25
21 ноября 2022 г., 11:58
***
На площади, как и ожидалось, царило столпотворение: празднования были в самом разгаре, люди толпились тут и там, со всех сторон обступив статую Мао Цзэдуна. Так, что её, главную, по сути, достопримечательность Тяньфу, не было видно за людским потоком. Всё вокруг позванивало, дребезжало, гомонило в нестройной какофонии звуков: смех детей, звуки патриотических песен из динамиков, громкие голоса уличных зазывал и торговцев. Конечно, в такой день, когда Тяньфу наполнена туристами со всего Китая, торговля не могла не процветать: на каждом шагу можно было увидеть лавчонки с самыми разными сувенирами. В основном, это были маленькие макеты площади, флажки КНР, вроде тех, что когда-то раздавали в «Журавле», магнитики с видами Сычуани и с лицами народных лидеров. Цзюнь, проходя мимо всего этого «красного» богатства, невольно рассматривает потенциальные подарки для Чжэханя на память, но ничего не цепляет взгляд. Однотипно, банально и скучно. Сам же Чжэхань вообще не обращает внимания на пестрящие яркостью вещицы: тянет Цзюня за собой вперёд, боясь потерять в толпе. Крепко держится двумя пальцами за ткань на кофте, где-то в районе локтя. Они идут по периметру торговых рядов. Продукция и лица продавцов меняются перед лицом Цзюня с какой-то космической скоростью, и вдруг Чжэхань резко останавливается. — Цзюнь-Цзюнь! Смотри, здесь фотобудка! Давай сфотографируемся с тобой вместе! — Чжэхань вталкивает Цзюня внутрь кабины, скрытой за чёрной тканью. Внутри очень тесно, особо не разойтись. К тому же, нужно встать ровно перед камерой, чтобы попасть в объектив. Чжэхань кидает монетку в нужный отсек, и машина начинает гудеть и пыхтеть так, словно готова вот-вот взорваться. Цзюнь от такого внушительного звука тут же задумывается о том, сколько лет уже этому фотоавтомату, и сколько он ещё выдержит, а также невольно начинает переживать за их с Чжэханем безопасность… Однако, долго думать у Цзюня не получается. Чжэхань пулей подбегает к возлюбленному, становится плечом к плечу, и начинается обратный отсчёт до получения заветного кадра. Цзюнь не знает, какое выражение лица состроить: рядом с Чжэханем хочется улыбаться искренне, блистательно, ярко, но вот так вот на камеру, специально и в какой-то мере постановочно, это сделать довольно сложно. Гораздо легче улыбаться, если это случается само собой, как, например, сегодня утром, когда они дарили друг другу свою любовь. Тем не менее, Цзюнь и так уже испортил их совместное фото в «Журавле» своей кислой миной, а потому сейчас никак не должен оплошать! Он расслабляет мышцы лица и пытается выглядеть естественно, и это, кажется, даже выходит вполне неплохо. Свет из камеры начинает слепить глаза, остаётся только по доброй традиции проговорить «баклажан», но Цзюнь тут же задыхается, а лицо его со спокойного меняется на удивлённое и поражённое. В самый последний момент Чжэхань поворачивается боком и, зажмурив глаза, любовно целует в щёку. Раздаётся характерный звук щелчка, и вся кабина озаряется светом. А рядом с собой Цзюнь слышит счастливый, полный какого-то детского восторга, смех. — А-Хань! — только и успевает произнести Цзюнь, когда понимает, что фото уже сделано, и ничего не вернуть назад, — ну ты что? Хоть бы предупредил, что хочешь… Меня поцеловать! Я ведь не ожидал совсем! — А зачем предупреждать, Цзюнь-Цзюнь? — Как зачем? У меня там теперь, наверняка, остолбеневший взгляд и открытый от удивления рот! Я испортил нам уже вторую фотографию, А-Хань! — Цзюнь продолжает с отчаянием сетовать на свою «нефотогеничность». — Не говори так, Цзюнь-Цзюнь. Почему же сразу испортил? На этой фотографии будут настоящие эмоции. Твои и мои, — Чжэхань тихо, последовательно поясняет причину своего поступка и, немного призадумавшись, добавляет, — вот представь, я бы тебе сказал: «Цзюнь-Цзюнь, я тебя сейчас поцелую, а потому, изобрази, пожалуйста, счастье». Мне кажется, это так не работает. Последняя фраза, произнесённая Чжэханем, заставляет Цзюня с пониманием кивнуть и сдвинуть брови в задумчивости: что-то есть в этих словах. Та самая ценность момента, который происходит в жизни лишь единожды, а потом улетает навсегда… Но Чжэхань, пока их фото готовится, продолжает, не позволяя Цзюню пуститься в пространные глубокие размышления: — И потому это фото получится очень живым! Оно будет очень красивым, поверь мне… И вообще, — слегка порозовев щеками и потупив взгляд, Чжэхань запинается, — ты на любом фото будешь красивым, Цзюнь-Цзюнь. Даже без улыбки, даже не выспавшийся и злой. Потому что ты… Сам по себе у меня очень красивый, так-то. Поэтому, перестань молоть чепуху. У Цзюня теплеет на сердце от таких комплиментов: Чжэхань считает его красивым и, наверное, можно сказать… Привлекательным? От этого, ко всему прочему, по телу ещё разливается и гордость: Цзюнь даже инстинктивно выпрямляет спину и медленно проводит пальцами по слегка взлохмаченным после давки на площади волосам. Не сказать, что Цзюнь делал что-то особенное со своей внешностью, чтобы понравиться Чжэханю, да и не в физической стороне заключается любовь. Всё же, внешность — оболочка и лишь одна черта, далеко не определяющая всея человека. Но всё равно, Цзюню так дорого знать, что Чжэханю нравятся его волосы, его лицо, его тело… Чжэхань тем временем достаёт получившееся фото, показывает его Цзюню и расплывается в улыбке: — Смотри, Цзюнь-Цзюнь. Как прекрасно! И вправду «прекрасно». Цзюнь даже вряд ли сможет подобрать иное слово, которое могло бы описать то, что он видит, лучше. На фото у Цзюня действительно, как он и думал, приоткрыт рот, но выглядит это очень мило. А в выражении слегка округлившихся глаз, расширившихся зрачков и неровно вздёрнутых бровей читается какая-то удивительно подлинная радость. Чжэхань тоже на фото выглядит донельзя счастливым: но счастливым по-другому. Если у Цзюня это счастье, что буквально «сваливается на голову», то у Чжэханя это счастье, которое ты смакуешь, втягиваешь в себя каждой порой, каждым вдохом и каждым взглядом. Его глаза плотно закрыты, целующие губы трубочкой вытянуты вперёд в соприкосновении с мягкой кожей. Шея вытянута, а корпус наклонён так, что, кажется, Чжэхань на Цзюня вот-вот свалится. И за этим поцелуем последуют не менее «живые и настоящие», как бы сказал Чжэхань, объятия… И Цзюнь, сам не поспевая за своими мыслями, точно продолжает сюжет фотографии: сгребает Чжэханя в охапку и, склонившись к лицу возлюбленного, тыкается носом в нос, а потом в щёку. Благо, они были скрыты за занавеской от чужих глаз, но даже это не позволяет Цзюню сделать то, что именно ему хотелось сделать: хотя бы едва заметно, хотя бы совсем мимолётно, коснуться губ. Чжэхань смеётся, сжимая в руках фото, и журит Цзюня: — Цзюнь-Цзюнь, мы же можем так помять фотографию! Что же ты меня не предупредил, что хочешь обнять? И услышав этот вопрос, Цзюнь полностью понимает нелепость своих предыдущих возмущений. Они же хотели запечатлеть на фото то, что между ними есть, — невыдуманное, без какой-либо фальши. А не нечто подстроенное, основанное на игре и имитации чувств. У Цзюня вырывается само собой: — Оставь фото у себя, А-Хань. У меня уже есть наше фото с лагеря… Первое. А это пусть достанется тебе, — Чжэхань, кажется, хочет как-то возразить, но Цзюнь мотает головой в отрицании, — и ты был главным вдохновителем этого фото, а также… Открыл мне на некоторые вещи глаза. — Ещё скажи на то, что ты — красивый? — Чжэхань нарочито закатывает глаза и тяжело вздыхает, — а то ты без меня не знал! За тобой такие толпы в лагере ходили, что похлеще, чем здесь, на площади, будет… Цзюнь смеётся в ответ: — Может, и ходили, А-Хань. Но мне лишь важно, что я нравлюсь тебе. И внешне тоже. — А ты ещё сомневался? — Чжэхань отстраняется в объятиях Цзюня и в изумлении смотрит на любимого, — ох, Небеса, всё тебе нужно раскладывать, как по полочкам, Цзюнь-Цзюнь… — Уж прости меня, глупого, — шутливо утрируя, Цзюнь просит у Чжэханя «прощения». — Прощаю, конечно, что уж, — так же в шутку отвечает Чжэхань, — красивый, умный, но иногда глупишь… — А если серьёзно, А-Хань, я не только про это. Я ещё про то, что ты говорил про эмоции. Ведь без того, что ты сказал и сделал, фото бы не было таким… Прекрасным, — Цзюнь для описания снимка повторяет сказанное Чжэханем слово. Чжэхань утвердительно кивает и, убрав фото в карман ветровки, вновь выводит Цзюня к шумящей площади. После фотобудки, такой крохотной и узкой, со спёртым воздухом, дышать на открытом пространстве сразу становится легче. Но вот уши раздражает слишком сильная громкость от всего окружающего мира, а по сердцу режет чувство утерянного уединения. Цзюнь как-то печально вздыхает, но тут же отгоняет этот момент слабости и произносит, стараясь перекричать играющую на полную музыку: — Куда теперь пойдём, А-Хань? Чжэхань хочет что-то сказать в ответ, как вдруг осекается, оглядываясь куда-то в сторону. Цзюнь тоже смотрит туда, куда обернулся Чжэхань, и теперь видит такую картину: вдалеке от других прилавков, за фотобудкой, потерялась одна совсем хиленькая лавчонка. За ней стоит пожилая женщина. Её глаза сужены, кожа морщиниста, спина сгорблена, но вся она излучает собой какое-то тепло, радушие, гостеприимность. Эта бабуля улыбалась, и ей хотелось улыбнуться в ответ. На прилавке у неё разложены какие-то то ли булочки, то ли пряники. Единственная проблема была в том, что в отличие от других торговцев, покупателей у неё не было, и вся точка будто бы пришла в какое-то всепоглощающее запустение. — Давай подойдём, Цзюнь-Цзюнь, — решает Чжэхань, — посмотрим, что продаёт старушка. Цзюнь совсем не возражает и идёт вслед за Чжэханем, что уже в привычной манере ведёт за собой, держась пальцами за кофту: только теперь за краешки рукава. Женщину было жаль, а они с Чжэханем могли ей помочь. — Что это здесь у вас, тётушка? — Чжэхань бросает изучающий взгляд на разложенные сладости. — Что же, не узнаёшь совсем, сынок? — она горько вздыхает, — вы даже уже забываете об этих традициях! Эх, молодёжь! Лунные пряники ведь! — Точно, лунные пряники! А почему именно они, тётушка? — Ну так ведь Чжунцюцзе прошёл совсем недавно, милок. Пару недель назад всего. Все заняты, работают, учатся… Не приехали ко мне родные, хоть и принято в этот праздник собираться всей семьёй, но так это раньше было… Цзюнь слушает монолог пожилой продавщицы, а сердце кровью обливается от того, что в такой день она осталась в одиночестве, хотя мечтала увидеть близких себе людей. Цзюнь не мог поспорить, что сейчас люди и вправду становятся более погрязшими в своих заботах: но старшему поколению, возможно, тяжело к этому привыкнуть. К разрушению огромной семьи, члены которой всегда находятся рядом друг с другом. — Наготовила пряников, да вот только никто не приехал, теперь хочу распродать… Не хотите пряников, хорошие мои? — А с чем? — Чжэхань явно заинтересовался пряниками: но Цзюнь и не удивлён. Скорее было бы удивительно, если бы Чжэхань обделил вкусности своим вниманием. — Я же уже старая, не знаю этих ваших новомодных начинок! С орехами, сынок, обычные. Только что без свинины — для детишек же, для внучат пекла! Но очень-очень вкусные. Вот, держи, можешь попробовать, — она уже хотела отломить кусочек от юэбина, но Цзюнь остановил её, проговорив: — Не нужно, тётушка. Мы возьмём пряники. Да, А-Хань? Чжэхань усиленно кивает: — Возьмём! Завесьте нам пакетик! — Ой, спасибо вам, родные! Помогли старушке, уважили! Пожелав всего самого хорошего продавщице и оплатив покупки, они отходят дальше. Чжэхань предлагает: — Раз уж купили пряники, то, наверное, можно и перекусить. Пойдём к автомату, купим чего-нибудь попить, Цзюнь-Цзюнь. — А-Хань, — Цзюнь, снова идя вперёд под уверенным руководством Чжэханя, отвечает возлюбленному невпопад, ведь что-то после диалога с добродушной женщиной так и тревожит душу, — а ты праздновал Чжунцюцзе дома? — Неа, — Чжэхань, сжимая в руке пакет с пряниками, мотает головой из стороны в сторону, — только так, чисто символически. Чаю попили, да и всё. Мама даже пряников не приготовила — некогда! У меня родители больше ждали сегодняшнего праздника. Наверное, тоже сейчас гуляют по площади в Синьюе. А ты, Цзюнь-Цзюнь? — И я. Примерно так же. У меня в тот день, кажется, был какой-то зачёт в вузе. Я и думать забыл, что луна-то тогда была — загляденье! — Это да, Цзюнь-Цзюнь. Иногда в спешке и постоянной занятости мы можем пропустить что-то по-настоящему волшебное. Иногда нужно остановиться и насладиться: будь то красотой природы, будь то какими-то приятными мелочами, как пряники. Что пить будешь, Цзюнь-Цзюнь? — Под такие пряники — эликсир жизни, наверное? — Цзюнь отшучивается, вспоминая историю праздника. — Он, наверное, закончился, Цзюнь-Цзюнь. Праздник Середины Осени уже прошёл, вообще-то! Всё разобрали, надо было раньше думать! — Чжэхань отвечает Цзюню в той же шутливой манере. — Ну тогда морс, — Цзюнь уже серьёзно осматривает ассортимент напитков, — тут черносливовый? То, что нужно, освежит от этой духоты в очередях. — А я, наверное, содовую буду. Чжэхань нажимает на какие-то кнопки, и вот они уже разделяют свою скромную трапезу. Пряники действительно очень вкусные, как и обещала продавщица: такие домашние, приготовленные с душой, не обделённые начинкой, как в каком-нибудь магазине, где всё поставлено на поток. За разговорами и импровизированным полдником проходит довольно много времени: небо темнеет, и Цзюнь замечает, как Чжэхань начинает кутаться в куртку сильнее. Цзюня тут же захлёстывает желание Чжэханя как-то утеплить и согреть, но он не может больше ничего предпринять. И за этими мыслями Цзюнь даже не чувствует, что вечерний холод своими языками проходится и по его рукам, шее и лицу. — А-Хань, нам пора выбираться на концерт, чтобы не опоздать. Ты готов увидеть консерваторию? — А то, — Чжэхань отряхивает крошки с пальцев, — мне интересно посмотреть! Я ведь, вообще-то, сюда поступать собираюсь. И, несмотря на то, что это было сказано до невозможности будничным тоном, Цзюнь невольно оторопел: Чжэхань сейчас серьёзно? Он собрался поступать в Чэнду? — А-Хань… Ты правда… Хочешь поступать сюда? — Ну я же писал тебе в письме, Цзюнь-Цзюнь. Эта консерватория очень хорошая, в чём, я надеюсь, сейчас ещё раз представится возможность убедиться, — Чжэхань притихает, и его голос почти что полностью растворяется в свистящей суматохе проезжающих мимо машин, — и, к тому же… У меня получится быть ближе к тебе. Мне ведь правда плохо вдали от тебя, Цзюнь-Цзюнь. Не могу я так, скучаю, да и вообще… Всё не то как-то, когда ты не со мной. Цзюню кажется, что он сейчас расплачется от этих слов: Чжэхань хочет остаться рядом. Чжэханю тоже больно, тягостно, мучительно быть с Цзюнем порознь. Когда-то Цзюнь размышлял, ощущает ли Чжэхань те же смешанные чувства, будучи в разлуке, что ощущает сам Цзюнь. И сейчас Цзюнь совершенно точно понимает: ощущает. Тоже боится потерять, тоже не хочет отпускать, слёзно просит не уходить, не покидать, не отворачиваться… — Это было бы… Просто невероятно, А-Хань. Если бы мы жили с тобой в одном городе. Могли бы встречаться, как сегодня, гулять вместе… — это восхищение столь сладкой перспективой, по сути своей похожей на мечту, идёт у Цзюня из самой глубины сердца: когда-то в «Журавле», слушая рассуждения Чжэханя об их дальнейшем «совместном досуге», Цзюнь почему-то не верил, что у них получится. Считал, что он не достоин. Считал, что он не должен. Но вот эта поездка Чжэханя сейчас доказывала собой обратное, и это не могло Цзюня не подбадривать. Хоть и оставались какие-то преграды и препятствия, хоть и оставались ещё тревожные мысли, хоть Цзюню и надо было ещё дождаться поступления Чжэханя в консерваторию, перспектива любить друг друга не на расстоянии становилась более осязаемой. — Я, конечно, планировал, что буду водить тебя по Цзянси, но планы немного поменялись, — смеётся Чжэхань, подталкивая Цзюня в салон такси, — это ты будешь водить меня по Сычуани, Цзюнь-Цзюнь. Можешь уже думать над тем, что особенно хочешь мне показать. Ведь времени у нас, я надеюсь… Пусть и не сейчас, но… Будет много. Цзюню тоже хочется в это верить: он согласно кивает Чжэханю. Дорога до консерватории проходит быстро: Чжэхань, действуя «по старой схеме», сбрасывает с себя куртку и укрывает ей свои пальцы, поглаживающие Цзюню бедро и колено. А сам с упоением рассказывает возлюбленному какие-то сведения о будущих выступлениях: о структуре произведений, о жизнях их композиторов. Цзюнь пытается вслушиваться, но забитая автомобилями дорога, играющее в такси радио и такие ненавязчивые поддразнивания со стороны Чжэханя отвлекают. Да и сложно это всё запомнить и уложить в голове. Цзюнь удивляется тому, сколько всего Чжэхань помнит: мало того, что музыканту нужно обладать совершенной техникой владения своим инструментом, так ещё и знать так досконально наследие тех, на чьих плечах он строит своё творчество. Здание консерватории крупное, бело-серое, построенное под какой-то европейский стиль. С высокими сводами и колоннами, прямоугольными окнами высотой в стену. Но вот эмблема истинно китайская: вывеска пестрит иероглифами «Чэнду», которые несёт на своих крыльях жаворонок. Клюв у него открыт, и, кажется, что он поёт какую-то свою немую песнь. Сразу настраивает на музыкальный лад. Цзюнь и Чжэхань разбираются с билетами и наконец проходят в просторный зрительный зал. У Цзюня спирает дыхание: сцена высокая, заставленная самыми разными инструментами. Кресла мягкие, обитые алым шёлком. Где-то позади них — балконы, на которых тоже, как и во всём зале, толпятся зрители. Кто-то одет официально, кто-то — более неформально, как были одеты они с Чжэханем. Но вся эта обстановка отчего-то напоминала Цзюню то его видение, что привиделось ему когда-то в «Журавле» во время репетиции. То видение, где Чжэхань выступал перед публикой, а Цзюнь дарил любимому цветы. К своему стыду, признаться, Цзюнь особо никогда не интересовался искусством и не посещал ни театры, ни концертные залы, ни филармонии. А потому представлял он, насколько величественно и могущественно они могут выглядеть, только по картинкам и телевизионным сюжетам. Но в реальности всё было куда более проникновенно, душещипательно, поразительно. И Цзюнь совершенно точно знал, что Чжэхань со своим талантом достоин собирать такие вот залы и купаться во всевозможных овациях. Зал затихает, свет тоже становится менее интенсивным. На сцену выходит конферансье и объявляет музыкантов, что вот-вот выйдут к аудитории. Когда оркестр всё-таки приступает к игре, Цзюнь понимает, что узнаёт многие произведения, даже может подпевать многим из них. — Пятизвёздочный красный флаг развевается на ветру, как громка победная песня, — одними губами шепчет Цзюнь в такт громко бьющим тарелкам и зычным духовым инструментам. Не обходится и без «Марша добровольцев» Не Эра: музыканты играют его так надрывно и чувственно, что и вправду хочется «встать и строить Великую стену», как наказывают слова композиции. Конечно, что ещё можно было ожидать от концерта, посвящённого Дню КНР, как не песен о родине и коммунизме? Цзюнь бросает взгляд на Чжэханя: тот сидит с серьёзным лицом, слушает внимательно, кусает губы и над чем-то судорожно раздумывает. И Цзюню никогда не разгадать, не понять полностью, что в те волшебные мгновения будь то игры, будь то создания музыки, происходит в голове у Чжэханя. Вечная загадка творчества, что сохранит некую свою таинственность даже для главной музы творца. Но Цзюнь совершенно явственно видит, как Чжэхань весь преображается, когда поток «красных» песен иссякает, и на смену им приходит что-то классическое. Цзюнь не может быть уверен точно, ведь лекции от своего «музыкального преподавателя» он пропустил, а сам знал ничтожно мало, но, кажется, это были зарубежные бессмертные композиторы: вроде Баха, Чайковского, Моцарта. В какой-то момент у Чжэханя загораются глаза изумляющим, разящим, поражающим светом. У него еле получается усидеть на месте: он хватается пальцами за ручки кресла и, повернувшись к Цзюню, смотрит в самые глаза: — Это оно, Цзюнь-Цзюнь! Оно! Я теперь знаю… Точно знаю… Бумажку бы, или… Его шёпот теряется в звуках аплодисментов, и все артисты выходят на сцену для финального поклона. Цзюнь даже поверить не может, что концерт уже подошёл к концу, ведь он совсем не устал, ему совсем не надоело. И, если бы была возможность, Цзюнь бы послушал ещё. Но люди уже повставали со своих мест и поплелись к выходу. Чжэхань резко хватает любимого за запястье и протискивает сквозь толпу: Цзюню неудобно, ему нечем дышать, но он всё равно бежит за Чжэханем вслед: — Не забыть бы, не забыть… Там, в коридоре… Пробравшись наконец сквозь возмущённую таким невежественным, по общественным меркам, поведением толпу, они выбегают из зала. И Цзюнь понимает, что Чжэхань имел в виду, упоминая коридор. Где-то в углу стоит старенькое, наверняка расстроенное фортепиано. Белые клавиши скорее кажутся жёлтыми, а лакированная поверхность вся покрыта потёртостями, точно давнишними, незаживающими ссадинами. Но, тем не менее, Чжэхань за него садится и начинает наигрывать какую-то невероятную мелодию: Цзюнь слушает и понимает, что даже нестройные из-за технического состояния инструмента звуки не могут испортить качество игры возлюбленного. Музыка становится то громче, то тише, она мечется своими колебаниями: здесь будто и боль, и наслаждение, и радость, и сожаление… И клубок этот спутывается, становится плотней, оформленней, неразрывней. И в какой-то момент в пересечении этих двух музыкальных потоков будто что-то взрывается, они отделяются друг от друга, само солнце падает, а ночь и день меняются местами. Воздух в лёгких заменяется прелым, но свежим запахом деревьев, напоминающим то ли дождь, то ли росу, то ли иней. Тени укрывают, ветви шелестят, плеск воды становится непростительно громким, а потом затихает, точно превращается в невыплаканные до конца слёзы… Прощания. Кап-кап-кап. Одна нота повторяется несколько раз, заканчивая фрагмент композиции. — Это… Ты, я и наша беседка тогда, да, А-Хань? В ту самую ночь… Чжэхань, всё ещё держа дрожащие пальцы у фортепиано, удивлённо смотрит на Цзюня: он, очевидно, совсем не ожидал, что тот сумеет прочитать замысел. Но а как иначе? Эта ночь стала для Цзюня самой особенной, самой бесподобной, самой исключительной… И он мог даже по самой тоненькой ниточке прийти к тем событиям их с Чжэханем жизни, что соединили два сердца навечно и навсегда. Чжэхань кивает и хочет сказать что-то в ответ, но его прерывают хлопки в ладоши, раздающиеся где-то на отдалении. Цзюнь оборачивается назад, а Чжэхань смотрит за спину Цзюня в направлении звука. В приёмной консерватории уже заметно опустело: большинство зрителей давно покинули концерт. Лишь немногие, наверняка профессионалы, остались и тихо перешёптывались где-то в укромных уголках коридора. А на них с Чжэханем смотрел солидный мужчина в очках, щупленький, с тёмными волосами, в официальном костюме. Он подходит немного ближе и произносит: — Каков талант! Даже на таком забытом Небесами инструменте сыграть настолько прекрасно! А какая мелодия, цепляющая… В ней, конечно, есть, что доработать, но, впервые её услышав, я теперь хочу её слушать вновь и вновь… — чтобы понять, что говорит мужчина, Цзюню приходится напрягать слух: кажется, в речи говорящего проскакивает лёгкий, а порой и не очень, акцент, а тонизация слогов иногда происходит ошибочно. Чжэхань невольно смущается: — Благодарю вас за столь высокую оценку, но я ещё только учусь, — он поднимает взгляд на мужчину, — а вы… — Я — приглашённый гость. Также я — преподаватель, разве что, не здесь, — он тихонько посмеивается и слегка похлопывает Чжэханя по плечу, — концерт сегодня был отменным. Ещё и такие молодые таланты растит эта консерватория! — На самом деле, господин, я только собираюсь в эту консерваторию поступать. Мужчина с удивлением и самым настоящим неверием оглядывает Чжэханя. Кажется, тот смог впечатлить этого музыкального эксперта не только своей игрой, но и недавно произнесёнными словами. — Вот это да… Уровень-то у тебя явно на высоте! Играешь, как студент консерватории, как минимум, начальных курсов! А что ж за музыкальная школа у тебя такая? — Никакая… Я занимаюсь с репетитором, — Цзюнь смотрит на Чжэханя, стремительно краснеющего, тушующегося, не знающего, куда себя деть от таких комплиментов в сторону своего творчества, и умиляется такой честной и трогательной, совсем не тщеславной реакции. А ещё, Цзюнь Чжэханем очень и очень гордится. — Чудеса, да и только! — кажется, мужчина пребывает в самом настоящем восторге, — хоть у тебя и незавидная база, поверь мне, с такими-то умениями тебе здесь наверняка уготовано место! — Спасибо большое… — Чжэхань трёт свои вспотевшие ладони друг о друга и, кажется, даже забывает, что неплохо было бы узнать, кто это стоит сейчас перед ним. Неплохо было бы заиметь полезные знакомства и связи. Цзюнь понимает, что лезет не в своё дело, но дипломатическая привычка просчитывать взаимодействие сторон наперёд берёт своё: — А можно узнать ваше имя? — Ох, конечно! — мужчина виновато тупит взгляд и даже слегка склоняет голову, чтобы извиниться за бестактность, хотя, учитывая его социальный статус, по отношению к Цзюню и Чжэханю она таковой не являлась, — забыл представиться даже. Так был поглощён произведением. Моё имя… Однако, представиться он так и не успевает: из одного из кабинетов кто-то выходит, окликает его и начинает что-то встревоженно без умолку говорить. Цзюнь вслушивается в речь, но ни слова не может понять, как, видимо, и Чжэхань. — Извините, — от переживаний даже позабыв вернуться на китайский, бросает мужчина и тут же отдаляется от ребят. И это единственное, что Цзюнь понимает из потока японской речи: ведь, кажется, где-то это «сицурэи» он слышал. Совсем давно. Может, в каком-то фильме, а, может, на парах в вузе. Мужчина пропадает из поля зрения, и Цзюнь печально констатирует: — Очень жаль, что мы не сумели с ним поговорить подольше. Правда, А-Хань? — Японец, — тем временем, невнятно пожимая плечами, отвечает Чжэхань, — интересно, как он сюда попал? Что здесь делает? На чём играет, какую музыку пишет? Очень хотелось бы узнать, но он не преподаёт здесь, Цзюнь-Цзюнь. — А ты никогда не думал… Не смотрел, какие консерватории есть в Японии? Чжэхань недоумённо смотрит на Цзюня, точно тот сказал нечто совсем фантастическое и абсурдное: — Цзюнь-Цзюнь, это ты у нас дипломат, а не я. Это тебе все пути открыты, — Чжэхань медленно поднимается с пуфика, потягивается и ровняется с Цзюнем, — смеёшься, что ли, Цзюнь-Цзюнь? Какая Япония? Туда от нас наверняка просто так не поступишь. Да и в целом, я толком не представляю, реально ли это вообще. — Думаю, реально, если… — Если вдруг ты поедешь в Японию и будешь сидеть там, строить отношения с Китаем, тогда я ещё подумаю о возможности музицировать где-нибудь под сенью деревьев сакуры, — смеясь от нереальности и некой наивности такой перспективы, Чжэхань вновь цепляется за запястье Цзюня, — а пока даже не хочу думать о том, что практически невозможно. — Ты прав, А-Хань… Да я просто так спросил, на самом деле. Мне показалось, что этот преподаватель очень профессиональный. — Профессиональный или нет, уже неважно. Он уже и забыл об этой случайной встрече, я уверен: человек явно занятой. Но мне было приятно слышать его слова. Я на самом деле… Теперь ещё больше верю в себя и в то, что у меня всё получится! — говоря всё это, Чжэхань аккуратно ведёт Цзюня к выходу из консерватории, — пойдём, Цзюнь-Цзюнь? Будем возвращаться, время уже позднее. — А куда мы теперь? Домой, А-Хань? Ты устал, наверное? — Цзюнь очень беспокоится за Чжэханя: ведь для самого Цзюня концерт был скорее развлечением, а вот для Чжэханя он наверняка был тяжёлой и изнуряющей работой по слушанию. — Да не то, чтобы устал, Цзюнь-Цзюнь, просто… — Чжэхань как-то мнётся, и в его голосе привкусом чего-то горького проскальзывают досадные интонации, — мне нужно записать ноты того, что я сыграл, пока пальцы помнят. Да и выспаться надо, завтра ведь… Поезд. От одного этого слова у Цзюня земля уходит из-под ног. Конечно, поезд! Чжэханю уже пора уезжать, а завтра — последний выходной на праздник Дня КНР. Цзюнь, конечно, понимал, что когда-то, причём, очень даже скоро, им придёт пора расставаться, но… Но за эти два дня он так сроднился с Чжэханем, так привык, что они всегда рядом и всё делают вместе, даже сущие бытовые мелочи. А потому мысль о том, что Чжэханя завтра здесь уже не будет, показалась Цзюню какой-то до ужаса пустой, пугающей, неправильной. Тем не менее, Цзюнь старается не выдать своего поникшего настроения, чтобы лишний раз не расстраивать возлюбленного. Он лишь спрашивает: — В какое время поезд, А-Хань? Я помогу тебе добраться до вокзала. — После обеда. Кажется, в два с небольшим. — Угу. И это всё. Большее Цзюнь не в силах из себя выдавить. Поездка до дома проходит в какой-то неуютной тишине, что неминуемо образовалась после столь неловкого и грустного разговора. Чжэхань просто смотрит в окно на проезжающие мимо машины и даже забывает снять куртку для их «секретного манёвра». Цзюню кажется, что то ли сам Чжэхань хочет что-то сказать, то ли ждёт, пока Цзюнь скажет что-то определённое. Но пока это «что-то» так и висело в воздухе, между ними сквозила напряжённая недосказанность. Однако, за ужином становится как-то легче: долго молчать в обществе друг друга они всё равно не могут. Доедая съестные запасы с похода на рынок, они болтают о площади, о концерте, о телепрограмме, что фоном идёт в телевизоре. Чжэхань, извинившись и предварительно попросив разрешения, уходит в комнату Цзюня и садится за стол, чтобы записать ноты фрагмента своей лагерной музыкальной истории. Цзюнь достаёт письменные принадлежности, раскладывает их перед Чжэханем и решает пока убрать вазу, чтобы та не мешала возлюбленному в работе. Относит её в коридор, ставит на тумбочку и отправляется мыть посуду. Вернувшись к Чжэханю, видит, что тот всё ещё кропотливо что-то пишет на листке. А несколько, очевидно, «неудачных попыток», яростно расчерченных ручкой вдоль и поперёк, валяются сморщенными бумажными комочками на полу. Из кухни Цзюнь приносит им по кружке чая. Ставит одну перед Чжэханем, не забыв рядом положить маленькую конфетку. Тот вздрагивает от неожиданного появления Цзюня, но черты Чжэханя тут же смягчаются, когда он видит такую простую, но одновременно бесценную заботу со стороны любимого: — Это тебе для лучшей работы, А-Хань, — Цзюнь нежно целует Чжэханя в висок и решает последовать правильному примеру: ведь у него самого тоже было одно незаконченное дело. Цзюнь устраивается на кровати поудобнее, скрещивает ноги в позе лотоса, кладёт перед собой книгу, что должен был прочесть для занятий по мировой политике, и, попивая чай, начинает чтение. Эта тишина, царящая в столь усидчивой и усердной работе, была другой: обволакивающей, окутывающей, застилающей. Нет-нет, Цзюнь бросал взгляд на Чжэханя, даря улыбку. А тот оборачивался и улыбался Цзюню в ответ. И почему-то вот так, без слов поддерживая друг друга, они справлялись с работой куда быстрее и эффективнее. Чжэхань наконец выдыхает и любовно проводит пальцами по бумаге с нотами: убирает их в рюкзак и подсаживается к Цзюню: — Ты закончил, Цзюнь-Цзюнь? — Чжэхань наклоняется к книге и с интересом начинает бегать глазами по строчкам, — ох, Небеса, так сложно… Как ты в этом вообще разбираешься? Однопартийная система… Это вот у нас, ага, я знаю… — Я почти дочитал, А-Хань, — Цзюнь поворачивается к Чжэханю лицом, а на душе сразу же теплеет: когда-то, читая письмо Чжэханя, Цзюнь представлял, что они вместе вот так вот будут читать книги. Пусть он и не угадал с местом и темой тех самых книг, но всё равно… Цзюнь чувствовал, что его мечты сбывались. Чжэхань оставляет лёгкий поцелуй на щеке Цзюня и поднимается: — Я тогда пока ополосну кружки и пойду в душ. Когда Чжэхань вернулся, уже одетый в свою излюбленную пижаму, Цзюнь действительно успел доделать всё, что было нужно. Чжэхань, слегка кивнув, чтобы обозначить своё присутствие, тут же принимается собирать в рюкзак «скромные пожитки», а Цзюнь вдруг спохватывается: — А-Хань, вот я дурак, забыл ведь тебе диван разложить! Следует довольно продолжительная пауза перед тем, как Чжэхань тихо произносит, смотря пристальным взглядом куда-то вглубь ранца: — На диване ютиться вчера нам было немного тесно, Цзюнь-Цзюнь, не находишь? Цзюня тут же обдаёт волной жара, ведь он вмиг считывает прозвучавший в этих словах намёк. Его лицо краснеет, а совесть кричит о непозволительности подобных действий. Хотя, с другой стороны… Они ведь уже спали вместе на диване, так какая теперь разница? Почему бы не поспать там, где бы это было более комфортно? — А-Хань, я всё ещё не уверен, что это по отношению к тебе… Правильно, но, если ты не возражаешь… — Я не возражаю. Более того, я предлагаю, — вот так вот просто отвечает Чжэхань, — я сам разложу здесь, а ты пока иди в ванную, Цзюнь-Цзюнь. Разгорячённый и распаренный после душа, Цзюнь находит Чжэханя стоящим у окна. Отодвинув занавески, Чжэхань смотрит куда-то вдаль и выглядит до невозможности прекрасным, но, в то же время… Каким-то страдающим, испытывающим граничащую с невыносимостью душевную боль. У Цзюня сжимается сердце, и он тут же подходит к Чжэханю: — На что смотришь, А-Хань? — На луну. Любуюсь, — Чжэхань показывает пальцем на огромное серебряное, лучистое, точно подсвеченное мерцанием светило, — у нас же сегодня своеобразный Чжунцюцзе днём на площади получился. Вот, продолжаю празднование. Цзюнь тоже направляет свой взгляд в небо, и с губ срывается: — Действительно, луна красивая, не так ли? — Очень красивая, Цзюнь-Цзюнь. Сегодня, когда ты со мной, луна прекрасна, — подарив признание в ответ, Чжэхань поворачивается к Цзюню лицом и притягивает в объятия, — прямо как завещал когда-то Нацумэ Сосэки. — Что-то сегодня всё о Японии, — смеётся в ответ Цзюнь и прижимает Чжэханя к себе ближе. Тот сглатывает, долго молчит и наконец начинает говорить. То, что, видимо, не смог из себя выдавить во время их сегодняшнего разговора про поезд до Наньчана: — Знаешь, Цзюнь-Цзюнь… Мне почему-то… — голос Чжэханя дрожит, и он хватается пальцами за ткань футболки Цзюня сильнее, — кажется, что мы прощаемся так же… Как в беседке тогда, под ивой… Прям такие же чувства… Больно так. И так отчаянно мало. Тебя мало, Цзюнь-Цзюнь. — Ну что ты говоришь такое, А-Хань? — Цзюнь пытается как-то успокоить любимого, но ведь и у него самого разрывается теперь душа. А после такого признания о том, что его «мало», Цзюню хочется то ли расплакаться, то ли… Зацеловать Чжэханя до потери пульса. — Обещай, Цзюнь-Цзюнь… Что приедешь ко мне на Новый год! — Чжэхань упирается Цзюню носом в шею и с придыханием шепчет, — там будут каникулы, долгие, большие… Приезжай ко мне, Цзюнь-Цзюнь! Приедешь? — Я… Постараюсь, А-Хань… — Цзюнь лепечет что-то несвязное, но потом одёргивает себя: в конце концов, раз Чжэхань смог, наплевав на всё, вырваться по зову своих чувств, то, что, Цзюнь, что ли, не сможет? — Я приеду, — так же тихо, как звучит шёпот Чжэханя, всё же заканчивает Цзюнь. И дарит своему возлюбленному столь нужное в тот момент обещание, что озарило тьму отчаяния. — Хорошо… Это хорошо… — Чжэхань тут же поднимает на Цзюня влажные после прозвучавших откровений глаза и увлекает в бездонный по силе своих чувств поцелуй. И Цзюнь отвечает, и Цзюнь совсем теряет голову: от поцелуя, от пальцев Чжэханя на своей коже, от того, что в какой-то момент они оказываются на кровати. Цзюнь теряет голову от того, что, действительно, как когда-то в беседке, смотрит на лицо Чжэханя, играющее какими-то непередаваемыми эмоциями, сверху вниз. Только теперь волосы Чжэханя раскинулись на мягкой подушке, а не на сыром от влаги, мятом, едва ли согревающем пледе. Только теперь вокруг — не холодный воздух ночи, а уютное тепло комнаты. Только теперь им не надо никуда спешить с наступлением рассвета — можно быть рядом столько, сколько нужно. И столько, сколько хочется. Чжэхань доказал это Цзюню вчера: можно не уходить до самого утра. Можно не бояться, не страшиться, ведь дома… Ближе, спокойнее. Дома — безопаснее. И Цзюнь сам толком не понимает, как это получается: его разум отключается, а губы продолжают настойчиво целовать Чжэханя везде, спускаясь всё ниже и ниже. Руки сами ведут Цзюня, он самозабвенно ласкает возлюбленного, не позволяя допустить и толики боли для него. Тихие постанывания Чжэханя после каждого мерного движения пальцами сводят Цзюня с ума, а столь открытая просьба, звучащая трепетно, беспорочно и безоговорочно, совсем уничтожает в Цзюне последние остатки неуверенности: — Помнишь, Цзюнь-Цзюнь… Когда-то в беседке я говорил, что хочу, чтобы мы стали первыми и особенными друг для друга. Я стал для тебя… А ты для меня… Станешь? — Стану, А-Хань… Стану, — выдыхает Цзюнь в очередной поцелуй, после которого Чжэхань, запрокинув голову, на секунду перестаёт дышать. А Цзюнь чувствует, как всему телу становится донельзя тесно, узко и жарко. Но не так, как это было в беседке: как-то по-другому. Цзюнь сглатывает, пытаясь протолкнуть сердце, застрявшее где-то в глотке, ниже, и начинает медленно, осторожно двигаться, постепенно набирая темп. И Цзюня тут же захватывает собой такая карусель любви и неги, что превращает всё вокруг в неразбериху. Цзюнь, упиваясь звуком надрывистых стонов, блаженной мелодией доносящихся откуда-то снизу, продолжает накрывать Чжэханя собой, тешить, целовать. Цзюнь продолжает Чжэханя обожать, лелеять и приближать их скорую совместную вспышку, ознаменовавшую ещё один момент близости. Тот момент, что был очень важным и навеки запоминающимся, ведь… Теперь они точно есть друг у друга.
