26
5 декабря 2022 г., 13:48
***
Цзюнь просыпается совершенно так же, как вчера, от солнечных лучей, что заливают собой комнату. Но не так всеобъемлюще, как это было днём ранее: лишь небольшие прорези света сквозь шторы тревожат Цзюню глаза. Но ему и этого достаточно, чтобы проснуться. Сегодня он в своей комнате, а не в зале. Тело расслаблено, теснота и неудобство не мучают. Сегодня всё привычно и по-старому. И Цзюня всего пронзает мягким чувством уюта и даже ностальгии. Чжэхань мирно сопит у Цзюня в объятиях, разморенный, но, кажется, донельзя счастливый. Ведь Чжэхань улыбается даже сквозь сон. Цзюнь бессовестно любуется этой дорогой сердцу картиной. Ему хотелось бы запомнить, что когда-то утром не только солнце ознаменовывало его пробуждение, но и искрящая теплом улыбка возлюбленного. Вдруг Чжэхань резко хмурится, и Цзюнь дивится тому, что узнаёт в Чжэхане даже такие мелочи: по выражению лица он понимает, что Чжэхань вот-вот проснётся. И так оно и случается: Чжэхань распахивает глаза, встречаясь взглядом с Цзюнем, смотрит долго-долго и наконец произносит: — Доброе утро, Цзюнь-Цзюнь. — Доброе, А-Хань, — Цзюню так хорошо и светло на душе, что он сразу же целует Чжэханя куда-то в уголок глаза, — интересно, сколько мы с тобой проспали? Уже наверняка довольно поздно! А ведь ты ещё не до конца собрал вещи… Успеем ли мы всё сделать до твоего отъезда? Чжэхань смеётся и прижимается к Цзюню ближе, под одеялом проводит бедром по бедру и упирается пяткой куда-то Цзюню в щиколотку: — Узнаю тебя, Цзюнь-Цзюнь, с утра — и сразу к делу, — Чжэхань хихикает, — но может… Давай ещё немного вот так полежим, а? Так хорошо ведь, Цзюнь-Цзюнь, правда… А тебе? Цзюнь тут же замолкает и понимает, что, наверное, немного переборщил со своей рациональностью. Ведь Чжэхань тоже хотел запомнить все их моменты вместе: до самых мелких и незначительных. Цзюнь кивает и тыкается носом Чжэханю куда-то за ушную раковину: — И мне хорошо, А-Хань… И мне… — Цзюнь тихо шепчет и, всё же, из-за волнения за Чжэханя не может удержать вопрос, — а тебе точно хорошо? Ну… В плане, ты точно себя хорошо чувствуешь? Всё в порядке? — Всё в порядке, Цзюнь-Цзюнь. Не переживай так сильно. Я очень рад, что… Всё вчера случилось так, как случилось, — Чжэхань переворачивается, ложась на Цзюня сверху поудобнее, и начинает целовать губы: лениво, медленно, еле-еле задевая. Цзюнь тоже отвечает на ласки несуетливо и нерасторопно, и обоим кажется, что время точно застыло, а спешить им никуда не надо. Хотя, это определённо было не так, и такое утреннее умиротворение было последней возможностью насладиться близостью друг друга хоть немного подольше. Чжэхань вдруг отрывается от Цзюня: тот даже вздрагивает от столь резкого прекращения приятных, лакомых касаний. Чжэхань же начинает как-то вопросительно оглядываться вокруг. — Что-то не так, А-Хань? — Цзюнь, ощущая лишь пустоту в голове и какую-то затуманенность, граничащую с опьянением счастьем, размеренными прикосновениями гладит Чжэханя по щеке. — Ты не слышишь? Мне кажется, или… Шум какой-то, не знаю. — Соседи, наверное, — Цзюнь, обхватив Чжэханя за шею, снова прижимает любимого к своей груди, — я вот ничего не слышу. Но у тебя-то слух тонкий, я вообще поражаюсь, как ты с этим можешь легко засыпать, так ведь от любого шороха… Но закончить предложение у Цзюня не получается: последние слова заглушает непростительно громкий звук, походящий на треск или хруст. Цзюнь тут же белеет лицом, дрожь пронзает тело, а зрачки начинают в панике бегать туда-сюда. Это… Ещё что такое? Что происходит вообще? Они же одни в квартире! Цзюнь понимает, кто это может быть, но не верит, что… Родители вернулись раньше! Как назло, именно в этот раз! Так досадно, ведь Цзюнь помнил, что иногда даже пропускал несколько школьных учебных дней, когда их семейство засиживалось у родственников в другой провинции… А тут вдруг такая пунктуальность! Он-то ждал возвращения родных только ближе к вечеру! — В коридоре, Цзюнь-Цзюнь. Это к тебе, наверное… Приехали, — Чжэхань, такой же испуганный, тихо шепчет Цзюню и поднимается с кровати, — а звук был похож на… Цзюню даже страшно подумать, на что этот самый звук был похож. Он ведь и сам понимает, что этот грохот напоминает. Но всей душой хочет верить, что ошибается. — Я сейчас вернусь, А-Хань, — Цзюнь быстро накидывает на себя одежду, пытаясь не обращать внимания на то, как пальцы сводит, как они теряют чувствительность и не позволяют быстро расправиться с пуговицами, — сиди здесь, душа моя, ладно? И не выходи… Если я сам тебя не позову, хорошо? — Но я… А как же ты… — У меня всё под контролем, А-Хань. А ты должен быть здесь, понял меня? — Цзюнь очень боялся поступать опрометчиво и непродуманно: ведь он не понимал, как представить Чжэханя родителям, как объяснить чьё-то неожиданное присутствие в их доме, а ещё… Он не был уверен, когда именно родители переступили порог и сколько… Видели. — Ладно, Цзюнь-Цзюнь, я буду сидеть здесь тихо. Но ты… Всё будет хорошо, правда же? — Чжэхань тоже переживал, но всё равно настраивал возлюбленного на лучшее. — Конечно, всё будет хорошо. Ничего же ужасного не случилось, — Цзюнь напоследок касается пальцами плеча Чжэханя и выходит из комнаты. Но, несмотря на те слова, что Цзюнь произнёс, слёзы сами собой собираются у него в глазах, а дышать становится нечем, когда в коридоре он видит… Что те самые пробирающие морозом по коже предположения оправдались. И почему-то страшно, до ужаса страшно смотреть на это, будто он смотрит не на осколки вазы, а на осколки чего-то более важного, реального, живущего. — Лотос, Цзюнь-Цзюнь. Такой же чистый, как твоё сердце, — когда-то, преподнося Цзюню вазу, сказал Чжэхань. Но осколок с изображением лотоса теперь разбит до основания. Разбит в крошево, и очертания цветка практически невозможно разглядеть. А сороки? Они так нравились Цзюню, может, хоть осколок с ними получится спасти и забрать себе? Цзюнь бросает взгляд на груду фарфора и вырывает глазами чёрное пятно: сороки остались целы, только по ветке, на которой они сидели, прошла огромная, кривая трещина и разделила птичек друг от друга. Цзюнь, точно в трансе, опускается ниже, желая забрать осколок и, возможно, в будущем склеить, но тот уходит прямо у него из-под носа: пропадает за крышкой совка вместе с пылью и другими мелкими щепотками ранее величавой вазы. И только тогда Цзюнь поднимает взгляд выше и наконец-то понимает, что это его мама избавляется от следов катастрофы. — Привет, мам, — Цзюнь, будто не замечая, как душу раздирает на куски от вида утраченного сувенира от любимого, приветствует родительницу. — Привет, сынок, — женщина говорит тихо, а глаза её выглядят погаснувшими и уставшими, — красивая ваза была. Прости, что разбили. Это папа. Неповоротливый он такой, ну ты знаешь… Цзюню хочется ответить: «ничего страшного». Цзюню хочется ответить: «неважно, это — всего лишь ваза». Но произнести такое у него просто-напросто не хватает сил. Когда вместе с вазой из него точно ушло что-то ещё. Пока неуловимое, но… Уже заставляющее тревожиться и сгорать от душевной боли. — Ладно, что уж… — Цзюнь проглатывает ком в горле и начинает издалека, — как ваша поездка прошла? — Хорошо, Цзюнь-Цзюнь, — госпожа Гун наконец выпрямляется и испытующе смотрит сыну в лицо, — и с тётями пообщались, и с дядями, и со старшим поколением… Жаль только, что тебя с нами не было. — Я… — Цзюню вдруг резко становится как-то стыдно и неудобно перед мамой, но в то же время… Да, не приехал, но имеет же он право на какие-то свои желания? А ещё, в этой фразе о том, что «Цзюня с ними не было», звучит, где-то на самой её глубине, какой-то укор, который Цзюнь пока ещё не может распознать. — Фарфор качественный… Был, — госпожа Гун возвращается к теме разбитой вазы, — из Цзянси. Оттуда же, откуда и твои письма. Она заканчивает еле-еле слышно, но для Цзюня это высказывание звучит оглушительно, громоподобно, и почему-то ему совсем не хочется слушать дальнейшую логическую цепочку. — Тебе не кажется, Цзюнь-Цзюнь… Что нам нужно поговорить? Услышав это, Цзюнь еле удерживается на ногах: облокачивается о стену и начинает тараторить без умолку, дабы отвести какие-то подозрения, хоть в глубине души он и считает, что это бессмысленно. — Да, мам, я… Ты права, фарфор из Цзянси, как и письма. Я немного не договорил, но ко мне приехал тот мой друг из лагеря на выходные. Это был вроде как сюрприз, он и сам не знал, что у него получится, поэтому я никак не мог вас предупредить. Но мы, как видишь, ничего не разломали, в квартире всё чисто, так что, ничего страшного не случилось, и я могу вас познакомить… Тут вдруг госпожа Гун точно давится воздухом и всхлипывает, а Цзюнь замолкает, чувствуя, что его точно катком раскатали по земле: — Отец разбил вазу, Цзюнь-Цзюнь, пока разувался. А я в это время… Уже переоделась и заглянула к тебе в комнату. Соскучилась, ведь! А ты вот, видимо, совсем не соскучился! Куда тебе! — она от злости вскрикнула, но пару раз вздохнула, ударила себе рукой по губам и тут же вновь заговорила едва слышно, — мы-то тебе верили… Мы тебе всегда верили, а ты спровадил родителей, и что… Что устроил в нашем доме! Обманываешь… Ты заврался, Цзюнь-Цзюнь! — Мама, прости, я… Правда не знал, что Чжэхань приедет. Я тебе не врал, и эта встреча… Я её не планировал специально, — Цзюнь пытался как-то оправдаться, но его голова, казалось, вот-вот взорвётся: он не был готов смириться с мыслью о том, что их видели и что о них знают. Тем более, не кто-то вроде Яньлинь, а его родная мать! — Так я тебе и поверила, — злобно пробурчала женщина, — но даже если и так… Какая разница? Дело-то далеко не в этом! Она, снова прокашлявшись, выдохнула: — Я ведь стучала к тебе, но ты не слышал. Вы не слышали… — на слове «вы» она поперхнулась, опять подавилась плачем, и слёзы, всё это время сдерживаемые, всё-таки потекли из её глаз. Женщина вдруг схватила Цзюня за плечи и уставилась ему в глаза: — И что я увидела, Цзюнь-Цзюнь? Ох, Небеса, что я увидела… Такое никому в жизни не пожелаешь увидеть! Ни одной маме! А если бы это отец увидел, а не я? Ты понимаешь, что было бы… Да, Цзюнь понимал: хоть родители его и любили, но отец, увидев подобное, действительно мог не ограничиться только гневными словами. Мог наказать более сурово. Так, как завещали древние. Цзюнь также осознавал, что отступать назад нет смысла, а потому решил попробовать открыться, попытаться найти поддержку и принятие. Ведь, кажется, мама, хоть и злилась, не была вне себя от ярости. — Спасибо, мам, что не рассказала папе. И раз уж ты всё видела, то скажу, как есть. Да, Чжэхань мне… Больше, чем просто друг. Мы познакомились в лагере, ну я тебе о нём уже рассказывал… Немного, — Цзюнь очень и очень смущается, но продолжает говорить, — и вазу он мне подарил… На память. Он в Чэнду приехал послушать концерт. Помнишь, я тебе говорил, что А-Хань занимается музыкой? Женщина снова еле заметно вздрагивает, а в глазах у неё разливаются отблески то ли отчаяния, то ли разочарования, и Цзюнь понимает, что, наверное, не сумел скрыть нежность в своём голосе, когда произносил ставшее родным имя возлюбленного: — Чжэхань занимается музыкой, — поперхнувшись, поправляет себя Цзюнь, — он играет на фортепиано. И вообще, мам… Он очень хороший, правда. Я его очень… Но Цзюнь не успевает признаться в своих чувствах к Чжэханю, не успевает сказать то, что хотел, не успевает произнести: «люблю». Кажется, это слово разбивается о то, что Цзюню было больнее всего услышать: — Сынок, ты же понимаешь… Что это неправильно? Так не должно быть, — госпожа Гун, несмотря на свои суровые слова, обнимает сына и целует его в макушку, — я на самом деле… Уже давно видела, что с тобой что-то не так. Сначала ты закрылся в себе, потом полностью растворился в учёбе, учился на «отлично» всегда… Другие родители, быть может, и порадовались бы, что их ребёнок так ответственно подходит к своему обучению, но я-то видела… Что и друзей у тебя почти не осталось. Ты другим стал, Цзюнь-Цзюнь. Поменялся. — Так и есть, мама… — Цзюнь обнимает женщину крепче и шепчет ей куда-то в плечо, — я просто признаться боялся. По правде говоря, я… Тогда очень испугался того, что обнаружил в себе. Страдал с этим один, но Чжэхань показал мне, что… Всё хорошо, что ни в чём я не виноват, и у нас всё взаимно, и… — Бедные вы оба, бедные… — госпожа Гун заглядывает Цзюню в глаза, поглаживая его по спине, — оба запутались окончательно. Я не знаю, что с этим мальчиком стряслось, но вот ты… Цзюнь-Цзюнь, ты остался совсем один, сходил с ума за своими учебниками, толком не общался ни с кем, а когда смог друга найти… Чувства свои перепутал и заменил их тем, что на самом деле не чувствуешь. — Нет, мама, я же правда… — Послушай, что я тебе говорю, сынок, и не прерывай! Я, наверное, больше твоего в жизни знаю и тебя понимаю порою лучше, чем ты себя понимаешь сам! Не может быть между вами чего-то большего, чем дружба. Понимаешь, не бывает так. Вы оба разбиты изнутри. Уверена, что этот твой мальчик тоже страдал от одиночества или каких-то проблем в семье. Вот вы и перешли черту того, чего быть не должно… — Почему? Почему ты так говоришь? Я же правда… — у Цзюня не хватает сил выговорить что-то полноценное, он повторяется, говорит сбивчиво и надрывно, ведь так тяжело ему это слышать: не может он в это поверить, не хочет, не желает, не примет. После всего, что они с Чжэханем испытали вместе? После всех их слёз, улыбок, поцелуев, нежных слов… После того, как они поверили друг другу, доверились, стали друг другу первыми, главными, нужными… Но противное ощущение то ли незнания, то ли сомнения вновь закрадывается Цзюню в сердце: и так он от этого отвык! Кажется, что уже всё понял, всё прояснил, всё осознал, но снова… Снова что-то внутри него содрогалось и падало в беспросветное неведение, разносило прежде стальную уверенность, которую Чжэхань своей любовью дарил. — Вы оба разбиты изнутри… — эти слова госпожи Гун пробрали Цзюня до дрожи: наверное, потому что в них всё же была доля правды? Ведь действительно, Цзюнь был сломлен, ненавидел себя, презирал. Чжэхань тоже был разбит из-за своих неудач в музыке, потерял суть, потерял смысл, но обрёл его в Цзюне: вместе с вдохновением и верой в себя. Кажется, они оба изначально были разбитой вазой. Внутри них обоих были осколки, которые они друг для друга склеили любовью и принятием, но что было бы… Будь ваза целой? Понадобился бы ли такой вазе… Клей? — Нет, нет, нет, — эти ужасные мысли разрывают Цзюню виски, картинки разбитого подарка стоят перед глазами, моменты их с Чжэханем прошлого перемежаются с ними, и Цзюнь задыхается в объятиях родительницы, хватаясь за ткань её кофты сильнее, так, будто он был совсем маленьким ребёнком. Цзюнь ищет защиты, но находит ли? — Зачем ты так говоришь… Зачем, мама… — нервы внутри накаляются до предела, но вслух Цзюнь не произносит ничего. Цзюнь не хочет думать, что всё, случившееся между ним и Чжэханем, произошло лишь из-за того, что они оба пережили потрясение, и никто не мог помочь им оправиться. А потому, чтобы восстановиться, они нашли друг друга. Цзюнь хочет верить: то, что они оба справились с какими-то прошлыми жизненными ударами и расстройствами, было следствием их любви. Но не её причиной и основанием того, что в какой-то момент им просто захотелось большего. Цзюнь не хочет думать, что они перешли за рамки дозволенного, заменив одну травму другой. Заменив бывшее горе… Фальшивыми, ненастоящими чувствами? Выдумав себе счастье, которого быть… Не может? — Нет, мама… Нет… — Цзюнь всё-таки шепчет одними губами, прижимаясь влажными от неожиданно подступивших слёз глазами к груди женщины, — всё не так… Всё иначе… Мы с А-Ханем… — Ну всё, всё, сынок, хватит, — госпожа Гун тихо вздыхает и начинает укачивать Цзюня в своих руках, — это — моя ошибка, как мамы. Что я бросила тебя в трудный момент и допустила такое. Не уследила. Я должна была предпринять какие-то действия раньше, должна была помочь тебе понять, где ты ошибаешься… — Я не… — Не бойся, Цзюнь-Цзюнь. Всё это решается. И мы с тобой справимся вместе, — она немного смущается, явно не зная, как лучше подобрать слова, чтобы не обидеть, но в итоге приводит в пример сравнение, от которого у Цзюня по позвоночнику вверх-вниз пробегают колючки, — знаешь, сынок, вот люди ходят в больницу, когда болеют: и ничего в этом нет страшного. Ты сколько раз ходил, сколько раз болел… Госпожа Гун говорит с Цзюнем как с маленьким ребёнком, который совсем ничего не смыслит и не понимает: голос её убаюкивающий, тихий, сладкий, да вот только… В детстве Цзюню никогда не было страшно от того, что он слышал от своей мамы. Ведь тогда это были добрые, ласковые слова, песни, сказки, но никак не… То, что он слышит сейчас. От этих слов Цзюня пронзает неутихающий дикий ужас, что отдаётся волнением и зудом где-то на кончиках пальцев. — И иногда, Цзюнь-Цзюнь, здоровье может подвести не только в физическом плане… Понимаешь, иногда нужно вылечить и мысли, — женщина тут же спохватывается, чувствуя, как Цзюнь, услышав это ненавистное слово «вылечить», дёргается в её руках, — и в этом нет ничего предосудительного! И не больно совсем: просто поговоришь со знающим человеком, и ты и сам не заметишь, как… Как — что? Как всё забудешь? Как всё сотрёшь, уничтожишь, обесценишь? Нет уж! После того разговора в заброшенном саду Цзюнь совершенно точно знал, что никакие мысли ему лечить не надо! Он совершенно точно знал, что здоров! И он обещал Чжэханю слушать своё сердце: а сердце Цзюня продолжало тянуться к сердцу возлюбленного, несмотря на все проблемы, переполохи и смятения. — Я не думаю, что мне это нужно, — Цзюнь отвечает вполне твёрдо, хоть и голос его немного дребезжит и срывается. — Конечно, не думаешь, сынок, ты и не будешь думать… Ох, Небеса, запустила я тебя, запустила я твою жизнь! Никудышная я мать, что же я… Какая беда, какая беда… Цзюнь уже хочет спросить, почему его мама настолько уверена, что с ним приключилась какая-то беда, когда на самом деле, в Цзюне расцвело счастье. Расцвело так, как никогда прежде. Но тут он понимает, что всё, услышанное им до этого, было ещё не самым пугающим. — А ведь этот твой мальчик… Его родители наверняка не знают о том, что с ним происходит. Возможно, если вы… Вместе с ним в эту проблему окунулись, то нам было бы проще решать её… Тоже как-то вместе? — Вместе… Это… — Цзюнь совсем теряется, а в груди лишь колышется страх за Чжэханя: сам-то Цзюнь готов перенести что угодно, но вовек никому не даст хоть как-то навредить любимому. — Ну пригласи его сюда, пойдёмте в гостиную пройдём. Я поговорю с ним, напишем письмо его родителям и объясним ситуацию. Им нельзя оставаться в неведении. И мы должны что-то сделать, пока всё ещё можно исправить. Отец сейчас ушёл в гараж, но у него есть близкий друг, который занимается… Как раз душевными болезнями. Думаю, нужно поговорить с ним, организовать встречи… — госпожа Гун ненадолго прерывается и говорит ещё тише, хотя, казалось бы, тише уже невозможно, — всё получится сделать… Инкогнито, Цзюнь-Цзюнь… Ты же понимаешь, тебе в вузе подобные записи из официальных учреждений стали бы… Мягко говоря, лишними. Ну и мальчику твоему тоже… Мы бы могли помочь без ненужного распространения информации. На этом Цзюнь не выдерживает и давится кислородом: до смерти сильно хочется кашлять, хочется выкашлять всю боль, всю отраву, все недавно поглощённые слухом ложные слова. И, кажется, горло вот-вот раздерёт от неприятных ощущений, но Цзюнь держится и не позволяет себе окончательно сорваться: позже, позже, только когда он будет уверен, что Чжэхань в безопасности. — Да, мама, — Цзюнь пытается говорить спокойно и не выдать своего волнения, — я сейчас… Пойду к А-Ханю. — А я буду ждать вас в гостиной. Наверное, нужно ещё поставить чай, — женщина вдруг тормозит, разворачивается и направляется в сторону кухни, — разговор обещает быть долгим. Ох, и точно! Нужно выбросить осколки на свалку… Взяв в руки веник и совок, наполненный фарфоровыми кусочками, что тут же звякнули от резкого движения, госпожа Гун удалилась в глубину дома. Эти звуки, что издали осколки, были такие, точно капли слёз полились по коже: чистые, но истошные в звучании своего страдания. Цзюнь, как должно, прождал несколько долгих секунд, без движения стоя на месте. И лишь после этого устремился по направлению к своей комнате. А в ушах у него всё ещё стоял плачущий звук осколков, что чем-то напомнил ему плакучую иву в беседке, что тоже плакала… По ним. Цзюнь отворяет дверь и встречается почти нос к носу с Чжэханем. Тот выглядит настолько обеспокоенным, что руки его подрагивают, глаза моргают часто, слегка подёргиваясь, а ноги, топчась на месте, отбивают по полу какой-то бешеный ритм. Кожа бледная-бледная, губы — сухие, закушенные. Цзюнь никогда не видел Чжэханя… Таким. И Цзюню очень больно было это видеть. Невыносимо больно. — Тебя долго не было, Цзюнь-Цзюнь, очень долго! Я же тут с ума сходил от волнения! Что произошло, скажи мне? — Чжэхань хватает Цзюня за руки, и даже сквозь такое лёгкое касание Цзюнь чувствует в пальцах любимого дрожь. — Не переживай, А-Хань… — Цзюнь не хочет заставлять Чжэханя волноваться ещё сильнее, — просто… Тебе нужно уехать. Прямо сейчас. — Почему, Цзюнь-Цзюнь? Почему? До поезда же… — Чжэхань в удивлении смотрит на Цзюня во все глаза. — Знают, — Цзюнь прерывает возлюбленного всего одним словом, — о нас… Они знают, А-Хань. Точнее, мама… Мама знает. — Знает? — Чжэхань то ли переспрашивает, то ли ошеломлённо повторяет услышанное, — но тогда… Как же я могу тебя оставить, Цзюнь-Цзюнь… Не могу я тебя оставить в таком случае! Мы должны вместе… Цзюнь вздрагивает, вспомнив, что именно им предлагали делать «вместе». Наверное, Цзюню стоило бы рассказать об этом Чжэханю. Но точно не сейчас, точно не в тот момент, когда Чжэхань полон решимости остаться с ним. Цзюнь хочет отвадить Чжэханя от возможной беды: он готов бросить на это все силы. — Я сам разберусь, А-Хань, слышишь? — Цзюнь говорит нечётко и нервно смотрит на настенные часы: они показывают около двенадцати дня, — прошу тебя, для меня сейчас будет самым лучшим, если ты уедешь. — Но… — Чжэхань сомневается и не может понять, почему Цзюнь, впервые за столько времени полного доверия между ними, не до конца откровенен. — Поверь мне, А-Хань, — Цзюнь притягивает Чжэханя в свои объятия и бережно гладит по лопаткам, — всё будет хорошо. И я знаю, что делаю. Веришь? Чжэхань испускает вымученный вздох и прижимается в объятиях ближе: будто хочет в них раствориться, впитаться в них и исчезнуть навсегда, став с Цзюнем единым целым. Чжэхань обнимает Цзюня до боли в костях и наконец тихо выдаёт: — Верю, Цзюнь-Цзюнь… Я всегда буду тебе верить… — Тогда пойдём скорее, А-Хань, — Цзюнь не устаёт подгонять Чжэханя, — одевайся, бери рюкзак, и выходим. Я провожу тебя до лестничной площадки. Выйдешь наружу и отыщешь себе такси. Тут пешком недалеко, но я боюсь, что ты ещё не запомнил дорогу до вокзала. А ещё, надеюсь, ты придумаешь, чем себя занять эти два часа до отправления поезда… Но лучше просто посиди в зале ожидания и никуда не ходи! Чтобы не потеряться и не попасть в беду. — Я понял, Цзюнь-Цзюнь… Понял, — Чжэхань, отстранившись от Цзюня, начал в спешке собираться в путь, — не буду заставлять тебя лишний раз волноваться, ведь у тебя, кажется, и без того повод есть… — Просто будь осторожен, А-Хань. И напиши мне письмо сразу по прибытии в Синьюй. — Напишу… Обязательно напишу, Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань отвечает односложно, тускло и безлико, точно ещё не в силах поверить в происходящее и разобраться во всём этом сумбуре и смятении. В коридоре Чжэхань против воли останавливается и столбенеет, смотря на тумбочку, укрытую неплотной тканью, на которой помятостью остался овальный отпечаток. Отпечаток дна его вазы. — Она стояла… Здесь, да, Цзюнь-Цзюнь? — в безрадостном голосе Чжэханя слышны слёзы, что с трудом получается удержать, а у Цзюня от этих интонаций всю душу выворачивает наизнанку. — Прости, А-Хань, пожалуйста… Пожалуйста, прости меня… — Цзюнь ненавидит себя за то, что расстроил Чжэханя. Цзюнь ненавидит себя за то, что обошёлся с подарком любимого небрежно, не уследил за вазой… Или же не уследил за чем-то большим. Чжэхань тяжело вздыхает и сглаживает складку на ткани пальцами, стирая последний след существования, что фарфоровое изделие оставило после себя. — Не вини себя, Цзюнь-Цзюнь. Это была случайность. Ничего не поделаешь, — Чжэхань завязывает шнурки на кедах, водружает на спину заметно полегчавший рюкзак и выпрямляется, заглядывая Цзюню в глаза, — просто обидно как-то. И грустно. — Прости, А-Хань… Извини… — Цзюнь продолжает бездумно извиняться, хоть ему и было сказано, что вины его ни в чём нет. — Ладно тебе, Цзюнь-Цзюнь, хватит, — Чжэхань, видя разбитое состояние Цзюня, решает притупить в возлюбленном чувство вины и не позволить впасть в отчаянье, — вот приедешь ко мне в Цзянси… Через несколько месяцев, я тебе хоть целый завод с этими вазами подарю. Цзюнь не удерживает смешок: — Прям уж целый завод? — Мне для тебя ничего не жалко, Цзюнь-Цзюнь! Они выходят в подъезд, а Цзюнь старается всеми силами не обращать внимания на ядовитое чувство колебания, нетвёрдости, нерешимости, что проскользнуло у него где-то на задворках сознания. И что он так умело скрыл за смехом. Ведь теперь ничего не было ясно. Но Цзюнь же обещал… Значит, должен выполнить обещание? — До встречи, Цзюнь-Цзюнь, — Цзюнь настолько поглощён своими болезненными мыслями, что не сразу замечает, что Чжэхань уже готов спуститься с лестницы, — до встречи, любимый. — Прощай, А-Хань, — Цзюнь снова переживает боль от расставания с Чжэханем: уже во второй раз в своей жизни. — Обнимемся… И я пойду? — просьба Чжэханя звучит несмело, шатко, робко: всё же, рядом с дверью квартиры Цзюня находились ещё квартиры соседей, и нельзя было знать, кто и когда из них выйдет. Цзюнь лишь кивает, не говоря ни слова, и прижимает Чжэханя к себе. И нет, совсем не по-дружески: так, что вряд ли это получится объяснить случайно увидевшим. Руки Цзюня свободно и жадно бродят по телу Чжэханя, а Чжэхань, кажется, в шоке от того, что его возлюбленный настолько позабыл про осторожность. Но в какой-то момент Чжэхань совсем перестаёт верить в происходящее: Цзюнь в этом уверен. Ведь он и сам не осознаёт до конца, что делает. Цзюнь нагибается, подносит лицо Чжэханя к себе и глубоко целует любимого. Совсем не так, как целовал Чжэханя с утра: легко и непринуждённо, точно знал, что может наслаждаться вкусом дорогих губ хоть целую вечность. Сейчас он целует жгуче, долго, пламенно. Проникая, впиваясь, не желая отпускать. Целует так, как в последний раз. Лишь катастрофическая нехватка воздуха заставляет их оторваться друг от друга: Цзюнь тяжело дышит, точно после бега, а Чжэхань даже заходится кашлем. — Вот это ты… — еле слышно произносит Чжэхань, ещё не до конца восстановив дыхание. Но Цзюнь не позволяет договорить. Силой воли отворачивается и не смотрит Чжэханю в лицо: — Всё, А-Хань, всё… Чем дольше прощаться, тем больнее. Хорошей дороги, душа моя, и… Прощай. И Цзюнь сам не знает, зачем снова повторил это тяжёлое, угнетающее, полное уныния слово. Чжэхань наконец сбегает вниз по ступенькам: Цзюнь слышит это по характерному звуку шагов. Он не провожает Чжэханя взглядом. Ведь отчего-то так невероятно мучительно и истязающе смотреть Чжэханю вслед. Цзюнь возвращается в квартиру совсем потерянный, точно выпотрошенный до самой глубины. Он бы завалился на кровать в своей комнате, закрыл бы глаза и абстрагировался от этого мира. Да вот только, встретив маму в коридоре, он тут же вспомнил о серьёзнейшей проблеме, что точно тучей нависала над ним. Хорошо, что теперь над ним одним, а не над Чжэханем. Госпожа Гун смотрела недовольно, буравила взглядом дверь и, так и не дождавшись от сына объяснений, спросила: — Куда ты ходил? — Я провожал А-Ханя. Мы совсем забыли, но ему уже нужно было спешить. У него поезд, мама. — Вот как, — госпожа Гун одаривает Цзюня недоверчивым взглядом, но всё же понимает, что уже ничего не изменить, — жаль, что не получилось обсудить всё вместе, но тогда пойдём поговорим с тобой вдвоём. Всё же, на первом месте для меня — ты и твоё благополучие, Цзюнь-Цзюнь. А не кого-то, к нашей семье не имеющего никакого отношения. Она делает особый акцент на последней фразе, смотря на Цзюня красноречиво и будто бы намекая: эта его бесславная и позорная история не должна коснуться репутации семьи. В гостиной сидеть отчего-то неуютно. Стены с висящими на них картинами давят, заточают в клетку, раздражают. Прежде мягкий диван кажется твёрдым и отнюдь не подходящим для отдыха. А ведь буквально пару дней назад Цзюнь думал иначе: в их первую совместную ночь в Чэнду они засыпали с Чжэханем на этом диване вместе… И Цзюнь обещал остаться с Чжэханем и никуда не уходить. До конца, до самого последнего, до самого крайнего. Но только ли про эту ночь говорил Чжэхань, прося Цзюня побыть рядом? — О чём задумался, Цзюнь-Цзюнь? — госпожа Гун прервала эти размышления. Мотнув головой, Цзюнь берёт кружку с зелёным чаем в руки, но едва ли чтобы пить. Скорее, чтобы отогреть замёрзшие от волнения пальцы: — Ни о чём, мама. Ты что-то ещё хотела мне сказать? — Я, конечно, не специалист, и не знаю, что у тебя спрашивать и что тебе говорить, — женщина тоже берёт в руки кружку и, отпив немного чая, шумно выдыхает, — но ты же раньше не… Просто скажи мне: почему именно он? — Я… Не знаю, а разве должно быть какое-то объяснение? — Цзюнь тушуется и опускает взгляд, печально смотря на своё искорёженное отражение, потерянное в чайных листиках, — просто я… Влюбился. — Влюбился, говоришь? — госпожа Гун как-то горько смеётся и приобнимет Цзюня за плечи, — а ты хоть… С девочками пробовал общаться как-то ближе? Или нашёл себе друга, а на девочек вокруг не обращал внимания? Ты стал взрослым, Цзюнь-Цзюнь, и нет ничего плохого в том, что у тебя появилось такое желание близости. Только вот спроецировал ты это желание совсем не на того человека. Может, ты стеснялся просто к девочкам подойти, вот и… Ты был слишком сфокусирован на этом друге из Цзянси, Цзюнь-Цзюнь. А надо было пригласить потанцевать какую-нибудь девушку на дискотеке, оказать ей знаки внимания… Цзюня от таких слов бросает в озноб, а тело покрывается испариной: ведь правда была в том, что для Цзюня Чжэхань действительно был таким одним, таким единственным. И Цзюнь действительно очень заботился о Чжэхане, всегда заботился и будет продолжать заботиться. И Цзюнь не соврёт, если скажет, что Чжэхань стал для него центром этой лагерной поездки, да и вообще… Занял очень важное место в жизни. Просто потому… Что Цзюнь больше никого и ничего вокруг себя не видел? Цзюнь силой воли отгоняет страх и не позволяет внушаемым мыслям залезть в голову. Ведь у него были и детишки, и Лихуа, и спектакль, и Ван Ибо с Сяо Чжанем, и Чжочэн с Хайкуанем, и другие ребята. Были приятели, товарищи, подопечные. Даже та же самая Яньлинь была! И как-то раз она Цзюня даже поцеловала, только вот Цзюнь, будучи честным с самим собой, понимал, что от того поцелуя у него остались только неприятные впечатления, пропитанные неправильностью всего происходящего. И не потому, что Цзюню не нравилась Яньлинь и даже не потому, что у Цзюня тогда уже был Чжэхань. А просто потому, что Цзюню казалось… Что так быть не должно. Так почему он должен был имитировать романтическую заинтересованность в ком-то, к кому он её совсем не чувствовал? Почему он должен был растрачиваться, давать ложную надежду, самому быть несчастным и делать несчастными каких-то девушек? Зачем ему нужно было это делать, когда он уже нашёл свою вторую половинку и хотел дарить ей всего себя? — Нет, мама. Всё не так, и ты не права. Да, мои чувства к Чжэханю в этой поездке стали для меня самым ценным. Но были ещё другие ребята, с которыми я общался, был мой отряд… — А вот девушки всё-таки не было, — не уставала убеждать госпожа Гун. — Была, — неожиданно для себя выдал Цзюнь, — была одна девушка, которая пыталась обратить на себя моё внимание. Но её чувства были невзаимны. И несмотря на то, что я её отверг… Несмотря на то, что она тоже была не сахар, мы остались хорошими друзьями. — Она тебе просто не нравилась, вот и всё, — пожала плечами госпожа Гун, — она же — не единственная девушка в этом мире, Цзюнь-Цзюнь. И нечего судить лишь по тому, что тебе одна девушка не понравилась. И что это за девушка, вообще? Пыталась обратить на себя твоё внимание, говоришь? Неудивительно, что ты ей не заинтересовался. Где её скромность и манеры? — Она… — Неважно, Цзюнь-Цзюнь, — прервала сына госпожа Гун, — эта девушка просто точно не наш вариант. И всё, что ты мне сейчас рассказал, — просто твои ещё не до конца зрелые рассуждения. Ты запутался, Цзюнь-Цзюнь. Ещё раз тебе говорю, поверь мне, я знаю лучше. И мы организуем тебе встречи с тем папиным другом… Госпожа Гун вдруг поднялась с дивана, обратив взгляд на окно: — Ой, а вот и отец как раз возвращается. Я придумаю, как ему всё преподнести. — Не надо, мам. Правда, не надо. Я не хочу этого, — Цзюнь пытается надавить хотя бы своим отсутствием желания, ведь это — его последний аргумент в свою защиту. — Я понимаю, что ты не хочешь, и это естественно, Цзюнь-Цзюнь. Но я буду рядом с тобой. Мы всё пройдём вместе. И я хочу лишь сделать так, как будет лучше для тебя… Цзюнь тяжело вздыхает, откидывая голову на спинку дивана и прикрывая глаза: он осознаёт, что мама делает всё это из любви к нему и хочет помочь, но слушать его доводы не желает совсем. Может, ей просто нужно время, чтобы Цзюня услышать и понять? Цзюнь любит свою семью и не хочет уходить, ругаться, рвать все связи. И он решает, что, наверное, ничего страшного не будет, если он послушает какого-то там мужчину? Пропустит всё ненужное мимо ушей, построит вокруг себя крепость и будет следовать их с Чжэханем клятве друг другу. Вроде же, сейчас Цзюнь неплохо справился? Когда госпожа Гун пыталась как-то воздействовать на него? Да, Цзюнь спотыкался, ужасался, топился в панике, но тут же выплывал, когда включал трезвое мышление, что рассеивало собой неправду. Значит, и здесь он тоже справится. Ведь он обещал Чжэханю любить и быть рядом. А, значит, сделает всё, чтобы это обещание выполнить.
