24
14 ноября 2022 г., 11:44
***
Солнце сквозь шторы пробивается в комнату ещё слабыми, ленивыми, неуверенными лучами. Переливаясь, оно отражается бликами от окон. Цзюнь недовольно разлепляет глаза: странно, раньше утреннее солнце никогда не касалось его лица так нещадно, никогда не будило его настолько отчаянно и рьяно. Цзюнь хочет потереть ещё слипающиеся и расфокусированные глаза, чтобы отогнать сон, но руку поднять никак не получается. Цзюнь не понимает, что происходит. Наконец, направляет взгляд вниз, чтобы… Улыбнуться и почувствовать, как его сердце тут же тает и смягчается, а кровь, на миг застыв, начинает течь сладким ласковым потоком. Точно, он же не в своей комнате, а в гостиной. А окна здесь массивные, крупные, так ещё и выходят на солнечную сторону. Потому и солнышко вот так вот пробуждает раньше, чем хотелось бы. Но самое главное, что теперь было по-другому, — это то, что они с Чжэханем этой ночью уснули вместе. Кажется, перед тем как заснуть, Цзюнь гладил Чжэханя по спине, но под утро каким-то образом одна рука Цзюня оказалась зажата где-то между бедром и коленкой Чжэханя. А пальцы второй руки были крепко-накрепко переплетены с пальцами возлюбленного. Чжэхань же, ещё спящий, во сне сдвинулся с груди Цзюня выше, и теперь ровно дышит куда-то в шею. А Цзюню от этого щекотно, приятно и как-то… Очень волнительно. Да и в целом, смотря на Чжэханя, вернее, даже любуясь им, Цзюнь понимает, что тот совсем не смущается и не боится стеснить. По крайней мере, пока спит. Чжэхань наслаждается удобством и уютом, согревается теплом тела под собой. Накрыв Цзюня полностью, прижимается близко, обхватывает руками и ногами, обвивает, сплетается… И, конечно, Цзюню хорошо и радостно от такой близости. Но Цзюню ещё дико стыдно и некомфортно, ведь разум потихоньку начинает осознавать происходящее, тело и его желания начинают ощущаться, и… Тогда Цзюнь чувствует что-то неладное. А, вернее, естественное для такого прекрасного утреннего пробуждения после целой ночи, проведённой бок о бок с любимым. Был бы он один дома, всё было бы куда проще, но тут же рядом Чжэхань. Поэтому, Цзюню нужно выпутаться из чувственных пут прикосновений возлюбленного, чтобы пробраться в ванную незамеченным. Цзюнь понимает, что это будет лучшим выходом: в ванной он побудет наедине с собой, чтобы успокоиться, и вернётся к Чжэханю, как ни в чём не бывало. Пожелает ему доброго утра, поцелует, обнимет, подарит всю свою нежность, ведь это — их первое совместное пробуждение. И Цзюнь бы не хотел запомниться Чжэханю… Вот так. Это же позорно и неправильно! Да, Чжэхань показал Цзюню, что не стоит бояться реакций своего тела. Да, Чжэхань Цзюню многое разрешил, многое открыл и многое помог принять, но… Не с самого же утра, когда они ещё и словом обмолвиться не успели! Так не должно быть! Цзюнь аккуратно, чтобы не разбудить Чжэханя, двигает ногами и руками в попытке подняться. Чжэхань же, почуяв движение рядом с собой, хмурится сквозь сон, слегка брыкается и придавливает Цзюня сильнее, призывая лежать спокойно. Цзюнь тихонько стонет от бессилия и горького осознания того, что, скорее всего, выбраться из плена у него не выйдет. Он прикрывает глаза и пытается дышать размеренно. Пытается унять сердцебиение и не думать о том, как где-то внизу всё свербит и сжимается, требуя внимания. Цзюнь не знает, сколько времени пролежал в таком состоянии: он приходит в себя, лишь когда чувствует лёгкий поцелуй на своих губах: — А я знаю, что ты не спишь, Цзюнь-Цзюнь, — смеётся Чжэхань, целуя Цзюня в прикрытые дрожащие веки, — зачем притворяешься? Не хочешь меня разбудить? Ну да, я — соня, но теперь-то я проснулся… — Доброе утро, А-Хань, — Цзюнь наконец открывает глаза и не может не почувствовать, как внутри всё точно наполняется светом: лицо возлюбленного, такое счастливое и безмятежное, маячит перед взором близко-близко. Они с Чжэханем чуть ли не соприкасаются лбами, щеками, ресницами… И Цзюнь всё ещё не верит, что достоин видеть такую картину по пробуждении. Слишком сказочно, слишком волшебно, слишком нереально. — Надеюсь, ты хорошо спал на новом месте… — Цзюнь хочет начать разговор, но тут же задыхается от осязаемого укуса в плечо. Тает от ощущения пальцев, спускающихся всё ниже, где-то у себя под футболкой. — Хорошо спал, Цзюнь-Цзюнь, очень… Это потому, что ты был рядом… А ты… Ты хорошо спал? Чжэхань провоцирует, поглаживает кожу в районе живота и всё-таки ныряет рукой Цзюню под ткань штанов. И тогда Цзюнь понимает: Чжэхань уже давно всё обнаружил. Потому все эти попытки сделать вид, будто ничего не происходит, были бессмысленны. Теперь же Чжэхань играется, спрашивая Цзюня про хороший сон. Вот же! — А-Хань, давай будем вставать лучше. Я тебе завтрак приготовлю. Что тебе хочется? — Пока не знаю, надо подумать… — Чжэхань игнорирует любые протесты и продолжает разгорячать Цзюня до точки невозврата. Но Цзюню это всё ещё кажется странным. То, что Чжэханю первым делом с утра нужно заниматься подобным, — делать что-то, чтобы снять излишнюю «взволнованность» со стороны Цзюня. — Не нужно, А-Хань, не трогай, — Цзюнь пытается сопротивляться своему же желанию из последних сил, — я не хочу тебя заставлять… Чжэхань после этих слов сразу вскидывает на Цзюня возмущённый взгляд, в котором, где-то на самом его дне, играют весёлые, хитрые нотки: — Что ты опять начинаешь, Цзюнь-Цзюнь? Себя как-то накручивать и ограничивать… — Чжэхань сдвигает брови и поджимает губы от расстройства, — перестань это уже, слышишь? И кто тебе сказал, что ты меня заставляешь? Может, я сам хочу… От сказанного Чжэханем, вкупе с касаниями, что становились всё более откровенными, у Цзюня по спине пробегают мурашки. Его хватает только на еле слышное: — А-Хань… — Но в чём-то ты прав, Цзюнь-Цзюнь… — Чжэхань посылает Цзюню глубокий, многозначительный взгляд и медленно опускается ниже, — я могу и не трогать… Этот посыл доходит до Цзюня не сразу: лишь когда поясницу простреливает каким-то совершенно неземным удовольствием, а в области паха становится до неприличного влажно и мокро. Цзюнь закусывает губу, на автомате кладёт Чжэханю руку на голову и не сдерживает отчётливое, даже грубоватое движение вперёд. Что-то похожее на хрип, доносящееся откуда-то снизу, моментально отрезвляет Цзюня, стирает дымку вожделения и заставляет осознать то, что именно сейчас Чжэхань делает. Цзюня тут же накрывает волна стыда. А ещё его поглощает вина за то, что, помимо всего прочего, он был неосторожен и сделал Чжэханю неприятно. — Небеса… А-Хань, не надо… Это же… — несмотря на все удручающие мысли, говорить, когда любимые губы ласкают так, как никогда прежде, у Цзюня получается плохо. — Тебе не нравится, когда я… Так? — Чжэхань не решается даже поднять глаза выше: от смущения и от того, что, возможно, сделал что-то не то. — Дурачок, как мне… Может не нравиться… — Цзюнь громко сглатывает, давясь оборванными словами, — я всего лишь боюсь, что ты… — Тогда перестань бояться и просто получай удовольствие, — на этом монолог Чжэханя заканчивается, и Цзюнь снова чувствует, как где-то снизу его опаляет горячим дыханием. Чувствует, как со всех сторон его обволакивает что-то мягкое, гибкое, нежное. И как же это было непередаваемо… Как же это было хорошо… Так хорошо, что Цзюнь был на грани того, чтобы улететь куда-то далеко, выпасть из реальности, дотронуться руками до облаков и до самих Небес. Цзюнь наконец отпускает себя и следует совету Чжэханя: «просто получает удовольствие». Зарывается пальцами в растрёпанные после сна волосы возлюбленного, держится крепче, помогает, направляет, ведёт. Чжэхань льнёт резче, забирает больше, а у Цзюня где-то в краешках глаз собираются слезинки от всего пережитого: всё его тело дрожит в предвкушении скорой развязки. Цзюнь хочет что-то сказать, чтобы предупредить Чжэханя, но сам теряет над собой контроль. Неожиданное, столь трепетное заглатывающее движение подчистую выбивает из лёгких воздух, зато вмиг приносит желанное успокоение. Чжэхань прокашливается и наконец поднимает на Цзюня взгляд. И в нём, в этом взгляде, столько настоящей любви, что он кажется совершенно невинным даже в таких обстоятельствах: когда Чжэхань находится где-то у Цзюня ниже пояса. Цзюнь, не зная, что делает, тянет Чжэханя на себя и крепко целует. Цзюню тут же становится и сладко, и солёно, и липко, и горячо, да и попросту… Невероятно. Не разрывая поцелуя, он осторожно, но уверенно касается Чжэханя рукой и за пару движений доводит любимого до финала. Оба падают на поверхность дивана без сил, обнимаются, не отпускают друг друга, а Цзюню почему-то… Хочется смеяться. Заливисто и беспрерывно. Так ему прелестно на душе. И он действительно улыбается до ушей, смотрит на Чжэханя заботливо, чистой рукой вытирает с щёк возлюбленного остатки былой страсти, но вместо смеха почему-то вырывается: — Я люблю тебя, А-Хань, ты знаешь? — Знаю, — Чжэхань, хихикая, бодает Цзюня в плечо, — и я тебя люблю, Цзюнь-Цзюнь. Очень сильно тебя люблю. В своём признании Чжэхань уже звучит серьёзно и вкладывает в слова что-то, что идёт из самой глубины его сердца. Проходит несколько долгих минут, наполненных лишь тихими вздохами и утихомиривающими касаниями. — Ну а теперь… Можно и завтрак, наверное? — совсем тихо и будто виновато доносится откуда-то у Цзюня с груди. Цзюнь смеётся: — Как прикажете, ваше высочество. Но сначала, — он кидает взгляд в коридор, — в ванную, А-Хань. Нам нужно привести себя в порядок. А потом… Накормлю тебя чем-нибудь сычуаньским! Ты знаешь, что в Сычуани обычно едят по утрам? — Нет, — Чжэхань усиленно вертит головой, — но мне очень интересно! А что, есть какой-то традиционный сычуаньский завтрак? — Ну, вроде того. — И что же в него входит? — у Чжэханя горят глаза в ожидании чего-то нового. — Лучше попробовать на вкус, чем пытаться об этом рассказать, А-Хань, — назидательно замечает Цзюнь, — я, конечно, далеко не повар, но постараюсь что-нибудь придумать. Возможно, это будет упрощённый вариант. Чжэхань не сдерживает добродушный смешок, а Цзюнь наигранно возмущается: — Что ты смеёшься, А-Хань? Я просто очень хочу тебя порадовать. — Ты и так обо мне очень заботишься, Цзюнь-Цзюнь. Я, кажется, ещё вчера говорил, что ты меня балуешь? — Чжэхань, потихоньку вставая с дивана и утягивая Цзюня за собой, смотрит с лукавством и игривостью, — так и хочешь, чтобы я не уезжал от тебя никуда, я понял. Цзюнь смеётся в ответ, но эти шутки отдаются царапающей болью где-то в душе: на самом деле, Цзюнь бы очень хотел, чтобы Чжэхань был где-то рядом, а не на расстоянии многих километров. Чтобы иметь возможность встречаться, касаться, да и хотя бы просто видеть лицо любимого. Какая-то странная тревожность на уровне подсознания не отпускает Цзюня: ведь будучи в разлуке, он против воли начал сомневаться, колебаться, раздумывать, и это ему не нравилось. Но Цзюнь понимал, что его желаниям не суждено было сбыться, а потому нужно было уметь довольствоваться тем, что есть, и учиться доверять. Но не Чжэханю: Чжэханю он и так безоговорочно верил. Скорее, доверять самому себе. Закончив с умыванием и оставив Чжэханя в ванной продолжать водные процедуры, Цзюнь идёт на кухню. В холодильнике лежит Ма-по тофу, но снова мучить Чжэханя слишком острой пищей Цзюнь не хочет. Тем более, он обещал что-то «утреннее». Вспомнив о том, что добрая продавщица «за красивые глаза» помимо самого Ма-по тофу положила в пакет ещё просто тофу, без специй и пряностей, Цзюнь решает остановиться на завтраке Лэшань. Добавляет к тофу соевый соус, мелко режет зелень и посыпает ей получившийся «кулинарный шедевр». Да, не очень мудрёно, и снова тофу, но зато от души. А ещё, полезно и заряжает энергией. Цзюнь размораживает тесто из морозилки, а потом жарит на масле. Как же такое блюдо без Ютяо вприкуску! — И как же А-Хань без десерта, — с такой мыслью Цзюнь достаёт стаканы и наполняет их подслащённым соевым молоком. Он смотрит, как масло шипит и точно «плюётся», опаляя пальцы, и Цзюню почему-то вспоминается история возникновения этого блюда. Вспоминается и теперь играет для него какими-то новыми красками: серыми, мрачными, тяжёлыми. Ведь Цзюню знакомо это чувство. Он знает, каково это, стоять вдвоём против целого мира. И быть ответственным за того, кого ведёшь за собой. И что-то Цзюню подсказывало, что им с Чжэханем ещё предстоит это чувство на себе пережить, и не единожды. — Цзюнь-Цзюнь! — кто-то с силой хватает его под локоть и разворачивает на себя. — Да? — Цзюнь не может сфокусировать взгляд после такого резкого движения: у него даже немного кружится голова. — Ты почему не отойдёшь? Не видишь, что тебе на руки попадает? — Чжэхань выглядит по-настоящему разозлённым, но в голосе его слышны следы какого-то давно позабытого страха, — ты это… Даже не думай как-то себя гнобить за произошедшее с утра, понял меня? — Я и не хотел, А-Хань, правда. Просто немного задумался. — И опять о чём-то плохом, — понуро вздыхает Чжэхань, — по лицу вижу. Оставь это и иди сюда лучше. Чжэхань прижимает Цзюня к себе в согревающих объятиях, целует в щёку и спрашивает: — Ну и что тут у нас по сычуаньскому завтраку? И даже от такого совсем скорого, простого выражения поддержки Цзюню становится легче, и начавшие было снова мучить мысли пропадают сами собой. Они наслаждаются тофу и Ютяо, болтают одновременно обо всём и ни о чём, и время пролетает незаметно. После Цзюнь, как и обещал, показывает Чжэханю «своё обиталище» и искренне надеется, что выглядит всё достаточно чисто, аккуратно и прибрано. Он уже успел пожалеть, что отлынивал от уборки и придумывал новые отговорки для родителей, чтобы ей не заниматься. Но Чжэханю, кажется, совсем не до пыли на полках и не до темноватых разводов на полу. Чжэхань с интересом оглядывается вокруг: улыбается «Цуй Цзяню», задерживает взгляд на стеллажах с книгами, на шкафе с одеждой, на застеленной, в отличие от дивана, постели, и наконец заостряет взгляд на письменном столе. Подходит ближе и садится на стул. Проводит руками по стеклянной поверхности, под которой лежит засушенная веточка ивы, и тихо говорит: — А здесь ты писал мне письма, да, Цзюнь-Цзюнь? — Да, А-Хань. Сидел вот здесь, у окна, и писал… Чжэхань слегка кивает и прикрывает глаза, наверное, в попытке это представить, а Цзюнь кладёт руки Чжэханю на плечи и разминает их, гладит. А сам думает, что тоже бы хотел когда-нибудь увидеть, где живёт Чжэхань. Цзюнь мечтал об этом с получения самого первого письма от возлюбленного, если не со времён лагеря, и уж никак не мог представить, что всё обернётся так. Что не у него, а у Чжэханя представится возможность увидеть всё первым. Небеса распоряжаются судьбами так, как им угодно, и нельзя точно сказать, что тебя ожидает завтра. Цзюнь вот совсем не ожидал, что у него получится так скоро встретиться с Чжэханем. Цзюнь и представить не мог, что Чжэхань будет дарить свою любовь не только через письма. А потому Цзюнь понимает, что пока Небеса благоволят ему, он должен сделать то, что ему очень хотелось: — А-Хань, пойдём на прогулку? Я хочу показать тебе одно место… — Цзюнь шепчет Чжэханю на ухо. Тот, встрепенувшись, подбирается, открывает глаза и произносит: — Точно, Цзюнь-Цзюнь, а я и забыл! Ты ведь говорил мне… Про какое-то особенное место. Пойдём, конечно! Пойдём, скорее! Чжэханю, очевидно, хочется увидеть что-то, что так дорого Цзюню. А вот Цзюнь ощущает двоякие эмоции из-за своего решения: с одной стороны, он очень хочет разделить с Чжэханем нечто единственное, нечто уникальное. Показать Чжэханю то, о чём не знает никто, кроме самого Цзюня. Но, с другой стороны, с садом было связано слишком много болезненных воспоминаний, и Цзюнь вообще не представлял, как отреагирует, когда снова попадёт туда. Нужно было хотя бы раз наведаться в сад самому, перед тем как приглашать Чжэханя, но сделанного не воротишь, и Цзюню теперь оставалось надеяться на одну лишь удачу. Цзюнь специально выбирает более долгий путь к саду, и они вместе с Чжэханем проходят по улице вокруг дома. Чжэхань смотрит по сторонам, рассказывает, чем эта улица отличается от тех, что ему привычно видеть в Цзянси. Цзюнь слушает, но всё его сердце уже наполнено предвкушением их с Чжэханем уединения в укромном месте. Они даже успевают заскочить на рынок, чтобы, как и планировалось, пополнить запас «сладкой провизии». Сад же встречает их темнотой, прохладой, равнодушием камней и булыжников. В клумбах — пустота, а земля в них уже отвердела и покрылась налётом. Но несмотря на всё это, казалось бы, далеко не восхитительное зрелище, Чжэхань округляет глаза и немного приоткрывает рот, разглядывая обстановку. — Вот такой вот заброшенный сад, А-Хань, — голос Цзюня словно разлетается эхом от камней, — как тебе? Необычное место? — Очень… Что-то в нём есть, Цзюнь-Цзюнь… Вроде бы отчуждённое и холодное, но в то же время такое камерное, даже уютное… — Чжэхань присаживается на скамейку и, как Цзюню кажется, начинает что-то мычать себе под нос: Цзюнь не может сдержать улыбки, ведь знание того, что этот сад вдохновляет Чжэханя на музыку, не может не радовать. Цзюнь следует за Чжэханем и, лишь только присев, от какого-то зловещего клокота в грудной клетке тут же зажмуривает глаза. Слишком часто раньше он видел именно такую картину перед собой. Часами наблюдал её, пока в одиночестве клял себя, укорял, топил. Именно такое расположение предметов вокруг: перед взором тупая металлическая стена, сбоку у неё царапина. Лёгкий луч света порой пробивается откуда-то сверху и слепит, попадает ровно в левый глаз. Клумбы вокруг образуют квадрат, и в них лишь мёртвая земля, без намёка на признак жизни… — Цзюнь-Цзюнь, всё в порядке? — Чжэхань, плохо скрывая тревогу в голосе, касается плеча Цзюня. — Да, А-Хань, просто… Просто вспомнил, что здесь я… — Что? — Здесь я прятался от своей «болезни», — одним махом выдаёт Цзюнь и чувствует, как глаза начинает застилать пелена непрошеных слёз. Вот уж, чего он меньше всего хотел сейчас, так это плакать. И портить Чжэханю праздничное настроение. Однако, слёзы плавно скатываются по коже, собираясь где-то на подбородке, и никак не желают останавливаться. Цзюнь не хочет плакать. Цзюнь не должен сейчас плакать, но… Где-то на подкорке сознания пробегает такая мысль, что, возможно, ему нужно было прийти в это место, где всё началось, чтобы поставить точку. Поставить точку и вычеркнуть эту ошибочную страницу ужасных заблуждений из своей жизни. — Небеса… — где-то у уха звучит еле слышным шёпотом, — почему ты тогда… — Нашёл это место почти сразу, как… Как обнаружил и решил, что я — псих и урод, а потому должен изолировать себя от других, чтобы никому не навредить. Цзюнь вырывает все эти признания из своего сердца с корнями, напрочь и до глубины. И так это тяжело, так больно, что он хочет закрыть лицо руками, но Чжэхань перехватывает ладони Цзюня и внимательно заглядывает в глаза. Немного колеблется, ведь сам не знает, готов ли такое услышать, но всё же решает, что хочет поддержать Цзюня до конца и задаёт животрепещущий вопрос: — А как ты… Пришёл к такому выводу, Цзюнь-Цзюнь? Тебе кто-то… Нравился до меня, да? — Нравился, А-Хань, и это было… Действительно страшно. Поверь, что только чувства к тебе сумели принести мне радость и не стать сущим наказанием, — Цзюнь кладёт отяжелевшую голову Чжэханю на плечо и снова прикрывает глаза в волнении: он ведь никому… Никому об этом не рассказывал прежде. И теперь решил доверить то, что считал своим тёмным, отравляющим прошлым, самому светлому и любимому человеку в его жизни. Цзюнь слышит тихий вздох рядом с собой, а после вкрадчивое, хрупкое, но как будто немного разочарованное: — Вот как… Значит, всё же был кто-то. И кто это был? Кто-то из школы? Или, может, из вуза? — голос у Чжэханя дрожит, и он сам отвечает на свой вопрос, — наверное, из вуза, там-то точно все как на подбор, после таких конкурсов-то… Его смех отдаётся горечью, а Цзюню почему-то становится боязно, что… Прозвучавшее недавно откровение расстроило Чжэханя. Но Чжэхань слегка встряхивает головой, точно прогоняя морочащие, сбивающие эмоции, что явно были излишни, и прижимает Цзюня ближе к своему плечу: — Прости, Цзюнь-Цзюнь, за эту неуместную реакцию. Уже неважно, и это так по-детски и глупо с моей стороны сейчас ревновать, — Чжэхань опять тяжело вздыхает и трепетно касается пальцами волос Цзюня, — просто я очень… Боюсь потерять тебя, ты знаешь. Если не хочешь, можешь дальше не рассказывать, Цзюнь-Цзюнь. Но Цзюнь решает не оставлять никаких тайн, и оно вырывается как-то само собой: — А вот и не угадал, А-Хань. Не из вуза. Из школы. И это был не одноклассник. — Старший? — Учитель, — мертвенным тоном заканчивает Цзюнь. Услышав такое, Чжэхань ощутимо вздрагивает, точно от холода, и не удерживает в себе уточнение: — И вы с ним… — Нет, конечно, А-Хань, что ты! — Цзюнь даже не позволяет Чжэханю договорить это пугающее предположение, — я бы не посмел никогда, ни в жизнь! У меня и мыслей таких не было, чтобы… Ну… Хоть как-то позволить себе показать свои чувства. Ты хоть понимаешь, насколько это неправильно и ужасно? Он ведь взрослый мужчина! Чжэхань в ответ долго, мучительно долго молчит, а Цзюнь из последних сил выдавливает: — Ты меня теперь… Ненавидишь, да, А-Хань? Боишься меня? — Цзюнь смеётся задавленно, неутешительно и опять чувствует, как лицо становится влажным от слёз, — конечно, это всё чудовищно! Поэтому я понял сразу, что больной, и… Но Чжэхань тут же Цзюня прерывает, как только слышит рассуждения о «ненормальности»: — Не говори так, Цзюнь-Цзюнь. Всё в жизни бывает. Я ведь… В какой-то мере даже тебя понимаю, — Чжэхань негромко усмехается, и Цзюнь не может понять, насколько серьёзно возлюбленный говорит в тот момент, — может, ты скажешь, что подобное нельзя сравнивать, но я тоже влюбился в тебя, а ты — вожатый! — Уже не вожатый, А-Хань. — Так и я вроде теперь едва ли пионер: без пяти минут комсомолец, — смеётся Чжэхань, но тут же меняет тон на основательный и рассудительный, — но тогда… Вожатые же должны своих подопечных учить чему-то, воспитывать, контролировать, а мы должны вас слушаться. А тут такое… Странным мне это сначала показалось, ведь я даже дружить-то особо с вожатыми не привык! А уж такое чувство, какое у меня к тебе появилось, это вообще было чем-то немыслимым. Закрутилось всё так быстро, и я правда не понимал, что со мной происходит. Ты ведь совсем другой был, Цзюнь-Цзюнь. Ни на кого в моей жизни не похожий. С тобой для меня всё неповторимо было. И до сих пор есть! Чжэхань пылко и прытко обхватывает Цзюня руками, заключая уже в полноценные объятия, и продолжает: — Я, на самом деле, благодарен сам себе, что не захотел это чувство отпускать, как-то давить его в себе из-за неизвестности. Ведь оно таким прекрасным было, волшебным, это чувство… Пусть и понимал я его не до конца. Ну а потом понял. Сам себе признался, что люблю. И решил, наплевав на всё, тебя поцеловать. — Получается… Ты ни к кому ранее такого не чувствовал? Даже… Приблизительно? Даже… На толику? — Ни к кому, Цзюнь-Цзюнь. Как я говорил тебе когда-то в беседке: полюбил так, как никого… И так, как никогда… — Чжэхань, говоря всё это, неосознанно делает объятия сильнее, крепче, чутче и упирается Цзюню носом в шею. Эти честные, чистые слова и последующая ласка пробегают крошащимися, колкими искорками по венам Цзюня. Но руки почему-то холодеют, а в горле пересыхает от ответственности, от важности, от значимости. Цзюню это очень приятно слышать, но Цзюню ещё и немного… Страшно из-за этого. Конечно, Цзюнь в принципе это всё осознавал. То, что стал для Чжэханя первой любовью. И говорили они об этом, но не так чтобы прямо, да и Цзюнь не договаривал кое-какие детали из своего прошлого. А теперь получается, что… Чжэхань вообще до Цзюня не раздумывал об этом, не замечал за собой, не знал… Вредный червячок тревоги где-то в душе у Цзюня всё же заставляет его произнести: — А-Хань… Может, если бы я не приехал в этот лагерь… Но Чжэхань даже не даёт Цзюню заикнуться о подобном: — Тогда я бы не был собой, Цзюнь-Цзюнь. Ещё раз повторю: я люблю тебя. Люблю, Цзюнь-Цзюнь. И ничего другого мне не надо. И никого, — это он добавляет смущённо и неразборчиво, — и даже то, что ты мне рассказал сейчас о себе… Не изменит моих чувств к тебе, вот. Цзюню очень многое хочется сказать в ответ. Хочется поблагодарить за то, что Чжэхань принимает такую поистине неудобную, убийственную правду. Цзюню хочется уверить, что он постарается не подвести, не позволить себе сделать что-то, чтобы Чжэхань разочаровался в их чувствах, да и в любви, как таковой… Но в голове неожиданно пустеет, и Цзюнь выдаёт лишь глухое: — А-Хань, я правда… Ты… Но Чжэхань продолжает свою мысль: — И мне очень приятно, что ты этим поделился со мной. Ты ведь… Об этом же никто не знает, Цзюнь-Цзюнь? — Никто, А-Хань. Только я. И теперь ты. — Ну и хорошо. Возможно, тебе надо было высвободить это, чтобы понять наконец окончательно, что никакой ты не больной, Цзюнь-Цзюнь. Ведь не может это быть болезнью. Да ты и сам уже знаешь, верно? — Знаю, А-Хань… Благодаря тебе знаю, только благодаря тебе… — Цзюнь осторожно поднимает лицо Чжэханя, заглядывая в самые глаза, — просто странно так, ведь мне всегда казалось… И сейчас все эти воспоминания потоком нахлынули… — Не слушай никого, Цзюнь-Цзюнь, ведь все они могут врать, — Чжэхань перемещает руку со спины Цзюня и кладёт её на левую сторону груди возлюбленного, — а вот сердце твоё… Точно никогда обманывать не будет. Цзюнь счастливо улыбается, кивает, устраивает свою ладонь поверх ладони Чжэханя. Слегка сжимает тонкие пальцы, будто бы говоря, что он будет. Будет слушать себя, будет следовать тому, что называет любовью, будет слушать своё сердце и только его. Сад вдруг озаряется лучами солнца, и оба зажмуривают глаза от ослепляющего света: Цзюнь невольно поражается тому, сколько времени они провели здесь, в этом саду, за разговорами, раз солнце уже поднялось настолько, что достигло их даже в таком затемнённом месте. Но Цзюнь не жалеет о том, что они пробыли здесь так долго. На душе у него легко, свободно, ведь старый груз и старые раны уже не тревожат так, как тревожили раньше. Они притупились и сгладились от слов понимания, помощи и принятия. И само это место Цзюню уже не кажется настолько пустынным и точно бездыханным. В этом солнечном свете, что укрывает его точно одеялом, это место будто ожило, преобразилось, перестало быть не нужным и заброшенным. Так же, как и их беседка в Цзянси: этот сад в Чэнду теперь не заброшен, поскольку он подарил им бесценные воспоминания. Пусть всего для двоих людей, но это место стало чем-то большим, чем ветхие остатки былой красоты. Цзюнь бросает взгляд на клумбы, и впервые за столько лет, что он провёл в этом саду, у него в голове пробегает мысль, что хорошо бы посадить здесь какие-нибудь цветы… Однако, об этом он решает подумать позже: сейчас у них ещё были планы. И им пора было выдвигаться, чтобы никуда не опоздать: — Прости, А-Хань, что я тебя особо-то и не поводил по району, — Цзюнь виновато почёсывает затылок, — не думал, что мы здесь так задержимся. Но я очень хотел показать тебе это место. Оно, как ты понял, для меня очень личное. — Я понял, Цзюнь-Цзюнь. И я сохраню это место, запомню его для себя. И всё, о чём мы здесь с тобой говорили. И ты тоже… Запомни, ладно? То, о чём я говорил тебе. Цзюнь понимает, о чём именно Чжэхань просит: оставаться самим собой, не терять ясность, истину, правду. И Цзюнь действительно постарается это высечь, выжечь, увековечить… — И ведь не только слова, Цзюнь-Цзюнь! — Чжэхань вдруг поднимается со скамейки и легонько бьёт себе рукой по лбу, — память у меня дырявая, я ведь тебе подарок привёз… Из Цзянси. — Правда? — Цзюню очень любопытно, что же такого приготовил Чжэхань. Хотя, в принципе, для Цзюня само присутствие Чжэханя рядом, само это его решение приехать в Сычуань были самым ценным подарком. — Конечно, я хотел тебе что-нибудь привезти на память… — Чжэхань опускает взгляд на пол и шаркает обувью в стеснении, — я долго думал, что подарить. В итоге купил то, что купил, но, признаться, не был доволен подарком до конца. Мне казалось, что чего-то в нём не хватает. А вот теперь я думаю, что он… Очень и очень подходящий, Цзюнь-Цзюнь. И будто этот наш с тобой разговор заполнил то, чего недоставало. От таких интригующих описаний сюрприза Цзюню теперь хочется увидеть сувенир из Цзянси до покалывания на кончиках пальцев! Вот умеет же Чжэхань преподнести вдохновенно, умеет же пробудить в Цзюне самые яркие чувства: будь то любопытство, будь то нежность, будь то страсть… Вернувшись домой, Цзюнь относит пакеты со сладостями в кухню, а Чжэхань первым делом отправляется в гостиную и извлекает что-то громоздкое из рюкзака. Что-то замотанное в картон и переклеенное скотчем со всех сторон. Теперь-то Цзюнь понимает, почему ношу Чжэханя было так тяжело нести! Ведь одежды-то он взял всего ничего, как и других бытовых принадлежностей. Чжэхань разрывает упаковку, и перед Цзюнем предстаёт изящная, округлая, крупная фарфоровая ваза. Сама по себе белоснежная, а на ней — какая-то роспись, но Цзюнь не может разглядеть, что именно на вазе изображено. — Это ваза производства Цзиндэчжэня, Цзюнь-Цзюнь. Благодаря этому городу Цзянси по праву можно назвать фарфоровой провинцией, — Чжэхань крутит вазу в руках и оглаживает её, проверяя на наличие трещин, — до сих пор в шоке, что смог её довезти в целости и сохранности! Она же такая хрупкая… — И красивая, А-Хань. Очень красивая, — Цзюнь действительно в восторге от подарка: ведь он до краёв и до полноты пропитан духом родного места Чжэханя. И пусть Цзюнь не был у Чжэханя в гостях, ваза всё равно будет напоминать о возлюбленном. Будет напоминать Цзюню о «Журавле», что тоже находится в Цзянси. Будет напоминать ему о самых важных чувствах в его жизни. — Ты вот говорил, Цзюнь-Цзюнь, когда дарил мне тот цветок… Что многое хочешь сказать этим подарком. И я тоже, многое хочу сказать тебе этой вазой. Чжэхань разворачивает изделие росписью к Цзюню, и у того наконец появляется возможность её получше рассмотреть. На поверхности вазы изображён летний ночной пейзаж. Отливающее фиолетовым озеро, в котором отображаются звёзды. Над озером раскинулось какое-то дерево, и на этом самом дереве близко-близко друг к другу, перо к перу, сидят две крохотных сороки. У Цзюня в душе сразу становится тепло от того, что Чжэхань так сильно ждал этой их встречи. От того, что Чжэхань выбрал именно этих птиц: милые, забавные, с белыми брюшками и чёрными головами, покровительствующие любви сквозь время и расстояние. Получается, они олицетворяли их с Чжэханем? Цзюнь заворожённо проводит пальцем по поверхности вазы, оглаживая нарисованных птичек: материал тонкий, как бумага, холодный, как лёд, но очень приятный на ощупь. И так эти птички Цзюню приглянулись, что он не сразу замечает на изображении прорастающие ростки какого-то цветка. — Лотос, Цзюнь-Цзюнь, — тихо комментирует Чжэхань, — такой же чистый, как твоё сердце. У Цзюня схватывает дыхание от такого сравнения: он, всегда считавший себя грязным, низким, поганым, пошлым, — на самом деле чистый, как лотос? Благодаря Чжэханю, он теперь может в это поверить. Ведь только встретившись с Чжэханем, Цзюнь смог выбраться из затягивающей на самое дно, тёмной, густой пучины незнания и ненависти. Так же, как лотос, сияя красотой, произрастает из сплетений ила и тины. И это не случается просто так. Что-то незримое, неизвестное, чудесное заставляет лотос вырываться к свету, тянуться всё выше, отряхиваться, очищаться. Самое настоящее чудо природы. А встреча с Чжэханем стала для Цзюня самым настоящим чудом жизни. — Спасибо, А-Хань… — Цзюнь еле сдерживает слёзы от накативших переживаний, от этих громких смыслов, что, как и когда-то подаренный им пион, говорили лучше любых фраз и изречений, — за такой прекрасный подарок. Я понял всё, что ты хотел мне сказать, душа моя. Я… Это дорогого стоит, А-Хань. Спасибо… — Я поставлю на стол, — Чжэхань приземляет вазу рядом с веточкой ивы, и в сердце Цзюня это отдаётся каким-то щемящим чувством: символ долгожданной встречи и символ нежеланного, но безнадёжно обязательного расставания переплетаются в нечто единое. И вопрос остаётся в том, какой из этих символов всё же окрасит их с Чжэханем историю? Цзюнь мог бы вечно любоваться этой вазой, но тиканье часов напоминает ему о ходе времени. Эти самые часы уже показывают около двух часов дня, и Цзюнь приглашает Чжэханя пройтись до местного ресторанчика. Себе он заказывает блюдо поострее: рыба, действительно, раззадоривает аппетит, и Цзюнь даже крадёт немного «муравьёв» из миски Чжэханя. Тот поражается мышлению сычуаньцев, которые додумались назвать блюдо настолько «аппетитно». Спрашивает Цзюня про историю лапши, но Цзюнь, к сожалению, не может рассказать Чжэханю почти ничего: кажется, история о муравьях теперь потеряна в веках. Зато Цзюнь упоминает, что такое же блюдо ещё распространено и в Чунцине. Невольно вспоминается Сяо Чжань, который как раз-таки был родом оттуда, другие лагерные друзья, вожатые, и Цзюнь понимает, что где-то в глубине своей души всё ещё скучает по «Журавлю». Как и Чжэхань, ведь именно за беседой о «Журавле» проходит их обед. И они оба благодарны этому месту, что подарило им столько поистине несравненных, неоценимых моментов прошлого, что подарило им друг друга в настоящем, и что, как Цзюню хочется верить, подарило им счастливое будущее. Наконец у дома Цзюня их ждёт такси. Вечер обещает быть наполненным событиями: прогулки по площади, музыкальный концерт. И Цзюня пробирает ожидание чего-то невероятного, ведь этот вечер Цзюнь проведёт в компании Чжэханя. Такси везёт их в сторону Тяньфу, знакомые места за окном сменяются незнакомыми. Но по мере их приближения к центру машин становится всё больше, а увидеть что-то снаружи становится всё труднее. Цзюнь косит взгляд на Чжэханя: того, кажется, немного укачало, и выглядит он уставшим. Кожа бледная, если не зеленоватая, а глаза пустые. Цзюнь приоткрывает окно, а Чжэхань слегка вытягивается вперёд, вдыхает полной грудью и благодарно улыбается. Покачивает головой, будто хочет положить её Цзюню на плечо, но тут же осекается, вспоминая, что сейчас не время. Пусть водитель, грузный и напыщенный мужчина средних лет, явно раздражённый огромным количеством работы, что на него свалилось в праздничный день, совсем не обращает на них внимания и упорно глядит лишь на дорогу, лучше было не рисковать. Цзюнь тихонько усмехается и произносит: — А-Хань, если плохо себя чувствуешь, лучше сними кофту, чтобы жарко и душно не было. Цзюнь понимал, что, скорее всего, они задержатся допоздна. К тому же, осеннее тепло — дело непостоянное, да и на площади ветрено. Потому ещё дома он одолжил Чжэханю свою ветровку. Сам же Цзюнь никак не утеплился, то ли надеясь на то, что холод его не коснётся, то ли желая, в случае чего, укутаться в одну с Чжэханем тёплую одежду. Цзюнь сам расстёгивает Чжэханю молнию, а тот пожимает плечами и скидывает куртку с себя. Цзюнь тут же ловит её, приближается к Чжэханю, соприкасаясь бёдрами. Раскладывает куртку поверх их ног и под тканью мягко берёт пальцы возлюбленного в свои. Чжэхань недоумённо смотрит на Цзюня, а тот улыбается самым краешком губ и подмигивает. — И не говори, А-Хань, что тебе не хотелось коснуться, — пробегает у Цзюня в голове. Чжэхань всё ещё приятно удивлён таким рискованным поступком со стороны Цзюня. Зато теперь он точно отвлёкся от монотонного движения качающейся из стороны в сторону, запертой в плену городских пробок машины. Цзюнь был в этом уверен: ведь здоровые краски вновь начали возвращаться к лицу Чжэханя. А Цзюню это и нужно было. Чтобы Чжэханю стало легче. Почему-то вспомнилось, как когда-то давно Цзюнь сравнил пальцы Чжэханя с хрусталём. А теперь Цзюнь понял, что, возможно, их ещё можно было бы сравнить с фарфором. Не зря же фарфор так крепко связан с провинцией Цзянси. Цзюнь прикрывает глаза от таких приятных мыслей и бережно сжимает ладонь Чжэханя в своей. А где-то за окном уже виднеется просторная, огромная площадь Тяньфу, пышущая алым празднеством.
