась: — Девчонок уложила и иду веселиться! Ура! — она покрутилась вокруг себя, — слышите уже музыку, ребята? Вот, то-то и оно! Пойдёмте вместе! — Иди, Лихуа, — поторопил её Цзюнь: в принципе, им и нужно было дождаться, чтобы девушка ушла и, в случае чего, не увидела их из окон вожатской, — мы тоже скоро подойдём. — Ну, как хотите, — Лихуа пожала плечами, удаляясь от них, и побежала в сторону костра: благо, площадь находилась не так далеко от корпусов малышей, а потому вожатые могли проверять сон своих подопечных. Иначе бы их вряд ли допустили до дискотеки. — Ну, кажется, всё, А-Хань… — чуть ли не дрожа, прошептал Цзюнь, — мы готовы… Доставай рюкзаки из укрытия, и… Выдвигаемся? — Да, Цзюнь-Цзюнь… Сейчас, я… — Чжэхань наклонился, в попытке вытащить сумки откуда-то из-под тени лавочки, а вожатый немного отошёл подальше, чтобы оглядеться вокруг. Цзюнь тут же дёрнулся: кажется, кто-то коснулся его сзади… Небеса, неужели кто-то их заметил, кто-то что-то заподозрил, кто-то… — Цзюнь-гэ… — тихий голосок звал вожатого снизу. Цзюнь выдохнул: в одной пижаме перед ним стоял А-Жань и держал какую-то бумагу в руках. — Что такое, А-Жань? Почему ты не в кровати? — вожатый присел на корточки и оказался на одном уровне с малышом, — помнишь же, что вам нужно спать? Или тебе не спится? — Да я… — ребёнок с трудом сдерживал слёзы, а голос его звучал очень жалостливо, — мы вот… С ребятами для тебя на память нарисовали. Это — от всех нас. И у Хуа-цзе тоже такая есть. Девочки должны были ей отдать. Держи, Цзюнь-гэ. А-Жань протянул так крепко сжимаемый в маленьких ладошках крупный лист бумаги. Цзюнь пробежался по самодельному «постеру» глазами: сердце разбивалось от того, насколько это было трогательно, насколько это было мило, насколько это было… Дорого. На бумаге расположились самые разнообразные пожелания и рисунки, иллюстрирующие то, чем они занимались вместе во время смены. Вот А-Жань и А-Сян, с забавными палочками вместо волос, держат мяч для пионербола. А вот Цзюнь, нарисованный так, будто у него не очки, а две пары глаз, стоит с книгой и передаёт малышам «коммунистические знания»… И над всем этим виднеется тот самый лозунг, что когда-то сочинил для отряда Чжэхань: «Отряд наш носит цифру пять — в нём знаний, силы не отнять»… Смотреть на это было столько же приятно, сколько невыносимо. Слёзы всё-таки полились у Цзюня из глаз, и он еле слышно всхлипнул: — Спасибо, А-Жань… Спасибо огромное… — А вот тут… Тут ещё Хань-гэ, видишь… Мы тут плаваем… В каком-то пятне, похожем на кракозябру, было сложно распознать силуэты А-Яна и А-Жаня, что под руководством Чжэханя учились плаванию, но, раз художник сказал, что это — именно тот момент их жизни, значит, так оно и было. — И вот тут Хань-гэ тоже есть, — А-Жань продолжал водить пальцем по «картине», — вот тут, на репетиции… Да уж, Чжэхань совершенно точно был неотделимой частью жизни пятого отряда. Цзюнь с чувством вздохнул и прижал бумагу к себе, как самое ценнейшее сокровище. — А мы с Хань-гэ даже толком не попрощались, он был очень занят последние дни… Лишь на спектакле увиделись, и всё… Вожатый тут же встрепенулся: так вот же он, Чжэхань, стоит у лавочки, совсем не далеко от них! — А-Хань, подойди сюда! — окликнул пионера Цзюнь, — смотри, что малыши приготовили! — Хань-гэ! — А-Жань уже отвык видеть Чжэханя рядом, а потому, не поверив своим глазам, сам бросился Чжэханю в объятия: тот еле успел присесть на корточки. — Задушишь, А-Жань! — Хань-гэ, а мы послушали твою страшилку! Нам Цзюнь-гэ рассказал вчера перед сном! Ну, эту, про аристократов… Чжэхань бросил удивлённый взгляд на Цзюня: он явно не ожидал, что вожатый будет рассказывать такие истории. И, Цзюнь был уверен, Чжэхань совершенно точно жалел, что не был тогда рядом. — Вот, смотри, красота какая! — Цзюнь продемонстрировал Чжэханю подарок от своего отряда, — А-Жань, расскажи-ка, где тут что, где тут кто, ещё раз… Снова пересказывая сюжет «картины», А-Жань всё-таки не выдержал и заплакал: что же, Цзюнь, будучи старше лет так на десять, прослезился уже давно, а потому выдержке малыша можно было только позавидовать. — Мы все скучать по вам будем, Хань-гэ, Цзюнь-гэ, — невнятно бормотал малыш, — мы… Не хотим уезжать, никто… Это была самая лучшая смена… Чжэхань гладил ребёнка по голове, успокаивая: — Ну всё, А-Жань, не плачь. Иди лучше спать, а мы тебя проводим. У тебя ещё будет много смен в лагере! И ещё лучше будут! Вдруг А-Жань посмотрел на Чжэханя с таким испуганным выражением, точно он вдруг осознал что-то ужасное: — Хань-гэ… А ты… Ты уже в лагерь не приедешь, получается? Ты же взрослый уже… — Да, это была моя последняя смена здесь, А-Жань. Но у меня смены лучше… Уже точно не было бы никогда, — Чжэхань бросил быстрый взгляд на Цзюня, и у вожатого перехватило дыхание. Неужели Цзюнь смог подарить Чжэханю лучшие воспоминания? Почему-то вожатый всегда считал, что это Чжэхань подарил ему неимоверное количество счастья, а оно было… Было обоюдно. — А, может, ты приедешь вожатым? Как Цзюнь-гэ… Чжэхань усмехнулся: куда уж ему в вожатые: — Посмотрим, А-Жань, посмотрим… Обнявшись, уже втроём, они наскоро вытерли слёзы, успокоили ребёнка и отвели его до спальни. Потом Цзюнь и Чжэхань вновь вернулись к своему месту и повесили на спины рюкзаки, что уже стояли на лавочке: — Ну что, в путь? — пионер улыбнулся, кивая в сторону леса и подгоняя вожатого идти за собой, — немного мы задержались, конечно, но… Но я же говорил, Цзюнь-Цзюнь. Дети тебя очень любят, и ты отлично справился со своей работой вожатого. — Так и тебя дети любят, А-Хань. Если бы не твоя помощь… — А, кстати, где их плакат? — В рюкзак убрал, — Цзюнь похлопал рукой по своей ноше, — можно было в вожатскую отнести, да я как-то забыл… — Ну и ладно, пусть будет с нами, — Чжэхань, тем временем, идя впереди, внимательно оглядывался по сторонам: лес начинал сгущаться и постепенно скрывал их от чужих глаз. Музыка тоже стала еле-еле слышна. — Цзюнь-Цзюнь… А давай пойдём, держась за руки? — Чжэхань сказал это и тут же осёкся: насколько это уместно, когда они идут по лесу, вокруг — куча опасностей, и тут уж точно не до романтики, — ну, так ведь безопаснее! Тут же коряги, ямы и прочее! — Конспирация, да, А-Хань? — усмехнулся Цзюнь, вспоминая, что когда-то в беседке, ещё до того, как их признания друг другу прозвучали вслух, он не решался взять Чжэханя за руку. Вожатый подошёл к возлюбленному со спины ближе и ухватил за ладонь, тут же погладив пальцы. — Давай пойдём так, А-Хань. Потому что я хочу держать твою руку в своей, вот и всё. И всегда буду хотеть. — И я хочу, Цзюнь-Цзюнь. Держать твою руку в своей, — улыбнулся Чжэхань в ответ, заключая их пальцы в «замочек». И Цзюнь знал: пока они держатся за руки, им ничего не страшно.
