23
30 октября 2022 г., 17:43
***
В своём ответном письме Цзюнь, конечно, как и планировал, поведал Чжэханю ту историю о рыбалке и в очередной раз восхитился упорством и усердием возлюбленного в фортепианной игре. Поделился также подробностями из своей жизни: упомянул об учёбе, об однокурсниках. Дал советы по вступлению в комсомол. Ну и завершил послание тем, что Чжэхань сумел заинтересовать «Письмом У Цзичжуну». Но вот только Цзюнь сказал, что запомнилась ему другая фраза оттуда, из-за её эстетики и поэтичности: «По своей пышности Ваше письмо сравнится с весенней растительностью, по свежести — с прохладным ветерком, я читал его вновь и вновь, ясно видя Вас перед собою» Но ведь так оно и было, правда? Пока Цзюнь ждал очередного письма из Синьюя, он успел перечитать уже пришедшее бессчётное количество раз. Он успел представить Чжэханя читающим, спящим, пишущим, смеющимся, играющим на инструменте. И каждый раз мечтал оказаться рядом с ним. За перепиской с возлюбленным и за учёбой в вузе месяц пролетел очень быстро. И вот, наступал самый важный день в году. Неумолимо приближался, и всё вокруг уже шумело о его скором наступлении: по радио и по телевизору об этом дне постоянно напоминали. Речь шла, конечно же, про главный праздник для каждого гражданина, а именно, про День образования КНР. Ничего нового от этого дня ожидать не стоило. Да, Тяньфу не была той самой площадью Тяньаньмэнь в Пекине, где произошло всё, где была создана Китайская Народная Республика, но события, что происходили каждое первое октября на площади в Чэнду, копировали всё происходящее в столице: марши, поднятие флага, и обязательно с самого утра, с восходом солнца, вывешивание портретов государственных деятелей и Мао Цзэдуна в частности. Всё уже надоевшее и приевшееся, и даже на военную технику не посмотреть: последний раз её показывали два года назад, и Цзюню, тогда ещё учащемуся в школе, это показалось чем-то новым и интересным. А сейчас дата была некруглая. Значит, увидеть военные машины и танки можно было не надеяться. Хотя, Цзюнь не был уверен, что сейчас машины бы произвели на него такое же впечатление. Ещё улицы должны были украсить композициями из живых цветов, а вечером обязательно должны были провести народные гулянья и праздничный салют. Это хотя бы звучало поинтереснее. В этот раз Цзюнь решил остаться у себя дома, в родном районе Цзиньню на Второй Восточной дороге Шавань: район довольно процветающий и успешный, среди других районов Чэнду. Да и улица тоже, полна оживлённых мест: вокруг — банки, рынки, рестораны, чайные, всякие образовательные и оздоровительные центры. Однако, сколько Цзюнь себя помнил, ему всегда не хватало здесь мест для отдыха. В детстве не хватало игровых площадок, а уже во взрослой жизни — парков. Тем не менее, было у него одно любимое место, скрытое от чужих глаз. Где-то на задворках улицы, за высокими металлическими заборами, что постоянно укрывали это место в тень. Уединённый полуразрушенный садик, каким-то чудом уцелевший после всех перестроек и «осовременивания» домов. Цветов там, конечно, уже не было, но была каменная скамейка со сколами, и такие же острые обломки камней валялись везде вокруг. Никто сюда не ходил, а Цзюнь нашёл это место после того, как обнаружил свою «болезнь». Здесь было тоскливо, одиноко и безжизненно, так же, как у него на душе. И здесь можно было сбежать от всего остального мира, не беспокоиться ни о чём и не видеть никого вокруг. Цзюнь неожиданно понял, что с самого своего приезда из лагеря не ходил в этот сад. Видимо, он уже не хотел прятаться и скрываться, точно в раковине, как раньше. Но это место так или иначе много для него значило. И это было первым пунктом назначения, что Цзюнь решил посетить за время своих небольших каникул, «милостиво» подаренных коммунистической партией. Обычно на День КНР они с родителями уезжали к родственникам в соседнюю провинцию, но в этот раз Цзюнь смог уговорить маму с папой оставить его одного. Всё же, ему вот-вот исполнится девятнадцать, он уже взрослый. Да и в университете его хорошенько завалили заданиями: даже такой поистине «святой» день не был причиной оставлять учёбу. Госпожа Гун долго сомневалась, но всё-таки сдалась. Всего лишь три дня, это же не так много? Пока Цзюнь провожал родителей, стоя у двери, пока он обнимал маму и выслушивал одни и те же напутствия сотни раз: не забывать выключать свет и газ, не мусорить, застилать постель и так далее по списку, он с угрызением совести думал, что, на самом деле, немного приврал. Да, задания были, но с ними можно было разделаться довольно быстро и легко. Дело было в том, что ему вот-вот должно было прийти письмо от Чжэханя. Про традицию всей семьёй уезжать из дома на День КНР Цзюнь, конечно же, Чжэханю рассказать забыл: у них были другие, гораздо более волнующие темы для «письменных» разговоров. А когда вспомнил, было уже поздно. Письмо было отправлено, и через некоторое время Чжэхань у себя в Синьюе уже строчил Цзюню ответ. Кстати говоря, им с Чжэханем можно было бы дать медаль за соблюдение графиков, за чёткость и постоянство переписки: с того первого письма от Чжэханя, писали они друг другу беспрерывно, и у Цзюня уже успело накопиться несколько конвертов от возлюбленного. Всё было убрано в полку и бережно хранилось, перевязанное тонкой шёлковой ленточкой. Да, для поистине драгоценных писем Цзюню было не жалко соответствующей драгоценной ткани. Вскоре все эти постоянные хождения возле почтового ящика, превратившиеся чуть ли не в ритуал, стали заметными, и Цзюню пришлось рассказать родным о том, что в лагере у него появился друг, ну а теперь они стали друзьями по переписке. Цзюнь рассказал маме немного о Чжэхане: сколько ему лет, чем он увлекается и где живёт. Невольно вспомнилось, как сам Чжэхань рассказывал госпоже Чжан тогда, на родительском дне, о Цзюне. И Цзюнь понял, что не очень-то далеко ушёл от Чжэханя по уровню «красочности» и «полноты» описания. Язык заплетался, щёки наверняка розовели, а смущение, как бы ни хотелось его от себя полностью отогнать, давало о себе знать. Госпожа Гун, кажется, обрадовалась, что сын теперь с кем-то общается, но в то же время, как Цзюню показалось, как-то немного смутилась. Спросила, почему письма приходят так часто, ведь не сказать, что с друзьями по переписке общаются вот так, на постоянной, чуть ли не ежедневной основе. На что Цзюню пришлось соврать, что Чжэхань использует почтовые экспресс пути между Цзянси и Сычуанью. А потому и кажется, что письма идут нескончаемым потоком. Из-за очень быстрой доставки. И вот если бы Цзюнь неожиданно пропал, то как бы Чжэхань отреагировал? Конечно, можно было бы потом всё объяснить, да вот только Цзюнь не хотел, чтобы Чжэхань волновался и мучился в неведении. Да и сам Цзюнь желал получить своё письмо вовремя и не нарушать непрекращающийся ход их переписки. Поэтому и решил пожертвовать своей привычной поездкой на День КНР. Когда родители уехали, и их машина пропала где-то вдалеке, Цзюнь подумал, что ему стоит немного прогуляться и подышать воздухом. А заодно зайти на какой-нибудь рынок и купить чего-нибудь съестного. Желательно, вредного, жирного, калорийного и сладкого. Да, Цзюнь не был сладкоежкой, каким был Чжэхань, но, раз уж он один дома, то почему бы себя не побаловать? Рынок — совсем близко, в нескольких минутах ходьбы пешком, прямиком по улице вниз. Но Цзюнь специально выбирал окольные пути и наслаждался приятной и очень тёплой для осени погодой. Наслаждался свежим воздухом, что проникал в пересечения между плотно стоящими по двум сторонам зданиями, которые с удалением от жилых секторов становились всё ниже и уютнее. Многие, особенно рестораны и всякие магазинчики с маслами и благовониями, были выполнены в традиционном китайском стиле. Но некоторые, конечно, были более серыми и хмурыми и имели вполне себе обыкновенный для современности вид. Идти обратно с пакетами, полными покупок, было тяжело: Цзюнь задыхался, руки болели, но он уверенно поднимался в горку по направлению к дому. Пробыв в Цзянси такое долгое время, он на самом деле соскучился по кухне Сычуани. Наверное, именно поэтому выбор пал на жареные рисовые колобки с семенами кунжута, а также на лепёшки из клейкого риса с бурым сахаром. На основное блюдо: острое Ма-по тофу. Ну чем не красота? Всё купленное было таким, каким оно и должно было быть: острым, терпким, сладким и вредным. В счастливом предвкушении Цзюнь заходит в подъезд и уже по привычке смотрит на почтовые ящики. Рядом с ними как раз трётся почтальон, и у Цзюня округляются глаза в удивлении, когда он видит, что в почтовый ящик его квартиры падает послание. — Странно, до письма А-Ханя ещё должен пройти, как минимум, день. Может, родителям что-то пришло, а не мне? Когда почтальон всё-таки удаляется, Цзюнь, не выдержав и поставив пакеты прямо на пол, вытаскивает письмо. И видит уже ставшие родными иероглифы: «провинция Цзянси, город Синьюй». Цзюню отчего-то становится не радостно, а страшно, очень-очень страшно. Отчего вдруг письмо пришло так рано? Может, у Чжэханя что-то случилось? А Цзюнь так далеко и никак не сможет ему помочь… Цзюнь с невероятной скоростью бегом поднимается по лестнице. Пакеты в руках трясутся, их ручки режут кожу, но Цзюню нет никакого дела до этого. А вдруг Чжэхань… Заболел, сломал себе что-нибудь? Вдруг у Чжэханя стряслось что-то в семье, или… Вдруг их письма кто-то обнаружил, и теперь у Чжэханя большие проблемы, а потому он просит Цзюня больше не писать, или… Вдруг Чжэхань сам неожиданно понял, что не хочет, чтобы Цзюнь писал? Понял, что жизнь без Цзюня будет лучше и спокойнее. Может, даже встретил человека, что это доказал… От такой мысли у Цзюня по спине пробежали мурашки: ему было и страшно, и стыдно за эту мысль, ведь Чжэханя он всей душой любил, безоговорочно Чжэханю верил, но… Сам неосознанно боялся, что тот всё-таки когда-нибудь покинет. Хотя, казалось бы, Чжэхань уже как только ни показал своё расположение. Но эти тревожные мысли, особенно в разлуке, всё равно были сильнее Цзюня. Цзюнь вскрывает письмо и впивается взглядом в текст. Что пугает, текст очень короткий: нет этих огромных пассажей, которыми они привыкли друг с другом переписываться. Делиться всеми мыслями и чувствами, что плывут потоком сознания и ощущений. От этого горло сдавливает ещё сильнее, и дышать Цзюню удаётся с трудом. Но, тем не менее, он фокусирует глаза на послании: Цзюнь-Цзюнь! Это письмо мне пришлось отправить экспрессом, поэтому, ты должен его получить прямо-таки перед Днём КНР. Если же на почте обманули, и ты получишь его позже, то у меня будут крупные неприятности. В общем, сейчас я трясусь в вагоне поезда, выехавшего из Наньчана. К получению тобой этого письма, я должен быть в пути уже почти сутки. Я хотел рассказать тебе об этом раньше, но родители тянули со своим согласием до последнего. Я тоже боялся давить и отпугнуть удачу, растрепав тебе, и вот теперь всё происходит скомканно и непонятно. Прости меня, пожалуйста, Цзюнь-Цзюнь! Но факт остаётся фактом: я еду послушать концерт, приуроченный ко Дню КНР, где будут выступать очень известные музыканты. А концерт этот будет проходить в той самой консерватории, о которой я тебе рассказывал. Её преподаватели там тоже заявлены в программе, как артисты. Не знаю, слышал ты об этом или нет, Цзюнь-Цзюнь, но у вас в Чэнду на этот праздник действительно намечается крупное музыкальное событие. Участником которого, пусть пока и в роли слушающего, буду и я. Встретишь меня на Северном вокзале? В зале ожидания. В шесть часов вечера тридцатого сентября я должен сойти с поезда… Очень надеюсь тебя увидеть, ведь я ни разу не был в Чэнду, а потому боюсь потеряться. С трепетным ожиданием встречи, Чжэхань. Цзюнь перечитал это письмо несколько раз и всё никак не мог поверить в написанное. Это — шутка? Или Чжэхань серьёзно? Но как… Каким образом? Неужели они и вправду… Встретятся вживую? Внутри тут же разлилось обволакивающее тепло: Цзюнь снова Чжэханя увидит, обнимет, коснётся… Всё это казалось несбыточной мечтой, настолько чувствовалось нереальным. Однако, не зря Цзюнь уже давно уяснил для себя, что Чжэхань — фантастический и невозможный. А потому и приготовил Цзюню такой вот умопомрачительный сюрприз. Хотя… А подготовил ли он сюрприз Цзюню? В письме — лишь только информация о музыке, но… Ничего более. И где Чжэхань собирается жить? Ему в любом случае нужно будет переночевать одну ночь до завтрашнего концерта… Вопросов было куда больше, чем ответов, но у Цзюня ещё было время их обдумать: как бы то ни было, с какой бы именно целью Чжэхань ни приехал в Чэнду, его нужно было встретить и помочь разобраться с дальнейшим перемещением по городу. Цзюнь бы никогда не бросил Чжэханя на произвол судьбы. Он бросает взгляд на часы: они показывают около пяти часов вечера. Хорошо, что вокзал именно Северный, а не Восточный или Южный. Ведь Северный находится как раз в районе Цзиньню, и Цзюнь может до него добраться даже пешком. Сегодня он, конечно, уже прилично прошёл, но, всё же, Цзюнь решает потратить время и силы на получасовой поход до вокзала. Лучше было сэкономить оставленные родителями деньги, довольно значительную часть которых он и так потратил сегодня на рынке, на случай, если Чжэханю будут нужны средства на такси. Цзюнь проходит по Пуюань, долго плетётся по Второй Кольцевой дороге и наконец заворачивает на дорогу Чжанцянь. Цзюнь, на самом деле, хоть и прожил всю жизнь в этом районе, редко бывал на этих улицах: они с семьёй чаще перемещались на машине. Но он не обращает внимания на всю окружающую обстановку. Ноги несут его к вокзалу, и у него получается опомниться, только когда перед глазами предстаёт массивное здание с вывеской, на которой изображены огромные красные иероглифы. Большие часы у терминалов внутри показывают полчаса шестого. И Цзюнь буквально не знает, куда себя деть эти полчаса. Ходит вокруг кресел и вывесок с отправлениями поездов. Благо, его поведение ничем не выделяется: люди вокруг спешат и мельтешат. — А я даже не знаю, какой у А-Ханя поезд, где мне его лучше ждать, — неожиданно задумывается Цзюнь, — наверное, лучше встать в центре зала, ведь… Додумать у него не получается: кто-то сзади кладёт ему руку на плечо, и Цзюню приходится приложить неимоверные усилия, чтобы обернуться. Кажется, что всё его тело просто одеревенело и заледенело лишь от одной мысли о том, кто это должен был быть: — Цзюнь-Цзюнь! — такое любимое, родное, громкое срывается с не менее любимых губ. Цзюнь стоит на месте, не в силах шелохнуться, и тупо смотрит перед собой: да, во снах и в мечтах он часто представлял их с Чжэханем следующую встречу. Он думал, что, наплевав на всё, кинется в столь нужные объятия, ну или хотя бы возьмёт за руку и улыбнётся. Но вот когда эта встреча случилась на самом деле, у Цзюня не было сил ни сказать хоть что-то, ни моргнуть, ни сделать хоть шаг ближе. Он весь точно потерялся и утратил связь с реальным миром. Чжэхань же стоял с крупным рюкзаком на спине, с синяками под глазами, помятый и уставший, но улыбающийся и по-настоящему счастливый. — Это правда ты… Наконец-то… — Чжэхань говорит это так тихо, так нежно, что эти слова несколько раз отдаются сладкой песней где-то у Цзюня в барабанных перепонках. Чжэхань кладёт Цзюню обе руки на плечи, хочет притянуть к себе, но не решается: всё же, здесь, наверное, слишком много людей. — Ну ты даёшь, А-Хань, — Цзюнь наконец выходит из ступора, — я, когда получил это письмо… Я никак не ожидал, что ты на самом деле… У Цзюня просто-напросто не хватает слов. — Но это действительно очень важное музыкальное событие. После того, как ты мне рассказал про эту консерваторию, я справки навёл, поэтому очень рад, что у тебя выдастся возможность самому здесь всё увидеть и услышать, — какой-то глупый страх того, что Чжэхань приехал совсем не к нему, не отпускает Цзюня. Чжэхань же, точно прочитав эти мысли, смеётся: — Да, конечно, консерватория — это важно, Цзюнь-Цзюнь, но я… В первую очередь я хотел увидеть тебя. Сердце у Цзюня бухает вниз, и он даже не успевает оправиться, когда до него доносится: — Я очень скучал. Цзюнь чувствует, как глаза становятся предательски влажными. Он хватает Чжэханя за руки и всё же стискивает в неуклюжих объятиях: рюкзак мешает, неловкость от того, что Цзюнь делает это в публичном месте, тоже напоминает о себе, но ему всё равно. Совершенно всё равно, ведь ничего не важно кроме того, что он шепчет Чжэханю в ответ куда-то на ухо: — Я тоже скучал, душа моя. Очень-очень. Чжэхань улыбается ещё шире, пару раз проходится ладонями Цзюню по талии и, отстраняясь, «случайно» касается щекой его щеки. А Цзюню после долгой разлуки и этого хватает, чтобы едва ли не взорваться на месте. Небеса, как сейчас хотелось обняться нормально, как хотелось Чжэханя наконец поцеловать… Но Цзюнь одёргивает себя и понимает, что нужно ещё решить насущные вопросы: — А-Хань, скажи мне, куда ты сейчас направляешься? Тебе, может, организовать такси? С таким рюкзаком, как пешком дойти… Тебя кто-то ждёт? Родственники? Чжэхань пожимает плечами: — У меня есть деньги на гостиницу, но не так много. Скорее всего, заселюсь в молодёжный отель. Тут неподалёку, я им успел позвонить ещё из дома. Они готовы меня заселить, хоть я ещё и несовершеннолетний. Поэтому, родители меня и отпустили, когда узнали, что я разобрался с жильём. Отпустили с трудом, но тем не менее. Цзюнь ахает: — Так ведь эта гостиница… Они нарушают закон, А-Хань! И вообще, это же очень опасно, ты будешь жить с несколькими людьми в комнате! — Почти как в пионерлагере, — смеётся в ответ Чжэхань, — мне не привыкать. Но Цзюнь уже не может остановить свою тревогу: — Вот именно, что почти, А-Хань! Там же могут быть какие-то… Непорядочные люди! Ты хоть понимаешь… А если они тебе что-то сделают? Нет уж! Раз ты не будешь жить у родственников, то будешь жить у меня. Это вылетает у Цзюня совершенно легко и естественно, и только потом он понимает, что прозвучала его фраза довольно категорично и в какой-то мере даже бескомпромиссно. Цзюнь стремительно краснеет и отводит глаза. Чжэхань же отвечает: — Мне неудобно стеснять тебя и твоих родителей, я же без предупреждения, ни с того, ни с сего объявился… Спасибо уже за то, что ты меня встретил, Цзюнь-Цзюнь. — Ты не будешь никого стеснять, родители уехали на выходные, и я дома один, — Цзюнь говорит это и думает: а не ведёт ли он сам себя сейчас, как те самые «непорядочные» люди? Зачем-то добавляет: — Они уехали ещё с утра сегодня, а я не захотел присоединиться. Так что, я ещё не знал о твоём приезде, и они не знали, — что же, теперь Цзюнь звучит ещё тупее, с этими уточнениями… О чём вообще Чжэхань теперь подумает? Какой же стыд! Чжэхань, услышав такую тираду, тоже немного смущается: — Ох, вот как… Ну тогда, конечно… Если тебе несложно… — Я живу тут рядом, А-Хань. На такси мы доберёмся вмиг. И мне несложно, ты же… Самый близкий для меня человек, — Цзюнь не знает, как ещё сказать о том, кем Чжэхань для него является, но в это словосочетание Цзюнь вложил всю душу. — Ну тогда пойдём на улицу, Цзюнь-Цзюнь. Будем ловить такси, — Чжэхань всё ещё краснеет. — Давай я понесу твой рюкзак. Ты устал с дороги, — Цзюнь снимает ношу с плеч Чжэханя и помещает её у себя на спине. Идти сразу становится тяжелее, Цзюнь горбится, но вид возлюбленного, облегчённо выдыхающего и блаженно потягивающегося, придаёт сил. В глубине души Цзюнь смеётся: у них с Чжэханем уже было… Всё у них было, и, казалось бы, чего им теперь стесняться, но нет. Стеснение захлёстывает своими волнами, и от него просто-напросто никуда не деться. Тогда их души разрывались перед скорым расставанием, нервы были накалены до предела, теперь же ситуация была другая, да и вообще… Они же теперь не в лагере, не в беседке, они у Цзюня дома! В его доме, наедине… Это, конечно, волновало и будоражило, но это же и заставляло сгорать от стыда. Цзюню бы действительно не хотелось, чтобы… Чтобы Чжэхань подумал что-то не то и решил, что Цзюнь просто вот так воспользовался положением. Что Цзюнь руководствовался… Какими-то непристойными мыслями. Они в тишине поднимаются по лестнице, и привычная дорога кажется какой-то слишком долгой. Щёлкают ключи в замочной скважине, и Цзюнь приглашает Чжэханя пройти. Чжэхань с интересом оглядывается и разувается, пока Цзюнь говорит: — Я положу твои вещи на диван в гостиной, там и постелем потом. Время уже позднее, А-Хань, ты наверняка уже хочешь спать. Но сначала надо поужинать. У меня сегодня вредная еда, кстати, — Цзюнь ехидно улыбается, — но она очень вкусная! — Вредная и вкусная — это то, что надо! — А ещё, я угощу тебя традиционными сычуаньскими сладостями, А-Хань. Ты ведь их точно не пробовал, а сладкое ты любишь. Чжэхань от счастья чуть ли не подпрыгивает на месте: скользит носками по полу, придвигается к Цзюню ближе, обнимает и дарит невесомый поцелуй: — Очень люблю, Цзюнь-Цзюнь. Уверен, что сладости мне очень понравятся! — Чжэхань внимательно смотрит Цзюню в глаза, но не отстраняется. А Цзюнь прямо-таки не знает, куда себя деть. Как бы не выглядеть так, что у него на уме только одно, что он хочет перейти какую-то запретную черту. Но Чжэхань же первым поцеловал, а, значит, можно, наверное… — Ох, Небеса, Цзюнь-Цзюнь, я не могу уже, — Чжэхань прижимается сильнее и виснет у Цзюня на шее, — я на сычуаньской земле уже второй час, а мы ведём себя… Короче, поцелуй меня уже нормально, вот! Чжэхань звучит как-то обиженно и даже зло, но так, видимо, он пытается скрыть смущение. Цзюнь смеётся от такой откровенности и от такой «гневной» просьбы. Но он и не прочь её выполнить. Цзюнь целует Чжэханя, Чжэхань целует в ответ, и на душе сразу становится как-то легко. И вообще, всё сразу становится… Как-то проще. Они переодеваются, моют руки и наконец садятся за стол. Цзюнь старается показать себя гостеприимным и любезным хозяином, ставит перед Чжэханем тарелку и приборы, включает радио, чтобы оно играло фоном. Из холодильника достаёт Ма-по тофу и кладёт им с Чжэханем по порции. — Блюдо дня: тофу от рябой тётушки. — А я слышал об этом блюде, Цзюнь-Цзюнь, оно ведь очень известное! — Чжэхань потирает руки в предвкушении. — Оно очень острое, А-Хань, только ешь аккуратно! Я тебе воды налью сразу. — А может, чего покрепче? — Чжэхань играет бровями и хитро улыбается. — Смеёшься, что ли? Чай покрепче, — бурчит в ответ Цзюнь, — ты что, помимо сигарет, ещё и таким балуешься? — Сигаретами я уже не балуюсь. А тут, так, ну… Повод же, — Чжэхань заметно присмирел, и Цзюнь вдруг подумал, что переборщил и прозвучал слишком жёстко. Он слегка погладил Чжэханя по спине: — Прости, А-Хань, я же за твоё здоровье переживаю. — Я знаю… — Ну а за повод… Так уж и быть, но только совсем чуть-чуть, — Цзюнь всё-таки сдался и пошёл у Чжэханя на поводу. Совсем чуть-чуть, потому что это — вредно. Потому что сам Цзюнь, признаться, совсем не умеет пить. А ещё, если отец по возвращении обнаружит, что из его бутылки с Улянъе пропала значительная часть, Цзюню точно надают по шее и больше не разрешат остаться дома одному. Рядом со стаканами, наполненными водой, появляются чарки, и Цзюнь капает туда немного рисовой водки. Он не хочет показаться жадным, но наполнить чарки до краёв нет никакой возможности. Ужин выглядит по-настоящему праздничным, и Цзюнь не может не почувствовать, как внутри цветком расцветает счастье. Ведь сегодня для Цзюня действительно праздник: и не из-за скорого Дня КНР, а из-за того, что они с Чжэханем снова оказались вместе. — Твоё здоровье! — Чжэхань встаёт и поднимает за Цзюня тост. Они чокаются, и ожидаемо Чжэхань держит свою чарку ниже. Но Цзюнь аккуратно поднимает руку Чжэханя. Цзюнь на самом деле думает, что между ними уже не должно быть каких-то глупых субординаций и церемониалов. Они пьют, чарки ставятся вверх дном, и Цзюнь, к своему позору, заходится кашлем. Глаза слезятся, но где-то в груди всё согревается. Чжэхань смеётся, стучит Цзюню по спине и легонько бьёт палочкой по миске: — Теперь надо что-то съесть, — с уверенным видом Чжэхань отправляет кусочек тофу себе в рот и тут же присоединяется к кашляющему Цзюню. — Где вода… Воды! — Чжэхань судорожно хватается за стакан, а Цзюнь, уже оправившись от алкоголя, спокойно жуёт тофу. — Кухня Сычуани всё-таки более острая, чем кухня Цзянси, правда? Это всё соус из острого перца, — с умным видом поясняет Цзюнь. — А тебе хоть бы хны! — Чжэхань опустошил уже целый стакан воды, — рисовая водка и та не так обжигала… — Давай я приготовлю тебе что-нибудь не такое острое, А-Хань, — Цзюнь предлагает, со всем усилием пытаясь вспомнить тот скудный лист блюд, что он может для Чжэханя организовать. — Да ладно уж, — бубнит Чжэхань, — налей мне ещё воды лучше… Пару-тройку стаканов. Поборемся с этой «рябой тётушкой»! «Война с тётушкой» проходит успешно, и вскоре пустые миски из-под тофу отправляются в мойку. Цзюнь хвалит Чжэханя: он прошёл через тернии остроты и теперь может пробовать и другие сычуаньские блюда. Но вот наконец наступает время десерта: Чжэхань один за другим с неприкрытым наслаждением поедает шарики с кунжутом, пока Цзюнь пытается расправиться лишь с одной лепёшкой из клейкого риса. Тёмный сахар липнет к зубам, да и вообще, становится как-то приторно сладко. Цзюнь ставит чайник и понимает, что, если запивать чаем, дело идёт резвее. — Хочу теперь попробовать лепёшку, — констатирует Чжэхань, даже не особо нуждаясь в чае: его кружка стоит почти полная. Цзюнь не может подавить в себе порыв умиления и решает, что купит в дорогу Чжэханю побольше сычуаньских сладостей, и не только этих. Чтобы Чжэхань сразу вспоминал Цзюня и то, как им было сладко вдвоём. — Нужно будет сводить А-Ханя на рынок, — делает вывод Цзюнь и тут же вспоминает, что, вообще-то, им есть, что обсудить. — А-Хань, а в какое время завтра концерт? Как ты будешь добираться? Насколько я помню, консерватория находится на дороге Синьшэн. Это довольно далеко от района Цзиньню, А-Хань. — А как можно доехать? — Лучше всего на такси. Займёт около двадцати минут. — Значит, такси, — кивает Чжэхань, — все средства на это уходят, никогда в жизни не ездил столько на такси. Он смеётся и вдруг спохватывается: — А сам концерт вечером, Цзюнь-Цзюнь. В семь. — Тогда… Что мы будем делать днём? — Цзюнь пододвигается на стуле и начинает гладить Чжэханя по пальцам, — хочешь посмотреть на праздничный парад? Поедем на площадь? А с неё потом на концерт. Там всё равно по пути. Площадь, считай, в центре города. — Можно! Не думаю, что на параде будет что-то необычное, но я давно хотел увидеть площадь Тяньфу. Она похожа на Тяньаньмэнь, правда? — Не знаю, наверное… Считается, что да. Я вот был в Пекине, на Тяньаньмэнь ходил, но особо не помню. Думаю, все эти площади похожие. Чжэхань хихикает в ответ: — И то верно. — А с утра походим с тобой по окрестностям, А-Хань. Покажу тебе здесь интересные места, — Цзюнь решает, что приведёт Чжэханя в потаённый уголок — заброшенный сад. Почему-то Цзюню кажется, что это место точно родственно их беседке. Такое же разрушающееся, но прекрасное. Чжэхань когда-то подарил Цзюню беседку в Цзянси, а Цзюнь откроет Чжэханю сад в Сычуани. — Звучит просто прекрасно, Цзюнь-Цзюнь! — Чжэхань благодарно улыбается Цзюню, — я и не думал, что моя эта поездка получится настолько… Насыщенной. Спасибо тебе! Пока Цзюнь моет посуду, краем глаза замечает, что Чжэхань уже зевает и клюёт носом. Конечно, он уже давно хочет спать, но наверняка стесняется сказать… — Но для всех наших походов тебе нужно набраться сил. Иди в душ, А-Хань, а я пока разложу тебе постель. — Ты меня так разбалуешь, — Чжэхань нежно обнимает Цзюня со спины, — и не захочу от тебя уезжать. Вот присосусь, как пиявка, и не отделаешься от меня. — Иди уже, пиявка, — парирует Цзюнь, и ему почему-то так весело и легко от этих шуточных перепалок. Вода шумит, Чжэхань пропадает надолго: очевидно, пытается смыть с себя всю грязь поезда. Цзюнь, как и обещал, раскладывает диван и стелет на него постельное бельё. Включает телевизор: там как раз закончились новости, и теперь включили какой-то глупый сериал. — А вот и я! — Чжэхань появляется в дверях: волосы влажные, вьются после воды, а на теле та самая пижама, в которой он был когда-то в недострое. Жаркие воспоминания наваливаются сами собой, и Цзюнь невольно сглатывает. — Иди спать, А-Хань. И хорошо высыпайся. Надеюсь, на новом месте тебе будет удобно. Если что-то понадобится, ищи меня в моей комнате, — Цзюнь даёт Чжэханю почти механические инструкции, лишь бы не позволить себе задержать взгляд слишком долго. Лишь бы не позволить себе залюбоваться слишком открыто. — А ты мне, кстати, даже не показал свою комнату! — возмущается Чжэхань, присаживаясь на свою «постель». — Прости, пожалуйста, я что-то… Не подумал совсем, — Цзюнь немного смущается, — но сегодня был такой… Полный неожиданностей день. Уже завтра, А-Хань. Я тебе всё нормально покажу, когда ты не будешь уставшим. — Ладно, — тянет Чжэхань, заваливаясь на подушки, — а что это здесь идёт? Он кивает в сторону телевизора, а Цзюнь пожимает плечами: — Не знаю, какая-то ерунда очередная. Просто включил тебе, чтобы было уютнее. Цзюнь присаживается на краешек дивана и гладит Чжэханя по щеке: — Спокойной ночи, А-Хань. Сладких снов, милый. Цзюнь тут же порывается уйти, но его удерживают за ткань футболки: — Может… Посидишь со мной ещё немного, пока я не усну? — Чжэхань смотрит умоляюще и очень искренне, — давай вот… Сериал посмотрим. Цзюню очень хочется остаться с Чжэханем, но насколько это… Правильно в тех обстоятельствах, в которых они были? Имеет ли он на это право? По сути, остаться с Чжэханем в одной постели? Цзюнь мнётся, но в итоге решает: ничего страшного не будет, если он немного задержится. Он же не будет оставаться на всю ночь! В конце концов, они так долго не виделись, так мечтали увидеть друг друга воочию! А поездка эта у Чжэханя закончится очень быстро, и Цзюню снова останется только скучать и умирать от одиночества. А ещё, сожалеть о потерянных возможностях. Поэтому, лучше эти возможности не терять. — Ладно, А-Хань. Я только тоже быстро ополоснусь, а то глаза уже слипаются. Чтобы потом сразу пойти к себе. Да и тебя, когда ты заснёшь, не будить шумом воды. Немного посмотрим телевизор перед сном. Только недолго, — Цзюнь, наклонившись, треплет Чжэханя по ещё не до конца высохшим волосам, а потом отстраняется. Чжэхань активно кивает, провожая Цзюня поистине счастливым взглядом, да и сам Цзюнь тоже в тот момент… Ощущает себя невероятно счастливым. Всё происходящее настолько трогательно, что у Цзюня от нежности щемит сердце. Ему приятно, что Чжэхань хочет побыть рядом подольше. Ему приятно, что… Они могут провести время вот так: наедине друг с другом, в тишине, никуда не торопясь и ни от кого не скрываясь. Это очень сильно отличалось от того, что было в лагере: постоянная встревоженность, постоянные попытки выцарапать друг для друга хоть минутку, постоянные оглядки по сторонам… Да, Цзюнь помнит то время и ценит его всей душой. Но то, что происходит сейчас, действительно похоже на самые его сокровенные мечты. И пусть это счастье недолговечно, пусть ему суждено просуществовать всего пару дней. Цзюнь всё равно хочет получить от этих дней… Всё. Закончив с умыванием, Цзюнь возвращается в гостиную. Чжэхань, завалившись на бок и прикрыв глаза, «смотрит» телевизор. Цзюнь тихонько усмехается и уже хочет уйти, чтобы не потревожить. Но Чжэхань, точно почувствовав присутствие Цзюня, распахивает глаза и тут же изображает самую что ни на есть живую и бойкую бодрость. — Цзюнь-Цзюнь, куда это ты засобирался, а? Иди-ка сюда, ты обещал! — Чжэхань одной рукой хлопает по месту рядом с ним, а другой — подзывает Цзюня к себе. Тот слушается и опускается на укрытый простынёй диван. На экране какая-то семья выясняет отношения друг с другом, все говорят на повышенных тонах. Цзюнь, пропустив половину сериала, не может понять, в чём дело, но потом, всё-таки, улавливает ход сюжета. Оказывается, что сын не хочет слушаться своих родителей и не хочет жениться на девушке, что они для него подобрали. Однако, родители тоже упорно стоят на своём. Да, с коммунизмом браки по договорённости ушли в прошлое, разрушив многовековую традицию определения родителями судьбы своих чад. Но подобные сюжеты остались. Цзюнь сам не знает, почему, но его пробивает какая-то противная мелкая дрожь. Он бы никогда не хотел пережить нечто похожее, ведь так тяжело идти наперекор своему сердцу и своим настоящим чувствам. Цзюнь даже рад, что он пока ещё слишком молод для таких разговоров. Но, как он уже давно понял, эти разговоры всё равно когда-нибудь наступят. Хоть браки по договорённости больше не заключаются, мнение родителей и старших всё равно уважается и учитывается, репутация семьи всё равно бережётся и блюдётся, всё это никуда не делось… И Цзюнь прекрасно понимает, что со своей любовью он не вписывается ни во что из того, куда, по идее, должен вписываться. Цзюню как-то тревожно и неспокойно на душе, хотя этого он меньше всего ожидал от таких умиротворённых вечерних посиделок с Чжэханем. Цзюнь бросает на возлюбленного взгляд: тот явно не думает о происходящем на экране, а лишь продолжает бороться со сном. То растянется на диване во весь рост, то сгибает ноги в коленях. То голову Цзюню положит на плечо, то прижмётся к груди. Цзюнь не может на это смотреть. Выключает телевизор, так и не узнав, сдался ли главный герой перед лицом обязательств или сделал то, что угодно его сердцу. Слегка приобняв Чжэханя, Цзюнь тихонько произносит: — Хватит мучиться, А-Хань. Ложись уже спать. — Хорошо, только… Только не уходи, — Цзюнь чувствует, как Чжэхань наваливается сверху всем телом и прижимает вплотную к дивану, отрезая пути отступления, — я не хочу, чтобы ты уходил… — А-Хань… — В лагере… Тогда, после ночи в беседке… Ты ушёл, — Чжэхань сглатывает и, кажется, немного трясётся у Цзюня в руках, — потом… У автобуса, когда мы разъезжались, ты тоже ушёл. В недострое мы тоже… Под утро разошлись. И мне это снилось, Цзюнь-Цзюнь. Несколько раз снилось, как ты пропадаешь, как ты ускользаешь от меня. Но тогда у тебя не было выбора. А сейчас… Сейчас ты можешь остаться со мной. До конца. Чжэхань заканчивает еле слышно: — До самого утра остаться… И никуда не уходить. Цзюнь слышит, с какой болью произнесены эти слова, и в глазах после этих слов щиплет из-за подступившей влаги. Цзюнь невольно поражается от осознания того, насколько… Насколько он нужен Чжэханю. И Цзюню становится ещё более стыдно за все сомнения, что его съедали, пока Чжэхань не был в поле зрения, пока Чжэхань был далеко. Странно, но Цзюнь, хоть и знал, что между ними всё в порядке, начинал волноваться и переживать, а вдруг… Вдруг теперь всё иначе? Ведь он не мог убедиться, не мог спросить вживую, не мог прочитать по глазам, по жестам, и не знал полностью о том, что там с Чжэханем происходит. А Чжэхань… Интересно, чувствовал ли он то же самое? Тем не менее, Цзюнь оставляет пессимистичные мысли и сжимает возлюбленного в своих объятиях сильнее. — Хорошо, А-Хань. Я никуда не уйду и побуду с тобой. Чжэхань улыбается и быстро целует Цзюня в губы: мятный аромат от пасты во рту усиливается в разы, приятным холодком проходится по языку, и Цзюню кажется, что уже всё внутри него и вокруг него пропахло мятой и свежестью. Чжэхань устраивает голову у Цзюня на груди поудобнее, а Цзюнь, убаюкивая, начинает гладить Чжэханя по шее и спине. — Расскажи мне что-нибудь хорошее, Цзюнь-Цзюнь, — совсем тихонечко просит Чжэхань. Цзюнь в недоумении, и в голове у него в тот момент совсем пусто. Ему бы порадовать любимого какой-нибудь приятной историей, но в мысли ничего не лезет, и Цзюнь начинает глупо перечислять их планы: — Завтра мы с тобой проснёмся вместе, позавтракаем и пойдём гулять по району. Я заведу тебя в одно особенное место, о котором наверняка не знает никто, кроме меня. Во время прогулки перекусим чем-нибудь в местном ресторанчике: продолжим исследовать сычуаньскую кухню. А потом мы соберёмся и поедем на площадь. Послушаем гимны, посмотрим на флаги, потолкаемся в очередях, поучаствуем в гуляньях… — Цзюнь косится на Чжэханя: кажется, что тот уже посапывает, но Цзюнь всё-таки заканчивает свою мысль: — После посетим этот твой концерт, ты послушаешь, наберёшься вдохновения… Может, даже получится с преподавателями пообщаться. Ты же пишешь мелодию, правда? О лагере… — И о нас с тобой… И о нас, — сквозь сон шепчет Чжэхань. — А потом вернёмся, и… Цзюнь осекается, ведь они не продумали, что им делать после концерта: — Проведём чудесный вечер. Вот так, — Цзюнь завершает свой рассказ, целует Чжэханя в макушку и тихонько усмехается, — прости, А-Хань, ты, наверное, ожидал чего-то другого. Но ты знаешь, что у меня не хватит фантазии на что-то более интересное. — Нет, почему… Я же просил рассказать что-то хорошее, — Чжэхань опять сладко зевает и проводит носом по ткани футболки Цзюня, — а то, что ты мне рассказал… Это очень хорошее, Цзюнь-Цзюнь. Очень. Чжэхань кладёт свою ладонь куда-то Цзюню на загривок, касается пальцами волос и наконец затихает, мерно дыша у любимого на груди. Цзюнь же смотрит в потолок, всё ещё гладя Чжэханя по инерции, и думает о том, как сильно ему хочется, чтобы это «хорошее» поскорее наступило. Он прикрывает веки, и последняя мысль перед тем, как полностью провалиться в сон, мелькает у Цзюня в голове: — И это «хорошее» мы с А-Ханем разделим на двоих.
