21
16 октября 2022 г., 17:00
***
Беседка встретила Цзюня и Чжэханя привычной разрухой: дыры в полу и в куполе никуда не пропали. Сырость и влажность тоже никуда не испарились. Ночью они даже как будто бы обострились и щекотали собой ноздри: дышать было одновременно и легко, от свежести, и тяжело, от вязкости. Ночью беседка сама по себе приобретала какие-то особенные очертания: точно переливалась, изгибаясь, где-то между гладью воды и звёздного неба. Магия места совершенно точно усиливалась, отчего Цзюню показалось, точно он ступает сюда впервые. Хотя это было не так. Но настолько сильно отличались эти впечатления от тех, что они с Чжэханем получили во время их дневного визита, что подумать как-то иначе было невозможно. — Цзюнь-Цзюнь… Темно так, давай включим фонарик, — всё ещё держа возлюбленного за руку, при самом входе в беседку, попросил Чжэхань. Цзюнь повиновался и достал фонарик из рюкзака: расплывчатый, нечёткий свет разлился вокруг. На самом деле, этот фонарик мало что освещал, но приходилось довольствоваться тем, что есть. Главное, что они могли видеть лица друг друга и хоть какой-то радиус пространства вокруг. Недолго думая, вожатый поспешил также расстелить плед: признаться честно, хотелось наконец присесть, отдохнуть и вытянуть ноги. Дорога до беседки была долгой, если не мучительной. Пробираться по холмам, сквозь дебри деревьев, оказалось не так-то просто. Теперь Цзюнь понял, почему Чжэхань предупреждал о трудностях пути. Однако, пока они шли, вожатый старался не показывать своей усталости: сам Чжэхань тоже не подавал ни знака изнеможения. Упорно шёл вперёд, ведя Цзюня за собой, и раздвигал колючие ветки, приминал высокую траву, чтобы Цзюню было легче идти следом. Таким образом, можно было поблагодарить Небеса: аптечка им всё-таки не понадобилась. За исключением нескольких мелких царапин на руках Чжэханя, оба оказались на месте целыми и невредимыми. — Присядем? — Цзюнь пригласил Чжэханя опуститься на расстеленную ткань. — Да, Цзюнь-Цзюнь. Если честно, я запыхался, — лишь достигнув окончательной цели маршрута, Чжэхань признался в своей слабости, — давай немного посидим и полюбуемся. Помнишь, какой тут вид открывается, если посмотреть на небо сквозь своды беседки? Сегодня должны быть видны звёзды… Чжэхань приземлился рядом с Цзюнем на плед и, говоря всё это, указывал пальцем куда-то вверх. Цзюнь же смотрел на Чжэханя и, не в силах справиться с порывом, слегка приобнял любимого за плечи, прижимая к себе, и только потом проследил взглядом в нужном направлении. Тёмное ночное небо действительно было украшено ярко сияющими вспышками маленьких блёсток. А само ночное полотно напоминало огромное, густое пятно туши. Казалось, протяни руку, макни кисть в эту самую тушь, а дальше — пиши, твори, созидай, сочиняй… Цзюнь и вправду поднял руку выше, на один уровень с рукой Чжэханя, которую тот так и не опустил. Их пальцы оказались совсем рядом, на фоне этой безграничной мглы, на фоне этого бесконечного неба, таящего в себе загадки, пропускающего через себя сны и кометы. И было в этом моменте что-то необъяснимо прекрасное. Что-то, что Цзюню так хотелось запомнить. — Красиво… — наконец прошептал Чжэхань. — Очень, А-Хань. Завораживает. А ещё, здесь так уютно, — Цзюнь всё-таки переплёл их пальцы и аккуратно опустил на поверхность пледа. Чжэхань усмехнулся: — Уж не знаю по поводу уюта, Цзюнь-Цзюнь! Промозгло и прохладно, но… Но мы же рядом. Поэтому, нам и кажется, что здесь тепло и приятно. Знаешь, мне вот везде хорошо будет, если ты будешь со мной. — А-Хань… — такие слова вызывали самые настоящие приливы лёгкости и мягкости где-то внутри: растапливали, обескураживали. И, после услышанного, так Цзюню хотелось… Чжэханя поцеловать. Вожатый уже хотел было воплотить свой замысел, как вдруг Чжэхань резко поднялся на ноги. Кажется, он весь сиял энтузиазмом и почти что детской радостью. Немного отдохнув, он, видимо, решил приступить к насущному: — Но сейчас, Цзюнь-Цзюнь… Мы сделаем это место ещё более подходящим для свидания, — Чжэхань наклонился, приблизившись к Цзюню, схватил за плечи и посмотрел в глаза, — чего не хватает, Цзюнь-Цзюнь? Как думаешь? Цзюнь потерялся и не мог придумать ни одного более-менее подходящего и адекватного ответа на поставленный вопрос: Чжэхань смотрел испытующе и пронизывающе, а его дыхание обжигало кожу, било самым настоящим огнём по сравнению с холодным дыханием ночи, витавшем рядом. — Не хватает музыки, Цзюнь-Цзюнь! Ведь на свиданиях… Обычно танцуют, не так ли? — пионер наконец отвернулся от Цзюня, бросился к своему рюкзаку и что-то из него достал, — вуаля! Вожатый обомлел: — А-Хань, это же… Магнитола! Ну ты даёшь! Откуда? — Это стоило мне многих усилий, Цзюнь-Цзюнь. Сегодня с утра, до завтрака, пришлось помогать завхозу, чтобы он мне её доверил. Как же завхоз меня запряг, ты не представляешь! Я уж думал, что помру, больше никогда тебя не увидев! — Чжэхань показательно схватился одной рукой за спину, а вторую приложил ко лбу и немного откинулся назад, чем вызвал искренний смех Цзюня. — Но я выдержал, и лишь мысль о нашей скорой встрече придавала мне сил, — Чжэхань слегка прикусил губу и хитро подмигнул, — я просто подумал, что… Ты всегда хотел сходить на дискотеку, но так на неё и не попал. Так почему бы нам не устроить дискотеку только для нас двоих? Цзюню, на самом деле, очень нравилась эта идея! Музыку послушать действительно хотелось, подвигаться ей в такт — тоже, а особенно хотелось… Потанцевать вместе с Чжэханем: близко-близко, шаг за шагом, не спеша, ухватившись друг другу то ли за талию, то ли за плечи… Вожатый сам поразился настолько «романтичному» ходу мыслей и включил наконец магнитолу, только чтобы… Разочароваться. В такой глуши, конечно, поймать хоть какую-то волну было почти невозможно, и вместо обещанной музыки магнитола встретила их помехами, шумами и скрежетом. Цзюнь уж было запереживал, что вся задумка Чжэханя провалилась. Собрался успокаивать, заверяя, что не нужны ему никакие сюрпризы, если это расстраивает возлюбленного, но Чжэхань выглядел вполне себе бодрым. Снова засунул руку в рюкзак и извлёк оттуда кассету: — Вот он, сюрприз, Цзюнь-Цзюнь. Не магнитола, а кассета. Вставь и послушай. Цзюнь заинтересованно взглянул на Чжэханя и взял в руки кассету. Вставил в магнитолу и… Не поверил своим ушам. Да, качество записи, конечно, оставляло желать лучшего, но сама по себе музыка была знакомой и такой Цзюню любимой. И эту музыку вожатый вряд ли бы когда-либо услышал на дискотеке в пионерском лагере: — «Ничего за душой»… Это же она, А-Хань… Поверить не могу! Моя любимая песня! Но… Как? — Цзюнь, не в силах отойти от шока, так и сидел с приоткрытым ртом. — Ну я же видел у тебя в вожатской тот плакат. Так и узнал, какая тебе музыка нравится. Идея для сюрприза у меня почти сразу же появилась, — пионер протянул к Цзюню руки, призывая встать, — вспомнил, что у Ван Ибо в тайнике были кассеты со всякой «опасной» музыкой. И Цуй Цзянь там тоже был. — Невероятно, А-Хань… Спасибо! — вожатый искренне благодарил возлюбленного: чего-чего, а послушать Цуй Цзяня в «Журавле» Цзюнь точно не ожидал. Не сказать, что такая рок-музыка очень уж подходила для танцев, но и устоять на месте, заслышав её, было невозможно. Цзюню было приятно: и от самой музыки, и от самого подарка, и, самое главное, от внимания со стороны Чжэханя. Вожатому был очень приятен тот факт, что Чжэхань такие усилия приложил, чтобы эту кассету достать… И всё ради Цзюня. Сначала звуки электрогитары и барабанов перемешивались с традиционными звуками флейты, а сам Цуй Цзянь пел медленно, размеренно, порой хрипато. Под такую мелодию оставалось только кивать в ритм головой и тихонько подпевать знакомые строки. Что они, собственно, и делали, стоя друг напротив друга. А Цзюнь снова восхитился музыкальными способностями Чжэханя. Ведь песню-то он эту, определённо, едва ли слушал, в отличие от Цзюня, а уже ухватил мелодию и даже некоторые фразы. Музыка лилась, улыбки на их лицах становились всё ярче. Гитара наконец заиграла выше, быстрее, острее, и… Цзюнь схватил Чжэханя за руки, притягивая к себе, и закружил в танце. Слегка неказистом и нескладном, но таком настоящем и чувственном. Кажется, Цзюнь даже наступил Чжэханю на ногу, но тот лишь рассмеялся и обвил шею Цзюня, пробегаясь касанием пальцев по затылку. По спине вожатого тут же пробежал табун мурашек, и он еле сдержался, чтобы не вздрогнуть от этой разливавшейся по коже зыби. Эта музыка сама по себе была пропитана свободой, раскованностью, непринуждённостью. Она дарила какое-то неописуемое чувство полёта и привольности. Эта музыка была другой. Совсем не такой, какую они привыкли слушать везде: чёткую, порой слишком строгую и складную. И Цзюнь сливался с ней, с этой мелодией, позволяя себе быть смелее, независимее, безумнее. Сам будто не имел «ничего за душой», как и лирический герой песни. Гладил Чжэханя по талии, за которую держался, пока направлял их общее движение. Прижимал в объятиях ближе и вопрошал возлюбленного, вслед за Цуй Цзянем: — Когда ты пойдёшь со мной? О, когда ты пойдёшь со мной? Чжэхань же, точно балуясь, улыбался, даже ненавязчиво уворачивался от ласкающих его рук и Цзюню не отвечал: наверняка знал, какие далее в песне идут строки. А Цзюнь уж, тем более, знал их наизусть: — Говорю тебе, я долго ждал, — Цзюнь подхватил эту игру и продолжил, подпевая, повторять за Цуй Цзянем и посылать сами строки Чжэханю, — передам тебе свою последнюю просьбу. Я хочу схватить тебя за руки… — Я пойду с тобой, — Чжэхань неожиданно прервал Цзюня и вот так вот изменил слова песни, сказав: пойдёт… Пойдёт, куда бы то ни было. Окончание фразы всё-таки проваливается в поцелуе, таком же пьянящем, как и эта песня. Продолжая танцевать, они целуются, и движения их губ словно сливаются в одном такте с играющей электрогитарой. Их губы перехватывают инициативу, раззадоривают и дарят те же ощущения нового, другого, отличного, ломающего… Музыка затихает, они отрываются друг от друга. Угорело и очумело смотрят в глаза, пытаясь отдышаться: то ли от поцелуя, то ли от таких резвых и оживлённых движений во время танца. — Ну как тебе сюрприз, Цзюнь-Цзюнь? — наконец, тихо спрашивает Чжэхань. — Я запомню его навсегда, А-Хань. Да, я когда-то был на выступлении Цуй Цзяня, но то, что было сейчас… Это было совершенно неповторимо. Конечно, ведь Чжэхань подарил им возможность освободиться от оков: послушать ту музыку, которую они хотят, потанцевать с тем человеком, с которым они хотят, быть ближе настолько, насколько они хотят… Быть самими собой. — Тогда, А-Хань, наверное, моя очередь… Сделать тебе приятно… — Цзюнь немного смутился, вспомнив об искусственном цветке, лежавшем у него в кармане шорт: было очень интересно, как Чжэхань примет такой дар. Пионер старался сохранять спокойствие, но Цзюнь видел, насколько Чжэхань предвкушал получить свой законный сюрприз. — Закрой глаза и протяни ко мне ладони, А-Хань, — тихо прошептал Цзюнь, пытаясь удержать кипучее волнение в себе: он переживал, очень сильно переживал. Чжэхань послушался. Цзюнь опустил взгляд и увидел перед собой раскрытые ладони Чжэханя, что немного дрожали: любопытно, подарок дарил Цзюнь, но и Чжэхань тоже волновался. Будто чувствовал наступление чего-то… Важного. Вожатый тихо вздыхает и кладёт наконец горящее алым растение туда, где ладони любимого соприкасаются друг с другом: так цветок не падает и держится на месте. Чжэхань озадаченно нахмуривает брови, но тут же улыбается, перекатывая цветок в руках. — Приятные ощущения… Что это, Цзюнь-Цзюнь? Что-то из ткани? — Чжэхань, кажется, уже хочет открыть глаза, но Цзюнь его останавливает. — Подожди, А-Хань, не смотри! Я… Хочу тебе сказать ещё кое-что перед тем, как ты увидишь. — Слушаю, — Чжэхань сглатывает. — А-Хань, — вожатый тем временем начинает свою речь, — ты сегодня, как я уже и сказал, просто великолепно сыграл своё произведение во время спектакля. Я от всей души рад, что ты вернулся на сцену. И я своим подарком хочу поздравить тебя с дебютом. Он на пару секунд замолкает и совсем тихо выдаёт: — Но и не только, я… Я… Как бы сказать… — Цзюнь совсем теряется, не зная, как точнее сформулировать свою мысль, но вскоре понимает: подарок всё скажет за него, — в общем, я ещё многое хочу сказать тебе этим сюрпризом, А-Хань. Открывай глаза. Чжэхань разлепляет веки, с неприкрытым интересом впивается взглядом в свои ладони и… Приглушённо ахает. Цветок, кажется, вот-вот выпадет из его пальцев: пионер пытается огладить лепестки, пытается рассмотреть бутон с разных сторон, но волнение не позволяет рукам быть твёрдыми и сильными: — Это… Пион, да, Цзюнь-Цзюнь? — голос Чжэханя звучит задушенно, и Цзюнь видит, что в уголках глаз возлюбленного собрались капельки слёз, — ты… Ты имеешь в виду… — Я всё имею в виду, А-Хань. Всё. — Цзюнь-Цзюнь… И я… Я тоже… — Чжэхань не может подобрать слов: настолько его поглотил собою этот драгоценный подарок. Бесценный. Единственный. Непередаваемый. Пион — тот самый цветок, что заменяет любые слова. Пион — тот самый цветок, что и есть любовь по своей сути. Вечный и неугасимый, неизменный и бессмертный, он несёт в себе все чувства Цзюня. Он воплощает собой их совместную с Чжэханем победу: над страхами, над обстоятельствами, над угрозами, над предрассудками. И пусть их победа сама по себе — совсем маленькая, крошечная, тихая. Пусть их победа для мира — неприметная и незаметная. Пусть их победа далека от того, чтобы снести собой всё. Чтобы перевернуть, изменить, переиначить. Пусть их победа существует здесь и сейчас, этим летом и в этом лагере. Но это всё равно была победа, венцом которой стал этот исключительный, не имеющий себе равных цветок. — Я тоже… Тоже тебя люблю, Цзюнь-Цзюнь… Тоже… — слёзы всё-таки начинают катиться по щекам Чжэханя, пока он, наконец собрав волю в кулак, крепко-крепко сжимает цветок в руке. Кажется, что всё его тело трясёт от осознания всей искренности и глубинности того, насколько… Насколько Цзюнь весь — только для него. — Ну что ты, А-Хань, не плачь, — Цзюнь притягивает Чжэханя в свои объятия: гладит по волосам, по лбу, смахивает слезинки, — а то я тоже сейчас заплачу. Чжэхань пару раз глубоко вдыхает и выдыхает в руках вожатого, а потом поднимает взгляд: туманный, заплаканный, но счастливый. — Ты прав, Цзюнь-Цзюнь. Мы не должны сейчас плакать. Просто… У меня нет слов, чтобы передать тебе всё то, что я сейчас чувствую. — Сюрприз… Удался, да, А-Хань? — Цзюнь начинает слегка раскачивать Чжэханя в своих объятиях, — можно было бы подарить два цветка: всё же, чётное количество, но я посчитал… Что мне добавить нечего. Чжэхань лишь невнятно угукает, утыкаясь Цзюню в ключицу. — Но, раз хорошие вещи образуют пару, считай, что вместе с цветком я дарю тебе своё сердце, — вожатый улыбается, а потом не выдерживает: слегка посмеивается от того, насколько это забавно звучит. Забавно, но так неподдельно и непритворно. Чжэхань смеётся в ответ, выдыхая Цзюню куда-то в рубашку. И в тот момент, почему-то, Цзюнь ощущает себя по-настоящему счастливым. Даже не так: он ощущает себя самым счастливым человеком на свете. Вдруг Чжэхань мимолётно пробегается пальцами свободной от цветка руки Цзюню по шее и смотрит… Как-то по-другому, по-новому… Так, что Цзюнь не сдерживает в себе лёгкий порыв дрожи. Чжэхань смотрит так, будто хочет сказать что-то важное. Будто хочет сказать, но не решается. Тем не менее, делает шаг вперёд, ближе к Цзюню, а тот пятится, и… Чувствует, как земля уходит из-под ног. В прямом смысле. Нога стремительно проваливается куда-то вниз, и волшебное выражение в глазах Чжэханя растворяется, оставляя место тревоге. Он резко хватает Цзюня за руку, чтобы тот не упал. — Цзюнь-Цзюнь, что случилось? — срывающимся голосом спросил Чжэхань. — Да я вот… Сам не знаю, А-Хань. Кажется, доска провалилась. Обернувшись и склонившись ниже, они увидели, что, действительно, в полу беседки зияла новая дыра. Раньше на этом месте дыр не было. Причём, дыра была крупная, глубокая: целая доска прогнившего дерева покоилась теперь на сырой земле под фундаментом. Цзюнь уже было задумался о том, что беседка всё так же продолжает разрушаться, грозясь полностью исчезнуть с лица земли. Этот процесс необратим, и ничего они с Чжэханем с этим не поделают. А ещё, возможно, если бы не Чжэхань, аптечку бы всё же пришлось использовать: сейчас Цзюня сковывали неприятные ощущения в районе щиколотки, такие, какие бывают, если подвернуть ногу. Но всё могло закончиться куда плачевней, провались его нога полностью, или упади он сам, всем телом. Однако, весёлый голос Чжэханя вывел вожатого из размышлений: — Цзюнь-Цзюнь, а тут ведь что-то блестит! Мне кажется, здесь что-то есть. Под доской. Пионер уже присел на корточки, аккуратно оставив пион покоиться рядом с собой, и, нагнувшись, залез обеими руками в щель. Цзюнь спохватился: — А-Хань, Небеса, не надо! Ты же можешь пораниться! — Да ладно тебе, Цзюнь-Цзюнь, интересно же! А вдруг здесь — самый настоящий клад, и ты его случайно нашёл? Мы не можем такое пропустить! — Чжэхань продолжал активно рыскать руками где-то под досками. Цзюнь не мог на это смотреть: так сильно волновался. Ну почему Чжэхань ведёт себя, как глупенький? Только что же видел, что сам Цзюнь чуть было не провалился. Зачем было снова подвергаться опасности? Однако, таким был Чжэхань: если ему пришла в голову какая-то идея, то он сделает всё, чтобы воплотить её в жизнь. А потому Цзюнь понял, что, раз отговорить не удастся, то пусть он лучше к Чжэханю присоединится. И, в случае чего, сможет прийти на подмогу. Вожатый тяжело вздохнул, опустился рядом с Чжэханем и, наконец, тоже взялся за поиски: — Цзюнь-Цзюнь, поищи слева, а я поищу справа… Чувствуешь что-нибудь? — Чжэхань взволнованно шептал. — Ничего я не чувствую, кроме намокшей рыхлой земли и… Ой! — пальцы Цзюня вдруг ударились обо что-то твёрдое, и фраза сама собой оборвалась от неожиданности. — Что? Нашёл, да? Что там? — Чжэхань подорвался ближе к Цзюню. — Тут есть… Правда что-то есть, А-Хань, — вожатый невольно заговорил тише, — по очертаниям… Не пойму даже, кажется, узоры какие-то… Гравировка? Сначала вся эта задумка Чжэханя Цзюню откровенно не нравилась: во-первых, слишком опасно, а во-вторых… Касаться он хотел не какой-то грязи, а кожи возлюбленного, но… Теперь и сам проникся интересом. А вдруг и вправду, их беседка — историческое место? Прямо как в той страшилке, что Чжэхань здесь сочинил! Может, то было какое-то небесное откровение? И здесь на самом деле жили аристократы, что решили рассказать двум заблудшим молодым душам свою историю, чтобы те остались собой и не совершили неисправимых ошибок? — Давай помогу достать, Цзюнь-Цзюнь… — Чжэхань накрыл ладонь Цзюня своей и еле ощутимо провёл пальцами: нет, даже в такой момент он не перестаёт заставлять вожатого нервно сглатывать, — снизу… Подхватывай снизу! Вещь, которую они пытались достать, кажется, обступили со всех сторон корни, растущие где-то из-под земли. Куски грязи засохли и как будто приклеились к поверхности предмета: вытаскивать его было трудно. Однако, вдвоём они справились, и вот перед глазами предстала пыльная, вымазанная в земле, но, очевидно, дорогая и красивая… Шкатулка. Использовав немного воды из бутылки, они отмыли шкатулку и смогли разглядеть на ней вырезанную так искусно фигурку дракона. — Невероятно, Цзюнь-Цзюнь! Это же настоящее сокровище! — Чжэхань, казалось, вот-вот взорвётся от нетерпения: его зрачки расширились, а пальцы сами собой то чесали шею, то слегка потягивали волосы на голове, — открой же её, скорее! Цзюнь послушался, и внутри они обнаружили… Конверт. Белый, чистый, нетронутый: ни одного иероглифа на нём не было написано. В самом конверте тоже не лежало ни письма, ни даже ничтожного клочка бумажки. Казалось, будто это письмо хотели написать, но не написали. Казалось, будто это письмо хотели отправить, но не отправили. Казалось, будто это письмо должно было быть, но… Его не было. И оно так и затерялось во времени. — Смотри, А-Хань, — Цзюнь указал на одну точку на конверте, — вот тут, видишь? Марка. Кажется, «Большой Дракон»? Чжэхань почесал затылок: — Я в этом не разбираюсь, Цзюнь-Цзюнь. А что это за марка? — Марка периода Цин, А-Хань. Одна из первых марок, что появились в Китае. — Значит… Эта шкатулка, конверт этот… Они такие древние? — Чжэхань с упоением провёл пальцем по зелёному изображению дракона. — Ну, если девятнадцатый век можно считать за древность, А-Хань, — тихонько усмехнулся Цзюнь, — значит, на самом деле… Это место того самого периода. Периода империи Цин. — Только, знаешь, что грустно? Почему здесь нет ни строчки? Даже адрес — и тот не написан! Не дело это! — Чжэхань выхватил конверт из рук вожатого, — Цзюнь-Цзюнь, а давай… Исправим это? Пионер резко повернулся и потряс конвертом у Цзюня перед очками: — Мы можем… Написать письма нам самим, лет эдак… Через пять! Ты уже будешь к тому времени работать в партии, а я закончу консерваторию! Вернёмся с тобой сюда, в это место! Встретимся, почитаем, повспоминаем и… И мы обязательно… — Чжэхань вдруг осёкся, а щёки его зарделись, покрылись розоватым, точно наливное яблоко, румянцем, — и мы обязательно, все эти пять лет… Будем вместе. Будем писать друг другу, друг друга поддерживать, в гости ездить, и… Цзюнь выдохнул и сжал Чжэханя в своих руках: хотелось разделять этот оптимизм. Тоже хотелось верить в чудо. Хотелось верить в то, что их сказка никогда не закончится, ведь Цзюнь же сам недавно поклялся… Поклялся Чжэханю в вечной любви. Вожатый погладил Чжэханя по спине, опускаясь пальцами ниже, оглаживая косточки позвоночника, одну за другой, пока они полностью не скрылись где-то внизу, пропав за резинкой шорт. Пионер посмеивался, как от щекотки, и обхватывал Цзюня где-то в районе рёбер в ответ. И вся эта возня и дурачество граничили с какой-то чарующей, словно сладкая патока, нежностью: — Давай напишем, А-Хань. Можно сказать, пошлём это письмо самим себе, в будущее… — оставив лёгкий поцелуй на щеке Чжэханя, Цзюнь всё-таки отстранился. Вытащил из своего рюкзака ручку и блокнот. Аккуратно вырвал лист и протянул его Чжэханю. — Пиши первый, А-Хань. Потом я. Тот помотал головой: — Нет, Цзюнь-Цзюнь. Вырви ещё один листочек! — Зачем это? — не понял Цзюнь. — Я напишу послание в будущее тебе, а ты напишешь послание в будущее мне! И подглядывать мы не будем! Так ведь интереснее! — Чжэхань склонился к Цзюню: снова одухотворённый и воспламенённый очередной необычной идеей, — через пять лет вместе вернёмся сюда, и тогда прочитаем! Как тебе? — Как скажешь, А-Хань. Давай сделаем так! Это в какой-то степени… Романтично. — Конечно, романтично, Цзюнь-Цзюнь! — Чжэхань легонько ткнул Цзюня пальцем в щёку, будто смахивая с неё пылинку или стирая пятнышко грязи, — у нас же с тобой свидание, ты не забыл? — Прощальное? — это слово вырвалось у вожатого само собой, и он тут же прикусил язык: да уж, мастер разрушить всю «настраивающую на любовный лад» обстановку. Чжэхань закатил глаза: — Ну что ты, Цзюнь-Цзюнь? Даже помечтать не даёшь, — пионер вздохнул, — я бы не хотел, чтобы оно было прощальным… Я бы тебя хоть каждый день на свидания водил. Знаешь, сколько всего интересного я могу тебе в Цзянси показать? Цзюнь знал. Чжэхань в этой самой беседке и рассказывал об этом когда-то. И, Небеса, как же Цзюню хотелось это всё увидеть. Он бы всё отдал, лишь бы остаться здесь, с Чжэханем, и никуда не уезжать… — Знаю, А-Хань, — пытаясь не обращать внимания на боль в сердце, пробормотал вожатый, — напиши тогда это лучше. Все места, которые ты хочешь мне показать. Чтобы это наверняка сбылось. — А ты мне не советуй, — наигранно возмутился Чжэхань, — я и сам знаю, что написать! И не подсматривай! Ручка была одна, поэтому, уступив Чжэханю, Цзюнь ждал своей очереди, чтобы добраться до бумаги. Пионер же присел на плед и долго думал над тем, что он выводил на листке. Со всей прилежностью чертил иероглифы, точно был в школе на экзамене, а не с Цзюнем наедине среди ночи в беседке. Он писал, а Цзюнь был не в силах на это смотреть, ведь он видел, что… Чжэхань еле сдерживает слёзы. Цзюнь тоже прилёг на плед и, притихнув, положил голову Чжэханю на колени. Зарёкся «ни за что в жизни» не смотреть на то, что пишет возлюбленный, и блаженно прикрыл глаза. Чжэхань начал одной рукой медленно перебирать Цзюню волосы и массировать кожу на голове: это было так приятно, что вожатому казалось, ещё чуть-чуть, и он прямо-таки здесь и уснёт. Но этого Цзюнь не мог допустить: у них было слишком мало времени вместе. Чжэхань, как Цзюню показалось, будто на автомате выводил сквозь пряди не просто бессмысленные узоры, а иероглифы, которые писал на бумаге. Можно было бы сосредоточиться, чтобы понять, в какие слова эти самые иероглифы складывались, но сил на это у Цзюня не было. А потому он просто вспоминал всё. Всё трогательное, светлое, живое, что их с Чжэханем связывало. Все их моменты вместе. Их признания, слова, обещания… Их страсть, заботу, робость… Их недопонимания, падения, переживания… Их любовь: сложную и одновременно простую. Многогранную и одновременно понятную. Совсем другую, иную, единственную в своём роде и одновременно повторяющую какой-то известный сценарий. Чжэхань всё-таки кладёт свой листок в конверт и передаёт ручку Цзюню. Тот, так и не отрывая головы от коленей любимого, начинает писать. Пока Чжэхань создавал своё послание, у Цзюня было довольно много времени, чтобы подумать над своим. У него было время, чтобы их общие с Чжэханем воспоминания подсказали, что именно нужно написать в таком письме, какое он никогда ранее не писал: в письме, срок доставки которого — пять лет. В письме, которое никогда не будет отнесено на почту. В письме… Самому особенному человеку. Когда ты прочтёшь это через пять лет, А-Хань, ты как раз, я надеюсь, закончишь консерваторию. Я хочу, чтобы после её окончания ты стал известным музыкантом и подарил всему миру своей музыкой бесконечно много добра и света. Я верю, что со своими выступлениями ты посетишь многие города, провинции. Быть может, даже увидишь другие страны. Для меня же самым дорогим и ценным будет знать, что по истечении пяти лет ты счастлив, здоров и полон сил. Что ты улыбаешься, смеёшься, всё так же живо и заразительно. Что ты идёшь к своей мечте и дальше, не боясь преград. А я… А я люблю тебя сейчас и буду любить: через пять лет, через десять, через двадцать, неважно. Ведь где бы ты ни был, моё сердце всегда приведёт меня к тебе. Цзюнь тоже кладёт свой листок внутрь конверта, и Чжэхань дрожащими пальцами его запечатывает. Возвращает уже потяжелевший от посланий конверт в шкатулку и… Снимает с себя разрисованный на все лады пионерский галстук. Цзюнь ошеломлённо смотрит на это и еле слышно произносит: — Что ты делаешь, А-Хань? — горло сдавливает, ведь… На самом деле, Цзюнь понимает, что Чжэхань собирается сделать. — Пусть это будет не письмо, Цзюнь-Цзюнь. Пусть это будет посылка… — вот так вот просто объясняет своё действие пионер, — а мне… Этот галстук уже не пригодится. Больше я не буду носить такие галстуки, Цзюнь-Цзюнь. А самый важный в моей жизни галстук я хочу оставить в самом важном для себя месте. Чжэхань уже хочет положить галстук в шкатулку, как вдруг Цзюнь хватает любимого за запястье: — Подожди, А-Хань, я тоже… Тоже хочу что-нибудь оставить… — вожатый ошалело оглядывается в поисках чего-то подходящего, но, как назло, взгляду не за что зацепиться, — только вот что… Вдруг Цзюнь чувствует, как по носу точно шёлковой лентой проходится холодок: что-то со стремительной скоростью скатывается вниз, а пальцы Чжэханя мелькают где-то близко-близко перед глазами: — Очки? Если тебе не жалко… — шепчет Чжэхань. Не жалко. Цзюню вообще ничего не жалко оставить здесь, в их месте. — Можно и очки, А-Хань, — говорит вожатый, сразу же щурясь. Чжэхань повязывает свой галстук каким-то подобием бантика на мостик очков Цзюня. Разводит концы алого кусочка ткани в разные стороны, туго, крепко-крепко сжимая узел. Так, чтобы он не развязался… Никогда. Цзюнь, прельщённый и одурманенный этим зрелищем, не замечает, как рука сама собой тянется к блокноту, который тут же укладывается поверх конверта с письмами. Блокнот с его записями, с его пометками, с его любимой звёздочкой, а ещё… Из этого блокнота, из самого краешка, выглядывают неказистые рисунки столь драгоценного плаката от пятого отряда. Слёзы сами собой начинают катиться по щекам, но… Цзюнь не может забрать блокнот обратно. Почему-то ему кажется, что блокнот должен находиться именно здесь, и нигде больше. Чжэхань затруднённо вздыхает и тоже словно подрывается: шарит в карманах шорт и достаёт оттуда какой-то помятый листок. Цзюнь со своей теперь «обострившейся» слепотой совсем не может понять, что это, но… Но разлинованная ручкой бумага позволяет сделать предположение, и… Чжэхань кладёт ноты «Игры теней» где-то между листами блокнота. На сам блокнот помещает наконец укрытые галстуком очки, а потом… Заставляет сердце Цзюня упасть. Чжэхань тянется рукой куда-то в сторону и украшает всё содержимое шкатулки красным пятном цветка, точно ставит вечную печать. Чтобы пион охранял эту… Бесконечность. Чтобы всё, что они спрятали в шкатулке, стало безостановочным, монументальным, непрестанным. Чтобы оно никогда не заканчивалось. Чжэхань захлопывает крышку, чтобы не было соблазна что-либо вернуть или отступиться, и тут же опускает шкатулку под доску. И только потом Цзюнь замечает, что… Шкатулка была яшмовая. А ещё, рядом где-то одиноко горел фонарь. Так что же они с Чжэханем сделали? Увековечили воспоминания или… Похоронили? От этой мысли Цзюнь содрогнулся. Ему тут же захотелось убедиться, что Чжэхань рядом, что он никуда не исчез, не затерялся, не рассеялся видением. Вожатый бездумно вытягивает руки перед собой, пытаясь в темноте отыскать возлюбленного. Тот почти сразу падает Цзюню в объятия. Чжэхань тяжело дышит: то ли слёзы, то ли хрипы сдавливают ему грудную клетку, и он как будто никак не может продохнуть. Но пионер всё же откашливается, касается щекой щеки Цзюня и шепчет в ухо: — Цзюнь-Цзюнь… Мы столько всего оставили в этой шкатулке… И я… Я слишком многое оставил в «Журавле»… — руки Чжэханя нестройно бегают Цзюню по спине, комкают ткань рубашки, случайно задирают её. И Цзюнь почему-то уверен, что у Чжэханя в тот момент именно такое же нечитаемое и неведанное выражение в глазах, какое у него было, когда он получал свой пион в подарок. Такое выражение, которого Цзюнь раньше не знал, не видел, но которое заставляло что-то внутри трепетаться. Чжэхань не в силах до конца восстановить дыхание: кажется, он не может подобрать правильных слов, всё ещё не может сказать то, что хочет сказать. Что-то неведомое борется в нём, пока он не выдаёт одним махом: — Но я хочу оставить здесь всё! — Цзюнь чувствует, как Чжэхань тыкается носом в плечо, прижимается лбом и до боли зажмуривает глаза: реснички щекочут Цзюню кожу даже через ткань, горячат, пробуждают и без того обострённые чувства. — Ты… — только и может выдавить вожатый: сердцем он понимает, что хочет донести Чжэхань, но разум противится. Не может быть, не может… — Ты имеешь в виду… — продолжает бормотать Цзюнь, тоже неосмысленно водя Чжэханю пальцами по спине: то ли желая отвлечься от этих слов, то ли желая… Того же, о чём Чжэхань говорит. — Я всё имею в виду, Цзюнь-Цзюнь. Всё, — Чжэхань повторяет слова вожатого. Отрывает голову от плеча Цзюня и мягко целует, а Цзюнь теряется… Теряется где-то в космосе, в раю, в Небесах… — Всё… — еле внятно, сквозь касание губ. За воротник рубашки Чжэхань тянет Цзюня на себя. Ложится спиной на плед и смотрит возлюбленному в глаза снизу вверх. Именно таким взглядом, которым Цзюнь и думал. Полностью решившимся, определившимся и заставляющим тонуть в этих тёмных глазах, отливающих медью. Цзюнь сглатывает: — А-Хань… Это ведь навсегда. Нельзя будет ни забыть, ни отменить. — А я и не захочу никогда этого забывать, Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань улыбается вожатому и говорит тихо, расслабленно, блаженно, — я ведь люблю тебя и хочу… Запомнить тебя — особенного, лучшего, первого. И хочу стать для тебя таким же! После таких слов хочется плакать. После таких слов хочется целовать, прижиматься ближе, сливаться в одно, стать одним дыханием, стать неделимым целым. — А-Хань, Небеса… — Цзюнь всё-таки не выдерживает и опускается наконец ниже. Целует Чжэханю лоб, щёки, шею. Расстёгивает пуговицы на рубашке, а потом касается пальцами кожи: гладит мышцы пресса, бока, рёбра. — Небеса… Что ты делаешь со мной, А-Хань… — Цзюня ведёт, и он не в силах сказать что-то стройное и полное. Чжэхань вздрагивает и шепчет: — Сними уже её, эту рубашку… Сними её к чёрту, Цзюнь-Цзюнь… Сердце поднимается Цзюню куда-то в горло, и он даже пропускает мимо ушей ругательство: Чжэхань волнуется, просит, умоляет… А в голове лишь только: «сними, сними, сними»… Наплевав на доводы разума, Цзюнь исполняет эту просьбу и помогает Чжэханю освободиться от рубашки. Следуя какому-то неукротимому, безудержному наплыву страсти, вслед за Чжэханем тоже скидывает с себя рубашку. У того округляются глаза в секундном удивлении, но реакция не заставляет себя долго ждать. Пальцы Чжэханя начинают ласкать везде: ключицы, грудина, торс. Цзюнь с трудом подавляет стон и спешит ответить на ласку. Прижимается ближе и бережно, медленно выцеловывает Чжэханя. От ничем не покрытых, угловатых и острых плеч, к неровно вздымающейся груди, к напряжённому животу… Он касается губами, оставляя влажные дорожки от поцелуев. В ушах стучит и громыхает: Цзюнь слышит только, как его кровь шелестит внутри. Ему слышится, как Чжэхань тихонько скулит, но где-то совсем далеко и недосягаемо. — Нет сил терпеть больше, Цзюнь-Цзюнь… Не томи, прошу тебя, не томи… — голос звучит сипло и хрипато. Признаться, у Цзюня и у самого «не было больше сил терпеть»: от таких откровенных ласк всё уже давно изнывало в желании распуститься, раскрыться, получить разрядку. Но он боялся, очень боялся: представлял он совсем смутно, что сейчас между ним и Чжэханем должно было произойти. Знал, конечно, примерно, что надо делать… Но всё равно, как тут заставить себя сделать хоть шаг, когда перед тобой полностью полагающийся на тебя человек, вверяющий самого себя в твои руки? А если Цзюнь сделает что-то не так? А если он причинит Чжэханю боль? Тем не менее, Цзюнь выдыхает, настойчиво целует Чжэханя в губы и тянется рукой к пуговице на шортах. Она, как назло, не поддаётся, а пальцы у Цзюня путаются. Он обессиленно падает Чжэханю подбородком на живот и чувствует, как глаза режет от острой боли: фонарик мигает, раздражает и разъедает взгляд своим светом. Недолго думая, вожатый выключает его, и темнота… Сплошная, беспроглядная темнота поглощает их обоих собой. Она придаёт таинственности, но также придаёт и скрытности, избавляет от оков стеснения. Шорты и вся остальная ненужная одежда всё-таки остаются забытыми где-то вдалеке. А руки их обоих плутают в ткани, в касаниях, во вздохах, и уже непонятно, кто кого раздевает. Ощущение полностью открытого, беззащитного тела под собой сводит Цзюня с ума. Он прижимается ближе, ложится на Чжэханя сверху. Тот сразу же охает под весом возлюбленного. Цзюнь чувствует, как они с Чжэханем соприкасаются кожа к коже: до мельчайших частиц, до капелек, до крупинок. Соприкасаются везде и даже там, где всё горит незатухающим пожаром. Да, Цзюнь всё ещё переживает и боится оступиться, но у него выходит собраться с духом. Одной рукой он касается места, где им особенно горячо и невозможно, обхватывает их вместе и сжимает крепче: они с Чжэханем одновременно давятся воздухом, и их голоса мычат что-то невнятное в унисон. Двумя пальцами второй руки Цзюнь проводит Чжэханю по носу, ложбинке между губ, и мягко толкается ими в рот. Такого Цзюнь не делал никогда, и это нечто новое для него становится точкой невозврата. Внизу его пронзает ещё более явная вспышка желания, он закусывает губы, на глазах выступают слёзы. Хочется, хочется, хочется… Хочется любить Чжэханя, хочется быть им любимым. Воздух леденит влажные пальцы, и Цзюнь, наскоро поцеловав Чжэханя вновь, наконец произносит: — А-Хань, милый мой, я… В общем, ты в любой момент можешь сказать мне остановиться, и я перестану. — Угу. — Не «угу», а ответь мне нормально! — внутри у Цзюня всё трясётся от нетерпения и зуда, — ты понял меня? — Понял, Цзюнь-Цзюнь… Понял… — кажется, что Чжэхань уже еле дышит. Цзюнь гладит Чжэханя по бёдрам и ягодицам и, склоняясь, немного раздвигает ноги. Чжэхань же их инстинктивно сдвигает обратно, а с губ срывается: — Будет больно? И этот вопрос почему-то ставит Цзюня в тупик. Он ведь и сам не знает, как это, что это… Как оно должно ощущаться, как тело должно реагировать, как… Он, на самом-то деле, знает едва ли больше Чжэханя. И что-то вожатому подсказывало, что это наверняка не будет безболезненным. Цзюнь вздыхает и понимает: теперь, после того, как прозвучал такой вопрос… Он не позволит себе сделать что-то, в чём не уверен. Не позволит себе подвергнуть Чжэханя риску. Он не посмеет сделать что-то, если не знает, как обеспечить Чжэханю полный и обволакивающий комфорт. Эта мысль врывается вихрем Цзюню в голову. Где-то внутри себя он повторяет: любить и быть любимым. Быть… И Цзюнь решает взять ответственность на себя. Удобнее устраивается у Чжэханя на бёдрах, помогает себе: всё это ощущается странно, непривычно, тягуче. В темноте всё происходящее плохо видно, и Цзюнь молится всем богам, чтобы Чжэхань не понял того, что происходит. Чжэхань же выжидающе вглядывается в силуэт Цзюня. У Чжэханя на лице сменяются миллионы эмоций: желание ощутить это единение до самого конца сливается со страхом неизведанного. Он смотрит и смотрит, видимо, в ожидании того, когда Цзюнь уже приблизится окончательно, когда он уже… — Тебе — нет, — наконец отвечает на поставленный вопрос Цзюнь. И тут глаза Чжэханя распахиваются и наполняются осознанием. Он хочет что-то сказать, но не успевает. Вернее, Цзюнь не даёт Чжэханю ничего сказать. Боль действительно пронзает собой каждый уголок на теле. Становится до безумия жарко: так, что Цзюню кажется, будто у него поднялась температура. В горле всё высыхает и щиплет. Цзюнь со всей силы хватается пальцами за ткань пледа. Закрывает глаза. Пытается дышать и двигаться в одном ритме. Выше и ниже, выше и ниже… Аккуратно и не спеша. — Цзюнь-Цзюнь… — Чжэхань стонет почти в беспамятстве: по этой интонации Цзюнь слышит, что любимому хорошо, очень-очень хорошо, а это для Цзюня всегда будет оставаться самым главным. Однако, у Чжэханя даже в таком состоянии хватает сил озвучить свою мысль: — Зачем ты? Почему? Я думал, что ты мне… Что ты меня… — Какая разница, А-Хань. Какая разница, если мы друг друга любим… — говорить тяжело, но Цзюнь перебарывает себя. И тогда Чжэхань, кажется, тоже полностью проникается этой простой истиной. Позволяет наконец своему голосу срываться после каждого волнообразного движения где-то в области паха. Обнимает Цзюня крепче: ладони Чжэханя кажутся вожатому студёным, мёрзлым льдом. — Ты такой горячий… — невольно вырывается у Чжэханя, когда он зарывается пальцами Цзюню во взмокшие волосы, — Цзюнь-Цзюнь, что я… Могу… Окончание фразы теряется в очередном стоне, но Цзюнь понимает, что Чжэхань хочет сказать: — Поцелуй… Поцелуй меня и… Помоги мне… Тоже… Чжэхань тут же делает то, о чём просит Цзюнь: губам сразу становится приятно и щекотно, и это помогает вожатому отвлечься от тянущих ощущений где-то снизу. А потом Чжэхань касается плоти Цзюня и услаждает, обласкивает, подстраиваясь под заданный возлюбленным неспешный ритм. Но Цзюнь, немного попривыкнув, всё же ускоряется. Чжэхань начинает что-то лепетать, но Цзюнь не слышит: тело вдруг стрелой пронзает какое-то неземное чувство удовольствия. Сладкое, пылкое, тесное. Мурашки пробегают от поясницы выше, к самой шее, и первый стон после того, как он решил довериться Чжэханю, наконец слетает с губ Цзюня. Вожатый пытается что-то сделать, чтобы снова ощутить такое же непередаваемое чувство: ищет, подстраивается, добивается, но всё тщетно. Лишь движения становятся ещё более резкими, глубокими и быстрыми. — Цзюнь-Цзюнь… — голос Чжэханя звучит, как под водой, но Цзюню хотя бы возвращается способность слышать, — любимый, слышишь? Я… Не могу… Всё… Хватит… И Цзюнь понимает: предел близок. Он отстраняется от Чжэханя, откашливается и, хватаясь за руку любимого, что ещё сжимала его самого, шепчет: — Да, А-Хань… Сейчас… Подожди немножко, я ведь тоже… Тоже уже на грани. Тоже где-то на границе между сном и реальностью. В таких дебрях наслаждения, в которых они оба ещё никогда не бывали. После всего пережитого двум рукам хватает пары движений, чтобы довести наконец их тела до пика. Они оба выдыхают, одновременно, в одно сладострастное мгновение, разделённое на двоих. А Цзюнь чувствует, как его голова идёт кругом. Адреналин спадает, и теперь всё его тело ноет. Он в бессилье обрушивается на Чжэханя и целует возлюбленного в подбородок. Тот шепчет Цзюню всякие глупые нежности: милый, дорогой, лучший… Все эти слова согревают, успокаивают вожатого и дарят такой желанный покой. Немного придя в себя, Цзюнь вспоминает, что им обоим не помешало бы привести себя в порядок: полотенца и вода из рюкзака идут в ход. На отсыревшем полу они нащупывают свою одежду. Надевают шорты, но рубашки оставляют нетронутыми. Цзюнь вдруг поднял взгляд выше и сощурился. Фонарик они так и не включили вновь. Странно, так почему же… — Цзюнь-Цзюнь… — Чжэхань обнял Цзюня со спины и сцепил руки у торса, — светает уже, видишь? Сколько у нас ещё времени? Есть… Хоть немного? Так вот в чём было дело. Вдалеке брезжил рассвет нового дня и предвещал их скорое расставание. — Наверное, А-Хань… Если только совсем немного. Мы должны вернуться в свои кровати в лагере, — глухо просипел Цзюнь, — но как же теперь прощаться… Почему-то в какой-то момент их с Чжэханем близости, Цзюнь подумал, что, отдав возлюбленному всего себя без остатка, он сможет отпустить Чжэханя легче. Однако, кажется, это работало в обратную сторону. — Я не хочу тебя покидать, — точно прочитав эти мысли, Чжэхань прошептал Цзюню в шею. Цзюню хотелось плакать от переизбытка чувств: почему всё было так несправедливо? Почему именно сейчас им нужно было отдаляться друг от друга? Именно сейчас, когда, казалось, они стали окончательно друг с другом близки, едины не только душами, но и телами? — Мы ещё можем немного побыть вместе, А-Хань, — Цзюнь повернулся к Чжэханю и кивнул в сторону рюкзака, — холодно так стоять. Достань, пожалуйста, плащ. — Ой, конечно, Цзюнь-Цзюнь! Я-то вспотел, а ты вообще… И сейчас на таком холоде! Только так заболеть можно! Чжэхань хочет укутать Цзюня в плащ, и это пробуждает в вожатом воспоминания о недострое: тогда он укутывал Чжэханя, стоявшего в одной тонкой пижаме, в этот самый плащ. Цзюнь улыбнулся воспоминаниям и перехватил руки возлюбленного: — Пойдём на плед, А-Хань. И укроемся плащом вместе. Так нам обоим не будет холодно. Чжэхань слушается, и вот они снова лежат на пледе, под тёплой тканью чёрного плаща, и крепко обнимают друг друга. Цзюню неимоверно хочется спать, но он борется со сном всеми возможными силами. Гладит Чжэханя по оголённым участкам груди, плеч и шеи, стараясь запомнить, каково это: ощущать кожу любимого под своими пальцами. Ведь вожатый прекрасно понимал, что ему будет не хватать этого. Что эти прикосновения ещё будут приходить к нему в беспокойных снах. Чжэхань же вдруг говорит: — Цзюнь-Цзюнь, знаешь, я только сейчас понял. Что мы находимся под ивой. Вот она, раскинула свои ветви… — Думаешь, она ещё сведёт нас вместе? — Конечно, Цзюнь-Цзюнь. Я не думаю… Я знаю, — Чжэхань целует Цзюня в губы: длительно, затяжно, так нежно, как только может. Цзюнь отвечает на поцелуй, и это последнее, что он помнит: губы Чжэханя на его собственных, тонкие лучи рассветного солнца, ветви ивы, прощание, надежда… Утро проходит для Цзюня помято и сумбурно: пионеры вокруг бегают с чемоданами, у кого-то ещё происходят последние сборы. От заведённых моторов автобусов в воздухе пахнет бензином и гарью. Голова кружится от этого мерзкого запаха, голова кружится от воспоминаний, голова кружится от эфемерной боли, что ещё не ушла из тела, голова кружится… От тоски. Он рассаживает детишек из пятого отряда на предназначенные для них места, помогает малышам закинуть сумки в багажник. Вдруг слышит, как один из автобусов наконец трогается и отправляется в путь. Сердце ухает, ведь Цзюнь знает, что это был за автобус. Именно тот автобус, внутри которого Чжэхань скрылся, сказав Цзюню «до свидания» и пожав руку. Так это выглядело в их глазах странно: после того, как они ночью прощались по-настоящему, просто жать друг другу руки… Но на большее на глазах у всех у них не было права. Больно. До невозможности больно. Цзюнь бросает взгляд на отъезжающую машину: его глаза встречаются с глазами Чжэханя, который тоже, прилипнув к стеклу, смотрит в окно, смотрит… На Цзюня. А в руке у Чжэханя маленькая веточка ивы, которую Цзюнь сорвал вчера перед самым их уходом из беседки. И вожатый даже вспомнил тогда известные строки: «обламываю тонкую ветку ивы, на неё возложу мою любовь». В принципе, именно это он и чувствовал, когда его пальцы, сгибая и искривляя, касались дерева. Чжэхань крутит «любовь Цзюня» в руке. Вертит, касается листьев, а Цзюнь думает, что ведь и у него самого в вожатской лежит такая же небольшая веточка, подаренная Чжэханем. Автобус пропадает из поля зрения, и Цзюнь отворачивается, смахивая с глаз слёзы. Когда его подопечные тоже уезжают, Цзюнь идёт в вожатскую, чтобы проверить все свои вещи: скоро и вожатым настанет время уезжать. Но почему-то вместо этого проводит своё время за тем, что рассматривает прощальный подарок от Чжэханя. Частичку той самой ивы… Их ивы. Маленькую веточку, познавшую большую тайну. Зелёно-зелёного дерева ивы краса, разящая сердце, как часто с людьми делила, бывало, тоску и горечь разлуки.
