22
23 октября 2022 г., 17:03
***
Цзюнь откровенно не понимал, что же сталось с его жизнью после лагеря. Первое время, вдали от столь важного для себя места, он чувствовал себя очень странно. Ему казалось, что время текло до невозможности медленно: было трудно отвыкнуть от ранних подъёмов по первому зову горна, от постоянно кружащей вокруг малышни, от жизни по чёткому расписанию, от организации различных мероприятий, от постоянного участия в активной деятельности. Да, была учёба, но она не занимала собой всё пространство души. Она не поглощала настолько, насколько Цзюня поглощала лагерная жизнь. Пары в вузе имели свойство начинаться и заканчиваться в строго отведённое время, а вот в лагере всё было иначе: в этой атмосфере Цзюнь проживал свою жизнь безостановочно. И даже после отбоя, даже во время сна, он всё ещё оставался в лагере, зная, что эта нить — непрерывна, что она связывает день за днём. И никак не выйти из этого круговорота, из этого маленького мирка, из этой маленькой вселенной. Однако, всё-таки, пора «покинуть» эту вселенную пришла. Пусть Цзюнь и знал дату своего отъезда из «Журавля», расставание с этим местом всё равно стало для него бьющей в самое сердце неожиданностью. Особенно после той незабываемой ночи в беседке под ивой, от которой Цзюнь никак не мог полностью отойти, никак не мог оправиться. Эту ночь он неосознанно раз за разом переживал в своих мыслях, чувствуя, как глаза становятся влажными, а тело дрожит в приятном возбуждении. Первые несколько дней после приезда домой Цзюнь был точно потерянный в своих мечтах. Рассеянный и молчаливый, даже заторможенный и ко всему безразличный, он заставлял родных волноваться, но, в итоге, такое непонятное поведение было оправдано долгой дорогой в душном автобусе и акклиматизацией. Время для Цзюня будто бы остановилось, и естественный ход его вернулся лишь в один знаменательный день. Возвращаясь домой с учёбы, злой и расстроенный от того, что преподаватели делегировали уж совсем сложное задание, Цзюнь с силой ударил по почтовому ящику, точно тот был в чём-то виноват. Ударил и почувствовал, как его всего пронзило дрожью: словно молния откуда-то с Небес ударила в Цзюня и прошла насквозь через каждый нерв на его теле. Из почтового ящика выпал конверт, и в глаза Цзюню бросились два иероглифа: «река» и «запад». И сердце его тут же зашлось и забилось чаще. Цзюнь нагнулся, чтобы поднять упавшее послание. Тяжёлый рюкзак с книгами съехал с плеча куда-то в район локтя. Резкая боль пронзила руку Цзюня, но он совсем не обратил на это внимания. Впился взглядом в конверт. И, действительно, адресом отправителя значились провинция Цзянси и её город Синьюй. Этот стройный почерк, эти иероглифы, вышедшие из-под любимых музыкальных пальцев… Помимо имени и фамилии получателя, написанных на специально выделенных под это разлинованных строках, на белом свободном пространстве сияло: «моему любимому вожатому». Благо, без сердечек или чего-то подобного. Щёки у Цзюня тут же заалели. — Небеса, А-Хань, как он додумался такое написать, так ещё и на внешней стороне конверта! — Цзюнь искренне волновался, но, против воли, касался слова «любимый» и с трепетом его гладил, — а если бы это кто-то прочитал… Совсем не думает о последствиях, совсем не боится! Хотелось надеяться, что никто из сотрудников почты не понял, в каком именно смысле этот самый вожатый был для Чжэханя «любимым» и «моим». Ведь, всё же, несмотря на то, что письмо — символ доверия, Цзюнь почте совсем не доверял. Им ни в коем случае нельзя было писать всяких откровенностей, дабы избежать возможных проблем. Так, по крайней мере, считал Цзюнь. А вот что думал Чжэхань по этому поводу, можно было понять, прочитав послание. Первым порывом было сделать это прямо здесь и сейчас, но Цзюнь смог себя одёрнуть. Бережно убрал письмо в карман штанов, вернул рюкзак на своё законное место на плечах и двинул в сторону лестницы. Ему нужно было протопать ещё довольно много, подняться на несколько этажей выше, к своей квартире. За это время Цзюнь успел насочинять множество вариантов того, что написал Чжэхань: чем делился, что рассказывал? — Интересно, как там у А-Ханя дела в школе? Какой у него класс? Есть ли у него там друзья? Какой у него любимый предмет? А как у него с игрой на фортепиано? Он обещал мне заниматься усердно, — шаркая подошвами кед по ступенькам, Цзюнь думал и думал, а в голове появлялось всё больше вопросов, что он бы хотел Чжэханю адресовать, — а как там госпожа Чжан? Наверняка была рада увидеть сына после столь долгой разлуки… За этими мыслями Цзюнь неожиданно осознал, что ему хочется знать о Чжэхане всё и даже больше: все вот эти незначительные мелочи, вроде любимого предмета или любимого цвета, стали казаться невероятно важными. Цзюнь сокрушался: у них было очень много времени вдвоём, но, кажется, они не поделились друг с другом всем, чем можно было бы поделиться. А ещё Цзюнь от всей души был благодарен Чжэханю за послание, которым он наконец вернул Цзюня к реальной жизни. А то сколько бы Цзюнь ещё проходил вот так, как в воду опущенный! Продолжал бы своё существование в вакууме вместо того, чтобы самому сесть за стол и поскорее написать любимому! И снова Чжэхань первым проявил инициативу: первым поцеловал, первым сказал Цзюню «можно», первым позволил касаться там, где… Встав перед своей дверью, Цзюнь громко выдохнул и упёрся лбом в металлическую поверхность. Однако, она едва ли остужала своим бездушным холодом горячую голову. Любимое улыбающееся лицо так живо стояло перед глазами, а конверт в кармане будто начал прожигать собою кожу бедра. Тело вздрагивало от воображаемой близости, и Цзюнь прикусил нижнюю губу, не желая позволить себе распаляться и дальше. Не средь бела дня же! На самом деле, последнее время одиночество душило Цзюня, мучило его, ощущалось как-то особенно остро. Цзюню казалось, будто у него забрали что-то, без чего он не может жить, дышать, нормально функционировать. Забрали, а взамен оставили лишь гулкую пустоту. Иногда Цзюню даже чудилось, что стоит ему позвать Чжэханя, как он тут же подойдёт. Так Цзюнь к этому привык: что они всегда рядом, что Чжэхань где-то поблизости. Сколько раз, когда какая-нибудь интересная мысль, которой уж очень хотелось поделиться, посещала голову Цзюня, или когда ему очень сильно хотелось нежности, с губ случайно срывалось: — А-Хань… Срывалось и уходило в пустынное отсутствие. Не только беседка, но и другие воспоминания, ценнее жемчуга и золота, стучались Цзюню в мысли всегда. Но особенно часто они его посещали по ночам: когда не было никаких дел, когда нельзя было ни на что отвлечься, когда он был наедине с самим собой. Порою приходилось, стараясь не шуметь и не разбудить никого из домашних, идти в ванную и сбрасывать напряжение. Но, благо, всё это проходило без дальнейших наказаний, чего Цзюнь, сам того не сознавая, боялся. Он боялся, что без опоры в лице любимого снова вернётся к своим старым ошибкам. Но нет. В моменты этой тихой страсти, что Цзюнь делил сам с собой, он видел перед собой именно Чжэханя, но не испытывал никаких приливов вины. Потому что знал, что Чжэхань бы не осудил, не отвернулся, не бросил. Тем не менее, сначала Цзюню было очень страшно это делать. Он боялся, ведь именно в этой раковине, что находилась в его ванной, он несколько лет назад впервые омыл свои руки в кипятке. Тогда ему приснилось что-то очень хорошее и приятное: кто-то обнимал его, иногда слегка ероша волосы. Чутко и со всей возможной любовью касался губами лба и носа. После этот кто-то слегка приподнял Цзюня над землёй, будто бы он был лёгким, как пушинка, и зашептал ему в ухо: — В этом предложении у тебя ошибка. Сможешь же сам исправить? — голос мелодичный, ровный, низкий и глубокий. И, что самое страшное, до боли знакомый. От ужасающего осознания Цзюнь тут же просыпается, не в силах унять тремор в руках. Заходится в кашле, давит в себе стенания и крики, что так и рвутся наружу, задыхается. Несмотря на то, что всё тело дрожит в какой-то странной эйфории и выказывает что-то, чего никогда ранее не выказывало, к горлу подступает тошнота. — Да, конечно, лаоши. Я вижу, что, кажется, что-то напутал с чертами. — Именно, дело в чертах… Вот здесь, в этом иероглифе, не совсем так, — мужчина всё-таки склоняется над партой, и Цзюню почему-то становится тяжело дышать. Шея по цвету тут же сливается с пионерским галстуком. Цзюнь снова выводит что-то ручкой по листку тетради, и теперь учитель удовлетворённо кивает и улыбается: — Отлично. И не надо миллионы раз прописывать «вечность», как когда-то завещали древние, — он весело усмехается и треплет Цзюня по голове, — ты — молодец, стараешься. Выдающаяся каллиграфия! А Цзюнь, уставившись взглядом в свои записи и вжав голову в плечи от совершенно непонятно откуда взявшихся волнения и стеснения, благодарит за похвалу и выдаёт: — Вы слишком добры ко мне, шицзунь, — прикусывает язык: обращение слишком громкое, даже устаревшее, но оно вылетает как-то само собой. — Так высоко мои преподавательские способности ещё никто не оценивал. Мне правда приятно знать, если эти уроки действительно таковы и действительно так много для тебя значат. Цзюнь всей душой любил китайский язык и всегда уважал своего по нему учителя. На уроках у этого преподавателя всегда было легко и комфортно, никто не боялся ошибиться. Но в какой-то момент у Цзюня появилось это невнятное ощущение, что выходило за рамки обычного предвкушения занятия, где можно узнать что-то новое. Сердце стремилось на эти уроки, но будто бы не только для знаний, но для чего-то ещё, было неясно, и… И в ту ночь, когда Цзюнь всё-таки что-то осознал, что-то понял для себя и про себя, он возненавидел свою мерзкую натуру, своё искорёженное сознание. Возненавидел всего себя: и разум, и тело, и душу, ведь… Ведь полностью прочувствовал, насколько порочными и неправильными были его мысли. Всё вокруг смешивается, кафель ванной кажется непривычно холодным, а руки — непривычно горячими. Они касаются так, как не должно, а слёзы губительным ядом текут по щекам. Кто-то спросил: — Лаоши, а что значит «он взял чайник, который не кипит»? При чём тут чайник вообще? — А ты прочитай предыдущее предложение. — «О таком в приличном обществе не разговаривают», — задумчиво прочёл одноклассник. — Вот именно. Есть ли теперь предположения, что значит та фраза про чайник? Цзюнь поднял руку: — Затронуть какую-то неприятную тему? — Очень близко! — учитель утвердительно кивнул, — да, это выражение можно употребить, когда вы слышите какую-то бестактность. Оно основано на притче, в которой хозяин чайной отвадил не желавшего платить посетителя, заваривая ему чай холодной водой. Слышали эту притчу? А я вам расскажу… Почему-то именно этот момент школьной жизни всплыл в памяти Цзюня, когда его тело вздрагивало в запретной конвульсии наслаждения. Ведь то, что он сделал, — это как раз тот случай, который можно было бы описать той фразой? Или нет? Но, в любом случае, именно эта притча и подсказала Цзюню лучший вариант для наказания. Когда обваренная кожа кусками слазила с рук и пропадала где-то в смыве раковины, Цзюнь вдруг подумал, что для него, в отличие от того нерадивого клиента чайной, вода была совсем не холодная. Она была горячая. Очень горячая. Настолько горячая, что от нестерпимой боли хотелось умереть. Хотелось уже прекратить все эти страдания, лишь бы больше не ощущать этого, лишь бы вообще не ощущать ничего, но и хотелось дойти до конца, очиститься, оправдаться… Случившееся той роковой ночью упало на Цзюня всей горечью осознания. Смотреть в глаза прежде любимому преподавателю стало невозможно, да и вообще: Цзюнь начал невольно отстраняться ото всех, боясь кого-то затронуть своей грязью, заразить своей «болезнью». Учитель через какое-то время уволился из школы, и Цзюнь не знал о его дальнейшей судьбе. За что Цзюнь мог только благодарить Небеса, ведь успешное окончание школы, когда посещение одного из самых главных предметов превратилось в настоящую каторгу, было едва ли осуществимой перспективой. Больше таких приступов, кажется, не случалось. По крайней мере, Цзюнь старался себя контролировать. Всё у него было гладко и спокойно, и лишь совсем редко в сны всё же врывались какие-то неотчётливые образы, теперь уже неузнаваемые: никаких конкретных лиц не было видно. Но низкий голос, крепкое телосложение и кадык на шее оставались в этих образах неизменными. Тот учитель ушёл из жизни Цзюня, а вот привычка мыть руки в кипятке осталась. После каждого такого непрошеного сна, от которого хотелось сбежать куда подальше, приходилось истязаться, чтобы почувствовать себя хоть немного лучше. А ещё, уже учась в вузе, Цзюнь узнал про такого человека, как Лун Ян. Когда они проходили историю Китая, а именно, период Сражающихся Царств, Цзюнь каким-то невероятным чудом из всей «сильнейшей семёрки» выбрал себе для проекта именно царство Вэй. Долго торчал в библиотеке, перелопатил множество книг, и в одной из них нашёл упоминание довольно романтичной истории о рыбалке правителя княжества и того самого Лун Яна. Тогда Цзюнь впервые задумался о том, что, на самом деле, тоже был бы готов положить весь мир к ногам любимого человека. И вряд ли бы посмел взглянуть на кого-то другого, зная, что у него есть тот, кто был с ним рядом очень долго, кто прошёл с ним вместе очень много… И дело тут вовсе не в красоте. Однако, эти мысли вскоре уступили место более тревожным: Лун Ян и его история, даже если и были, то совсем в далёкой древности. А сейчас такого не существует, потому что общество развилось в достаточной степени, чтобы устранить и уничтожить то, что портит его существование. В тот доклад, к слову, сюжет о рыбалке Цзюнь так и не включил. Но в его голове этот сюжет сохранился чем-то нежным и светлым, несмотря на все неутешительные выводы, что Цзюнь сделал впоследствии. А потом… А потом случился Чжэхань, и весь мир Цзюня перевернулся навсегда. Взаимные чувства, что дарили столько любви, заботы и поддержки, заставили Цзюня поверить в себя. Поверить в то, что он — ничем не хуже других, что он тоже имеет право быть счастливым. Да, это принятие случилось не сразу. Да, Цзюню и Чжэханю вместе пришлось столкнуться со многими препятствиями, которые они в итоге рука об руку преодолели. Преодолели и дошли до такого уровня взаимопонимания, когда они доверяли друг другу так же, как самим себе. Когда и тела, и души рвались друг к другу. Когда для любимого хотелось всего самого лучшего, приятного, доброго. Когда хотелось всё делить напополам и никогда не расставаться. Цзюнь отлично помнил тот момент, когда его сердце впервые пропустило удар при виде Чжэханя. Тогда они организовывали одну из первых дискотек в лагере: репетиций спектакля как таковых ещё не было, и Цзюнь только свыкался с мыслью о том, что он теперь — главный режиссёр-постановщик. За неимением других дел и за искренним желанием помочь, он тоже решил поучаствовать в общем деле по подготовке вечерних танцев. Таскал лавочки туда-сюда, вешал плакаты и даже подметал асфальт на площади, что должен был заменить веселящимся пионерам танцпол. В тот день он впервые заметил на себе заинтересованные взгляды девочек из старших отрядов и даже некоторых вожатых. По идее, это должно было льстить самолюбию, но, отчего-то, Цзюнь ощущал лишь неловкость и дискомфорт. Слишком уж это внимание было навязчивым. Отвлекало от исполнения рабочих обязанностей и заставляло чувствовать себя точно связанным в липких путах. Зато кое-кто на Цзюня точно не обращал никакого внимания. А именно, какой-то пионер, который вместо того, чтобы помогать, сидел довольно высоко на толстой ветви яблони, свесив ноги и мотая ими из стороны в сторону. Рядом с яблоней стояла лестница-стремянка, по которой он, видимо, и забрался на дерево. Забрался и теперь маялся ерундой. Такое поведение показалось Цзюню ребяческим и совсем не серьёзным, учитывая, что сидящий на дереве был вполне себе взрослым. На вид ему можно было дать лет пятнадцать-шестнадцать. Цзюнь на самом деле сам не знал, отчего вдруг ему бросился в глаза этот парень. Взъерошенные тёмные волосы и разбитые в кровь коленки, вкупе с тунеядством и бездельем на яблоне, говорили о том, что навряд ли перед Цзюнем был образец настоящего пионера. Но на улыбку этого парня и на его смеющиеся карие глаза, с некоторым пренебрежением и снисхождением рассматривавшие всё вокруг, хотелось смотреть. И именно эту улыбку Цзюнь в своей голове неожиданно для самого себя назвал «красивой». Эта мысль пронзила тогда вожатого до самой глубины души: ведь она, эта мысль, была опасной и нездоровой. Она могла развернуть всё так, что все старания Цзюня по сдерживанию своей «болезни» в узде превратились бы в пыль. А ведь после всего пережитого тогда, в своей ванной, пару лет назад, Цзюнь научился справляться и не допускать подобных огрехов! От переживаний доска очередной скамейки, что Цзюнь нёс вместе с парнем, которого, кажется, звали Ван Ибо, съехала по самому краешку из рук вожатого, и ножка лавочки придавила ему ногу. Цзюнь тихонько взвыл от боли, Ван Ибо поинтересовался, в порядке ли он, а вот тот… Тот человек, что сидел на яблоне, этого даже не заметил. Всё так же сидел на своём посту, возвышаясь над мельтешащими пионерами и вожатыми, и спорил с какой-то девушкой, стоявшей под деревом. Девушка эта была одета в вожатскую форму. Она, взмахивая руками, что-то на повышенных тонах вещала своему подопечному, а тот, совсем позабыв об уважении, закатывал глаза и даже строил какие-то глупые рожицы в ответ на звучавшие упрёки. И, спрашивается, зачем Цзюнь вообще за всем этим наблюдал? Зачем опять… Посмотрел на него? Возможно, где-то в глубине души, Цзюню хотелось узнать, а приметил ли «загадочный незнакомец» его самого? Видимо, не приметил. За весь вечер он не бросил на вожатого ни одного взгляда. — Ну и отлично, — думал тогда Цзюнь, пытаясь привести воспалённые мысли в порядок, — для него это лучше. И для меня. Уж не знаю, с чего бы такое странное волнение, но лучше не дать этому развиться. И стоило Цзюню наконец найти в себе силы оторвать взгляд от сидящего на дереве пионера и решить не подходить к нему и не общаться с ним, как этот самый пионер с грохотом завалился на землю. Ветка, на которой он сидел, с треском обломалась. А ещё, послышался звук разбивающегося стекла. Все обернулись на шум, а Цзюнь, не контролируя самого себя, зачем-то подошёл ближе. Тогда его сердце затопила такая тревога, будто беда случилась с кем-то важным и близким, хотя он даже не знал имени этого парня. Они ни разу не виделись, не общались. По сути, они вообще друг друга не знали. Но Цзюнь всё равно зачем-то сделал это. Встал рядом с той девушкой в вожатской форме, что охала и ахала, причитая. А пионер, распластавшись, в то время корчился от боли: — Я же говорила тебе слезть, Чжэхань! Ну что это за детский сад, скажи мне?! Вот и получил по заслугам! Делом надо заниматься, а не увёртываться от работы! — девушка была красной то ли от злости, то ли от беспокойства за своего подопечного. Несмотря на свои гневные, лютые слова, она опустилась ниже, присела на корточки и стала осматривать «пострадавшего». Прозвучавшее имя показалось Цзюню смутно знакомым: кажется, при заезде в лагерь и инструктаже директор упоминал тех, с кем вожатым нужно будет работать «особенно тщательно». И вот этот самый Чжэхань точно был в тех списках. Заявленный как бездельник, отпетый хулиган и любитель устраивать диверсии. — Вэньцянь, прости, я же не думал, что так получится. Ты вот, сама меня гирлянды попросила повесить! — Чжэхань резко поднялся с земли, желая сказать что-то ещё, — и вообще, я… Ой, моя спина! Как же больно, чёрт его дери! — Сейчас ещё по губам получишь! Если ругаться будешь! — Вэньцянь погрозила пионеру кулаком, — а гирлянды я тебе дала, чтобы ты уж совсем без дела не сидел. Так вот только теперь они превратились в осколки! Цзюнь только сейчас понял, что вокруг «места происшествия» лежали миллионы острых разноцветных стекляшек. А ведь это было очень опасно! Можно было порезаться, что было бы куда страшнее, чем банальные ушибы или синяки… В горле пересохло, а с губ невольно сорвалось: — Не поранился? Чжэхань заинтересованно посмотрел на Цзюня, а того почему-то пригвоздило к месту от этого взгляда: сам решил не подходить и не заговаривать, и сам же это правило нарушил… — Да нет, всё в порядке, — пионер широко улыбнулся, снова этой своей «красивой» улыбкой, явно не ожидая, что кто-то незнакомый о нём будет переживать. — Это хорошо. Но ты лучше сходи в медпункт, — на этом вполне вежливом и нейтральном совете Цзюнь решил ретироваться: и теперь уже точно, следовать своему намеченному плану «игнорирования». Вожатый развернулся, чтобы уйти, но… Нос к носу столкнулся с директором. Руководитель же смотрел точно сквозь Цзюня: уничтожал глазами Чжэханя, плохо сдерживая во взгляде неприязнь. А вот на разбитые украшения директор смотрел с жалостью и скорбью, точно он потерял нечто драгоценное и незаменимое. Цзюнь же подумал о том, что потеря была не так уж велика, и можно было бы спустить её с рук. Тем более, человек пострадал. Но директор, видимо, так не считал. Держал уже успевшего встать Чжэханя за шкирку, выговаривал ему всё, что думает. И вот, в один момент Цзюнь услышал что-то, чему сначала даже не поверил: — И будешь помогать с организацией спектакля вожатому пятого отряда. Там точно дел невпроворот будет! Забудешь о любом вредительстве! Цзюнь не знал, что ощущает по этому поводу: какая-то абсурдная радость поднималась в сердце, но тут же топилась волнами страха и отчаяния. От помощника он бы не отказался, но это должен был быть точно не Чжэхань! На которого Цзюнь так странно отреагировал. Нет, быть может, и ничего страшного, а Цзюнь себя только накручивает, но лучше пресечь любые, даже самые незначительные возможности новой вспышки «болезни». Тем не менее, выбора не было. В тот вечер они с Чжэханем, после того, как тот вернулся из медпункта, познакомились уже полноценно. Цзюнь держался нарочито воспитанно, чинно и отстранённо: пытался убедить себя в том, что из-за плохой репутации Чжэханя, а не из-за чего-то другого. Пионер тоже, казалось, не был в восторге от неожиданно на него свалившейся общей деятельности с Цзюнем. Смотрел на вожатого хмуро, горько вздыхал и «красиво» не улыбался. Цзюнь пригласил Чжэханя на пробную репетицию, на чём и хотел закончить разговор, как вдруг тот сказал: — Слушай, Цзюнь, я понимаю, что моё присутствие в спектакле — тебе лишь обуза. Но нам так или иначе теперь работать вместе. Я с позором свалился с яблони сегодня, и именно из-за этого меня и припахали. Так вот пусть между нами тоже будет мир, ладно? — пионер сдвинул брови домиком и выразительно посмотрел Цзюню в глаза. — Конечно. Надеюсь, мы сработаемся. До встречи на репетиции, — несмотря на то, что Чжэхань сделал шаг навстречу, Цзюнь всё равно старался обходиться пустыми фразами. — Ладно. И спасибо тебе… Что сегодня волновался за меня, когда я упал. Это было неожиданно, но приятно. «Неожиданно, но приятно» несколько раз прозвучало в голове вожатого набатом. От этой благодарности в груди предательски потеплело, и уже тогда, смотря на удаляющегося куда-то в сторону корпусов Чжэханя: такого естественного, открытого, немного неуклюжего, даже в какой-то мере забавного, Цзюнь подумал, что, посади хоть сотни яблонь вокруг, мира в душе с этого момента будет вовек не увидать. Никакого мира. Только смятение и неясность от всего происходящего. Вот так: симпатия для Цзюня началась с этой невозможной улыбки. С дружбой, что становилась всё крепче и ближе изо дня в день, эта симпатия переросла в осознанную влюблённость, за которую вожатый себя корил и ненавидел. Но тщательно всё скрывал, стараясь Чжэханя отгородить от беды, и лишь только однажды намекнул о Лун Яне. С первым поцелуем где-то на каруселях дружба стала «особенной», а после взаимных признаний в беседке любовь наконец стала любовью и подарила обоим ранее не виданное счастье. Дверь громко хлопнула, и Цзюнь, наплевав на аккуратность, скинул с себя кеды, не развязывая шнурки. Дома пахло чем-то вкусным, и голод после длительных занятий давал о себе знать. Однако, о какой еде могла идти речь, когда в кармане — столь ожидаемое послание от любимого? Да как бы сильно Цзюнь ни хотел есть, кусок в горло ему не полезет, пока он не прочитает это письмо! — Цзюнь-Цзюнь, вот ты и дома! Ты припозднился! Всё хорошо на занятиях? Будешь кушать? — госпожа Гун, одетая в фартук, встречала сына. Помогла опустить рюкзак на пол и укоризненно посмотрела на валяющиеся так небрежно кеды. Рядом с другой обувью, что стояла в ровный, даже идеальный ряд, обувь самого Цзюня смотрелась ужасно неряшливо. Однако, женщина промолчала: наверное, привыкла, что последние дни сын ходил, точно сам не свой, и наверняка волновалась. А потому скрыла своё недовольство в себе. — Я не буду, мам! Садись за стол без меня. Присоединюсь позже, — Цзюнь чмокнул её в щёку и пулей рванул в свою комнату, чуть ли не припрыгивая от счастья. А госпожа Гун, явно не ожидавшая такой резкой смены настроения, стояла в коридоре неподвижно и буравила его удивлённым взглядом. Тем не менее, Цзюню было не до этого. Кажется, весь мир для него перестал существовать. А если и существовал, то сконцентрировался в одном этом письме. Он захлопнул дверь и, на всякий случай, закрылся на замок. Плакат с Цуй Цзянем дрогнул от резкого движения, и Цзюнь расплылся в улыбке, смотря на изображение гитариста. Постер для него всегда значил много, а теперь-то и подавно. Стоило посмотреть на плакат, как в голове сразу начинала играть любимая песня: в плохом качестве записи, что они вместе с Чжэханем слушали на магнитоле. Под которую они вместе с Чжэханем танцевали, позабыв обо всём на свете. Цзюнь, сам не зная, почему, приземляется на коврик, а не садится за стол или на кровать. Скрещивает ноги в какое-то подобие позы лотоса и наконец вскрывает конверт. Его пальцы, касаясь клейкой ленты, трясутся от предвкушения. Взору предстаёт внушительного размера лист, исписанный иероглифами с обеих сторон. Цзюнь жадно впивается взглядом в текст и начинает читать: Цзюнь-Цзюнь! Надеюсь, ты добрался до дома без происшествий, и с тобой всё в порядке. Я доехал из «Журавля» к себе в город довольно быстро, так как мне не нужно было пересекать никаких границ между провинциями. Первым делом я почти сразу же решил написать тебе. Ты должен был получить это письмо где-то через три дня после его отправки. Я спрашивал на почте, они сказали, что, если не брать в расчёт погодные условия, именно столько времени требуется, чтобы письмо из Синьюя дошло в Чэнду, и наоборот. И я задумался: много это или мало? Казалось бы, что мало, но для меня это до невозможности много! Ведь, помнишь, сколько всего могло произойти в лагере за три дня? С ума сойти можно! Но, так или иначе, я хочу поделиться с тобой радостью, мой дорогой… Цзюнь невольно округлил глаза на этом слове, но потом увидел два кривовато выведенных иероглифа, что будто слиплись в один из-за нехватки места и образовывали собой слово «друг». И явно эти иероглифы были приписаны к строчке уже после того, как она была закончена. Цзюнь, конечно, понимал, что Чжэхань принял правильное решение, всё-таки остановившись на «дорогом друге». Но образы того, как Чжэхань метался и думал, грызя ручку и почёсывая затылок: написать честно и оставить всё, как есть, или «немного приврать», веселили Цзюня. И отдавались какими-то чувствами обвивающего, окутывающего грудь со всех сторон умиления. Цзюнь тихо усмехнулся и продолжил чтение: Дома я потратил целый день на то, чтобы разобрать весь ненужный хлам, что завалил моё любимое фортепиано. Я думал, что свихнусь от количества уборки! А ещё, у меня потом после всего этого болела грудь: кажется, я никогда в жизни не чихал так много раз подряд… Пыли было — кошмар! Но теперь фортепиано радует глаз своим презентабельным видом. Я его отмыл, протёр, и теперь оно сияет, как новенькое! Но, что самое главное, оно чарует прекрасными звуками. Я играю каждый день, Цзюнь-Цзюнь. Как и обещал тебе. Пока я ещё в поиске подходящего репетитора, но это не значит, что можно терять время! Достал старые ноты. Вспоминаю давно позабытые мелодии и чувствую, точно что-то важное и любимое вновь ко мне возвращается. И хоть как-то помогает заполнить дыру в сердце. Думаю, ты понимаешь, о чём я. Цзюнь оторвал почему-то слезящиеся глаза от текста и немного отдышался. Он поглощал иероглифы строчка за строчкой: жадно, охотно, ненасытно, и они слишком быстро заканчивались… Хоть сначала Цзюню и показалось, что Чжэхань накатал целое полотно, если не трактат. Перед глазами у Цзюня так чётко вырисовывались картинки того, как Чжэхань занимается приведением фортепиано в порядок: и так Цзюню хотелось в тот момент оказаться рядом с любимым. Тоже помочь, тоже вытереть пыль, расставить нотные тетради и музыкальные сборники на полочки, чтобы они стояли ровно и в логичном порядке. А где-то между делом Чжэханя приобнять и расцеловать разрумяненные от усердия щёки… Порою мне так хочется, чтобы и ты послушал, как я играю. Жаль, что на бумагу нельзя никак перенести музыку… Знаешь, Цзюнь-Цзюнь, помимо всего прочего, я сейчас занимаюсь доработкой той моей самосочинённой «безымянной» мелодии, что я играл в родительский день, помнишь? Я говорил тебе, что она недостаточно глубинна и продумана, но… Теперь я знаю, о чём хочу рассказать в этом своём произведении. Нужные сочетания нот порой так неожиданно появляются в моей голове, что я, как ошпаренный, начинаю бегать по всей квартире в поисках листочка, где я бы мог всё это записать. И не всегда успеваю, представляешь! Исчезают эти ноты так же быстро, как появляются… Одни воспоминания сменяются другими, и для этих, других воспоминаний, нужно уже совсем другое музыкальное сопровождение. В этой своей мелодии, Цзюнь-Цзюнь, я хочу рассказать о нашем лагере и обо всём, что там случилось. Названия я пока не придумал, но и говорить тебе больше ничего не буду. Просто буду надеяться, что ты станешь первым, кто услышит мою композицию. А вообще, я планирую её закончить и отточить к прослушиванию в консерватории. Ведь если исполнить помимо обязательных произведений что-то особенное, то, что ты сочинил сам, это определённо будет смотреться выгодно. Кстати, о консерваториях… Цзюнь-Цзюнь, а ты знал, что в Чэнду тоже есть консерватория? И очень хорошая. Я, конечно, ни на что не намекаю, а просто довожу до твоего сведения. Дальше следовали два повторяющихся иероглифа. И вряд ли Чжэхань таким образом показывал, как усиленно дышал. Нет, Чжэхань смеялся, и всего лишь от сочетания черт, рассыпавшегося по бумаге в двух маленьких символах, Цзюнь точно услышал этот смех где-то внутри себя: задорный, сочный и точно с нотками лёгкого флирта. Цзюнь перевернул листок обратной стороной. Только сейчас понял, Цзюнь-Цзюнь, что исписал целую страницу своими музыкальными историями… И даже не заметил! Надеюсь, тебе было интересно читать всё это. Хотя, я знаю, как ты переживаешь за меня. Знаю, что ты всегда меня поддерживаешь на этом поприще, так что… Кому, как не тебе, мне об этом рассказывать. А так, моя жизнь течёт своим чередом, Цзюнь-Цзюнь. Можешь быть спокойным: в школе всё стабильно, но скучно. Я неплохо справляюсь по всем предметам. Не считая, может быть, физкультуры. После того случая на пионерболе у меня, кажется, развилась самая настоящая фобия мячей. Приходится отлынивать и иногда прогуливать. Но это же мелочи, правда? Скажи мне, Цзюнь-Цзюнь, кто в старшей школе не прогуливал физру? Хотя, ты, может быть, и не прогуливал. Ты очень исполнительный и честный. Прогуливать уроки — это точно не про тебя. А сейчас, ты прогуливаешь пары, Цзюнь-Цзюнь? Какие у вас там предметы? Что у тебя интересного в вузе? Мне очень хочется узнать, как ты начал свой учебный год! Ах, да, когда-то в течение года нас должны будут принимать в комсомольцы. Вот тут-то я чувствую, что могу не справиться. На викторине в «Журавле» ты видел, как плохо я отвечал на вопросы. А ты в этом гуру, Цзюнь-Цзюнь. Может, посоветуешь, что мне почитать, чтобы вытянуть на более-менее приемлемый уровень? И, кстати, насчёт чтения. Последнее время я очень полюбил литературу. Думаю, она стала моей второй страстью после фортепиано. Не знаю, почему-то хочется читать, мечтать, фантазировать. Я уже несколько раз за это небольшое время успел сходить в библиотеку. Сначала прочёл пару каких-то малюсеньких рассказов, а вот сейчас читаю кое-что монументальное. «Сон в красном тереме», Цзюнь-Цзюнь. И там мне попался один любопытный пассаж… Не знаю, читал ли ты это произведение или нет, но, наверное, читал, раз тогда упомянул это. Тем не менее, на всякий случай я переписал пару кусочков из книги. Ознакомься и поймёшь, какую именно часть я имею в виду. Цзюнь только в этот момент замечает, что в конверте, помимо письма, лежат ещё несколько обрывков бумаги. Исписаны мелко, торопливо, точно тревожно. Цзюнь не понимает, зачем было писать ему о богатствах и праздной жизни аристократической семьи Цзя. Пытается уловить какой-то потайной смысл в этих небольших посланиях, но никак его не видит. Но потом Цзюнь наконец находит тот отрывок, который Чжэхань, очевидно, и хотел показать. Теперь Цзюню становится понятно, почему Чжэхань накидал лишней информации: просто для прикрытия и «конспирации». Цзюнь бегает глазами по иероглифам и поверить не может: к своему стыду, он «Сон в красном тереме» не читал. И даже подумать не мог, что в таком важном, классическом романе… Упоминается Лун Ян. Вернее, не он сам, а его образ. — Страсть Лун Яна, — читает про себя Цзюнь. Ему и смешно, и как-то радостно одновременно от «открытия» Чжэханя. Отрывок заканчивается, и Цзюнь с горечью понимает, что история о рыбалке здесь и вовсе не упоминается. И теперь Цзюнь знает, о чём напишет Чжэханю в ответном письме. Тоже удивит возлюбленного, а почему нет? Цзюнь возвращается к чтению послания: В общем, я полный идиот, Цзюнь-Цзюнь. Кажется, это было уже в прошлой жизни. Я и позабыл про наш с тобой давнишний разговор на каруселях, но, прочитав этот пассаж, вмиг его вспомнил и не мог остановить смех от своей откровенной тупости. Вот что делают с людьми книги. Сразу поднимают уровень интеллекта. Интересно, а как бы повернулось всё, будь я чуточку проницательнее и умнее? А ты будь чуточку смелее? Почему не рассказал мне, что имел в виду? Но это уже и неважно. Теперь могу тебе признаться: я тоже люблю политику, Цзюнь-Цзюнь. Как и ты. Нет, но имена у друзей героя, конечно… Даже не знаю, из-за чего я смеялся сильнее: из-за того, что я тебя не понял и повёл себя, как ничего не знающий дурачок, или из-за креативности тех, кто нарёк так этих несчастных мальчиков. Цзюнь смеётся, прикрыв рот рукой: — А-Хань, Небеса, даже через километры тебе удаётся меня смешить… Голова опять рисует волшебные картины. Только теперь того, как Чжэхань читает книги. Цзюню кажется это до невозможности романтичным. Его любимый, сидящий за столь возвышенным и благородным занятием. Сосредоточенный, немного сгорбленный, он сидит за письменным столом под тусклым светом настольной лампы. Или… Лежит на своей кровати, закутанный в одеяло, а под головой у него — мягкая подушка? Цзюню сразу же хочется узнать, какая у Чжэханя комната. Где и что там расположено. Где — окно, где — тумбочка, где — кровать? А ещё, хочется оказаться рядом с Чжэханем и почитать вместе. Полулежать на этой самой кровати и касаться плечами, немного склонившись над книгой, что лежит у Чжэханя на коленях. Вместе перелистывать страницы, вместе водить пальцами по иероглифам, иногда тихо зачитывая особенно яркие строчки вслух. Прерываться на обсуждение и обмен мнениями, а также на лёгкие поцелуи. Цзюнь бессознательно облизывает губы и сжимает бумагу в руках сильнее. В письме Чжэханя непрочитанным остаётся совсем немного: буквально пару строчек. И почему-то Цзюнь чувствует, как по сердцу проходится волна боли. Точно Чжэхань уходит, точно его присутствие растворяется, точно это вновь… Вновь их вынужденное прощание. Места остаётся чертовски мало, а я хочу рассказать тебе чертовски много. И одновременно не знаю, как всё это уместить на бумаге. Поэтому, пока заканчиваю своё письмо. Надеюсь, оно дойдёт, как можно скорее. Рассказывай, чем ты занимаешься, как ты там. Как у вас погода в Чэнду. Очень жду от тебя ответа! Чжэхань. Здесь письмо обрывается, но Цзюнь ощущает какую-то недосказанность. Ему словно не хватило какого-то особенного тепла. Такого, какое может подарить только Чжэхань. Да, Чжэхань рассмешил, да, поведал интересные истории… Но это — всё? Конечно, всё. А как ещё их переписка может оставаться в рамках дружеской? Цзюнь вздыхает, а потом замечает совсем маленькую приписку. Сверх того вдогонку: А вообще, я тут недавно понял, что писать письма — это так трудно, Цзюнь-Цзюнь! Построить письменную речь гораздо сложнее, чем устную, не находишь? Я хочу, чтобы мои письма были на достаточно высоком уровне. Для досуга читаю примеры из классики. А ты не читаешь? Видел ли ты такое? Довольно известная фраза, мне она понравилась: «Небесные пути высоки, далеки. Не суждено нам скоро увидеться вновь. Думаю с тоской и любовью о Вас. Ворочаюсь в постели, и не в силах заснуть. Как же всё это передать!» Цзюнь улыбается: ведь он понимает, что Чжэхань написал это не просто так. Чжэхань хочет сказать, что он помнит, любит, тоскует и ночами без Цзюня не спит. А ещё, Цзюнь замечает обилие местоимений и прямых обращений в письме Чжэханя: они так и кричат о близости и доверительности их отношений… Цзюнь не выдерживает, от переизбытка чувств подносит послание к лицу и целует. Оно ещё точно хранит касание пальцев Чжэханя, хранит уже ставший родным запах возлюбленного. Цзюнь закрывает глаза, и ему кажется, что Чжэхань прикасается к губам поцелуем. Гладит, надавливает, щекочет… Желание затапливает тело, но Цзюнь берёт себя в руки: сглатывает и прячет письмо в тумбочку. Всё-таки, он ещё должен выйти к маме! Она даже, кажется, стучалась в дверь, что-то тихо Цзюню шепча, а он не заметил? Или… Нет? Обед там наверняка уже давным-давно остыл, ведь Цзюнь даже не представлял, сколько времени просидел за чтением этого поистине необходимого для него письма. Самого настоящего подарка. Раньше Цзюнь не понимал, почему письма сравнивают с подарками: где — простая бумага, а где — какие-то значимые солидные предметы? Но теперь он понимал. Понимал всю суть этого сравнения. А ещё он знал, что ему теперь нужно будет хорошенько подумать над тем, что написать Чжэханю в ответ. Ведь Чжэхань, судя по недавно прочитанному Цзюнем письму, многое изучил и прочёл, чтобы передать всю свою любовь через бумагу и в то же время не создать им лишних угроз: возможность того, что письма попадут не в те руки, что их прочитают не те люди, всё равно сохранялась. Но они придумают, как поступить с этим досадным обстоятельством и как его преодолеть. Тем более, Чжэхань показал Цзюню своим письмом просто прекрасный пример того, как писать между строк. — Иду, мам! Прости, что долго! — Цзюнь выбегает в коридор, моет в ванной руки и летит на кухню: есть хочется неимоверно, ведь с завтрака прошло уже очень много времени. — Ну наконец-то! — госпожа Гун поджимает губы, — я уж к тебе и стучалась, а ты всё не выходишь. Пропал куда-то. То молчишь целыми днями, то в комнате запираешься. Точно всё в порядке? Она смотрит на сына взволнованно и притрагивается рукой ко лбу, видимо, проверяя температуру. — Всё в порядке, мам. Я просто немного устал. И мне тяжело отойти от лагерной жизни. Ладно, я очень сильно проголодался. Что у нас сегодня на обед? Госпожа Гун вздыхает и как-то недоверчиво смотрит на Цзюня, но молчит и расставляет посуду на стол. После приезда из «Журавля» жизнь для Цзюня точно замерла. Но теперь Цзюнь знал, что эта самая жизнь будет к нему возвращаться. Хотя бы раз в неделю. Когда в почтовом ящике будет лежать очередное послание от Чжэханя.
