27
12 декабря 2022 г., 18:37
***
— Цзюнь, а ты что, снова не с нами? Мы бы могли доехать на автобусе… — Нет, простите. У меня ещё дела, и мне нужно в другую сторону. Идите без меня. Ребята из группы как-то устало пожимают плечами, но ничего не говорят: Цзюнь и так особо никогда не шёл на сближение, но в какой-то момент даже перестал возвращаться вместе с ними домой с занятий, хотя всем им было по пути. Они пропадают из поля зрения, их уносит автобус, а Цзюнь привычно отправляется в то место, в которое с недавнего времени ходит чуть ли не каждый день и чуть ли не каждый день сталкивается там с непреодолимой болью и безжалостно точащим душу разочарованием. — Ох, это снова вы! — работница на стойке, кажется, искренне поражена таким частым визитам, — у вас какой-то вопрос? — Добрый день, — Цзюнь не забывает поздороваться, хоть всё внутри него разрывается на обрывки, и ему совсем не до вежливости, — вопрос всё тот же. Женщина как-то отчаянно вздыхает, смотря на Цзюня с неприкрытой жалостью: — Простите, господин, но нет. На ваше имя ничего не приходило. И Цзюнь, услышав это, отчего-то совсем не удивлён. Он ведь прекрасно знает, что все его походы на почту бессмысленны. Он ведь прекрасно осознаёт, что обидел, ударил по больному, натянул лук за спиной и… Неизбежно потерял. Он всё это понимает, но Цзюню всё равно хочется разрыдаться. В сотый, в тысячный, в миллионный раз: Цзюнь не знает, сколько слёз пролил после своего дня рождения, после того своего злосчастного письма, после своего неправильного решения, которым подвёл самого близкого человека и пошатнул веру в светлое, доброе, чистое. Цзюнь выходит наружу и пытается отдышаться: на почте — толпа, в зале не продохнуть. Но и на улице Цзюню не дышится легче. Лёгкие покалывают и сжимаются, руки трясутся и не слушаются. Он, сцепив зубы, натягивает на себя рюкзак с учебниками и бредёт по направлению к автобусной остановке, чтобы отправиться домой. И очень надеется, что дома его не будет ждать очередной сеанс мучений. Ведь справляться с этим оказалось гораздо тяжелее, чем Цзюнь думал изначально. С новоявленной проблемой он живёт уже третий месяц, и, кажется, за это время Цзюнь совсем растерял любую тягу к жизни и все ресурсы, как физические, так и эмоциональные. А ведь всё начиналось довольно невинно и даже в какой-то степени банально, если не смешно. Этот господин Сюэ, как Цзюню показалось, во время их первых встреч заставлял заниматься какой-то ерундой. Заставлял рисовать какие-то непонятные рисунки: то домик, то природные пейзажи. Потом расспрашивал, казалось бы, о совсем не имеющих отношения к делу вещах. Спрашивал про любимое время года, про любимый цвет, просил Цзюня рассказать какие-то смешные истории из жизни. Сначала Цзюнь отвечал неохотно и по большей части молчал, помня о том, что у него хотят забрать Чжэханя, что из него хотят вытравить любовь, но… В какой-то момент Цзюнь перестал чувствовать опасность. Они с Чжэханем так и переписывались на постоянной основе. И мама, прекрасно об этом зная, не забирала писем Цзюня, не лезла их читать. И пусть в письмах нельзя было совсем уж откровенничать, за столько времени они уже выработали свою систему знаков, что позволяла им передать все тайные мысли с помощью литературы, стихов, омофонов, особенностей иероглифов. В открытую Чжэхань не мог спросить о том, как всё же Цзюнь решил конфликт со своей мамой после того, как та узнала нечто новое о своём сыне. Но в первом же своём письме из Синьюя Чжэхань выдал: А как твоя мама, Цзюнь-Цзюнь? С ней всё в порядке? И Цзюнь отвечал: Она в полном здравии и спокойствии, А-Хань. Как и я. На этом, кажется, тема нежелательного раскрытия отношений между ними была исчерпана. По крайней мере, так казалось Цзюню. Ему подумалось, что рассказывать Чжэханю о «лечении» в таком случае не стоит: лишний раз заставлять любимого волноваться. А тут ведь и волноваться было не о чем: эти разговоры в целом были безобидными. И, признаться, в какой-то момент Цзюнь даже подумал, что преувеличил и напридумывал себе, как всегда, слишком много. Рассудил всё так, будто ему все желают зла, а, быть может, это было не так? С этим господином Сюэ было приятно общаться: он слушал внимательно и с интересом, задавал уточняющие вопросы. И Цзюнь в какой-то момент, видимо… Утратил бдительность и открылся. Он стал отвечать более развёрнуто, начал выдавать свои настоящие чувства, и… Сам того не желая, поведал этому господину Сюэ свой главный секрет. Тогда они говорили о самых тёплых воспоминаниях в жизни Цзюня. А Цзюнь почему-то стал видеть в господине Сюэ друга, стал ощущать безопасность во время этих сессий. И совсем не хотел верить, что он заблуждается по поводу того, что господину Сюэ действительно можно доверять. — В лагере со мной случилось очень много хорошего, господин Сюэ, — Цзюнь быстро посмотрел в глаза мужчине напротив, но тут же опустил взгляд вниз, смущаясь, — но вот самым хорошим для меня стала одна встреча, что изменила мою жизнь. — И что же это за встреча? Ты можешь мне рассказать? — мужчина смотрел на Цзюня тепло, чуть ли не по-отечески улыбаясь. Цзюнь уж чуть было не открыл рот, чтобы вывалить весь поток своих нежных воспоминаний: так умело эти сессии развязывали язык. Но какое-то тревожное предчувствие заставило его замолчать. Нет, что-то не так. Нет, что-то здесь не сходилось… Цзюнь нахмурил брови и вцепился пальцами в ткань дивана: — А вы что, не знаете, что ли? — неожиданно злобно пробурчал он, — мне кажется, моя мама вам уже всё и так рассказала. Господин Сюэ на это заливисто рассмеялся и широко улыбнулся, похлопав Цзюня по плечу: — А мне казалось, мы с тобой хорошо разговаривали, Цзюнь-Цзюнь. У нас была приятная беседа, а ты за что-то на меня злишься, — господин Сюэ сжал свои пальцы на плече Цзюня сильнее, и тот невольно вздрогнул от этого прикосновения, — знаю, конечно. Да вот только я хочу услышать это от тебя. Я общаюсь с тобой, а не с твоей мамой. — Вы хотите меня исправить, — отчеканил Цзюнь. — Нет, Цзюнь-Цзюнь. Я хочу тебя понять. И Цзюнь, почему-то, поверил. В тот день он впервые приоткрыл завесу тайны и рассказал господину Сюэ о своих чувствах к Чжэханю. О том, как впервые увидел его. О том, как сердце тут же затрепетало. О том, как хотелось быть к Чжэханю ближе. О том, как хотелось Чжэханя коснуться, как-то его порадовать. О том, как хотелось стать Чжэханю настоящим другом и всегда его поддерживать. О том, как хотелось стать Чжэханю любимым человеком и всегда его оберегать. Все эти откровения были встречены, как Цзюню казалось, добротой, теплом и пониманием. В ответ на свои слова Цзюнь получал улыбки, удовлетворённые кивки и взгляды, лишённые ненависти или отвращения. Вывалив на господина Сюэ всё это, Цзюнь даже почувствовал некое облегчение: точно он теперь нашёл человека, который не отвернётся, поведай он о своих радостях и о том, кто их вызвал на самом деле. Но с того сеанса что-то поменялось. С того сеанса что-то пошло не так, и Цзюнь прекрасно понимал, что сам в этом виноват: от него лишь ждали, когда его броня даст слабину, и он признается. Признается во всём сам. — А ты действительно… Помнишь каждую мелочь о Чжэхане, — заметил господин Сюэ, — это очень трогательно, Цзюнь-Цзюнь. Ты так красочно расписал его внешность, что мне теперь кажется, если я Чжэханя увижу в толпе, то точно его узнаю! Господин Сюэ хихикнул, прикрыв рот рукой, и потянулся куда-то к подоконнику за диваном: — А ты замечал, как выглядят другие люди вокруг тебя? — неожиданно спросил господин Сюэ, а Цзюнь сердито нахмурился: кажется, господин Сюэ хотел завести разговоры подобные тем, что когда-то пыталась проводить госпожа Гун, — ты ведь даже, наверное, не сможешь вспомнить, как выглядят, скажем, твои соседи. Или твои однокурсники. — Почему же… — Нет, ну может и сможешь, но совсем без деталей, понимаешь? Так, что в толпе я узнать не смогу, — господин Сюэ постарался более понятно донести свою мысль, — а ты возьми вот эту тетрадь и записывай, как выглядят люди вокруг тебя. Какие у них привычки, чем они занимаются. Все твои наблюдения. И расскажешь мне об этом в следующий раз. Это будет твоим домашним заданием. Цзюнь принял тетрадь из чужих рук, и она почему-то показалась ему чем-то напоминающей ту, что он оставил когда-то давно покоиться под прогнившими досками беседки в «Журавле». Сердце кольнуло от былых воспоминаний и от того, чем он будто старался… Эти воспоминания заменить. Тем не менее, Цзюнь выполнил задание: без особого рвения, конечно, но в этом было даже что-то интересное. Как будто он учился лучше понимать людей вокруг себя. Стал больше знать о ребятах из своей группы и даже подсказал старосте идею для подарка на день рождения одного из однокурсников: мало кто видел, а Цзюнь вот заметил, что тот всегда на физкультуре играет в теннис и увлекается этим видом спорта. Господин Сюэ, кажется, был вполне доволен тем, как Цзюнь заполнил тетрадь: расспрашивал о записях, слушал истории, всё так же кивал и улыбался, но вот ни слова о Чжэхане… После той сессии, когда Цзюнь открыл своё сердце, не было. — Смотри, каким ты стал внимательным, Цзюнь-Цзюнь! — похвалил его господин Сюэ, — а верни-ка на вторую страницу твоих записей. Цзюнь послушался, и господин Сюэ указал пальцем на одну из строк таблицы. — Очень интересная девушка, не думаешь? И очень ответственная, даже староста! Не расскажешь о ней подробнее? И Цзюнь рассказал, что она хорошо учится, что она заботится об их группе, и что на неё всегда можно положиться. Однако, господина Сюэ, кажется, это не устраивало. Впервые за столько времени, что они провели вместе, Цзюнь увидел, как, всего на секунду, но на лице напротив пробежало то ли недовольство, то ли раздражение: — Это всё, конечно, важно, Цзюнь-Цзюнь. Но из всего твоего рассказа я понял только, что эта девушка — очень прилежная студентка. А как она выглядит? Что тебе в ней нравится, что тебя в ней привлекает? — Я не понимаю… Что вы хотите от меня услышать? — напрягся Цзюнь. — Ну, быть может, у неё красивые глаза? Улыбка? Быть может, она стильно одевается? Или, у неё стройная фигура? — Не знаю, — Цзюнь говорил отстранённо, и где-то на подкорке сознания у него пробежала мысль о том, что все эти качества, приведённые как пример, были названы неспроста… — Я… — Постарайся вспомнить, Цзюнь-Цзюнь. Мне правда очень интересно! Тем не менее, Цзюнь так и продолжал молчать, ведь его так и не отпускала та его мысль. Но вот она наконец начала оформляться, и Цзюнь точно с каждой секундой прозревал, осознавая: здесь было всё, о чём он рассказывал… Любимая улыбка, что дарила позитивное настроение и счастье, любимые карие глаза, изысканность чёрного строгого костюма… Это понимание точно бьёт Цзюню кулаком по лицу. Он тут же перестаёт сомневаться и бормотать что-то неясное и неуверенное. С вызовом смотрит в глаза мужчине и произносит твёрдо, решительно: — Нет, ничего такого, господин Сюэ. Ничего не могу сказать. Цзюнь просто принимает правила игры и продолжает прикидываться дурачком. Будто совсем не понимает, к чему все эти разговоры. И он выдерживает, пока правила игры не становятся совсем жестокими. В тот день он вернулся домой с учёбы чуть раньше, чем обычно. Из коридора заглянул в гостиную: его появления, кажется, не заметили. Мать разговаривала с господином Сюэ. На неё было больно смотреть: она плакала, вздыхала, то сжимала, то разжимала кулаки, точно не зная, куда деть руки. Цзюнь прильнул к двери ближе, но так и не услышал, о чём они говорили. Лишь увидел, как госпожа Гун кивнула: осторожно, еле заметно, точно для неё это было каким-то ужасно тяжёлым решением. Кивнула и заплакала с новой силой. Цзюнь, смотря на всё это, боялся вдохнуть. Господин Сюэ успокаивал госпожу Гун, гладя её по спине и что-то ей приговаривая: что-то доброе, лёгкое, вселяющее веру в лучшее. С того дня Цзюню запретили вести переписку с Чжэханем. А потому пришлось идти на ухищрения и просить возлюбленного отправлять письма на почту в Чэнду, а не на адрес квартиры Цзюня. Чжэхань, конечно, удивился, снова начав спрашивать, всё ли в порядке. Но Цзюнь упорно молчал и продолжал делать вид, что всё хорошо: соврал, что ему так удобнее забирать письма, да и, возможно, они так быстрее доходят. Цзюнь не мог рассказать Чжэханю правду. Надо было рассказать раньше, надо было рассказать сразу: знал же Цзюнь, какими разрушительными для отношений могут быть утайки и недосказанности. Но клубок уже заплёлся, прошло уже много времени. И, говоря начистоту, Цзюнь уже давно обманывал Чжэханя, за что себя просто ненавидел. Чжэхань бы точно обиделся, узнай он, что Цзюнь нарушил своё обещание следовать только тому, что велит сердце. Чжэхань бы точно обиделся, узнай он, что Цзюнь, пусть и не по своей воле, но лечится от их любви. Как бы это прискорбно ни звучало, как бы это ни было бессмысленно и неэффективно по своей сути, но это было так. И боль была в том, что в момент их расставания Цзюнь не мог поступить иначе: переживания за Чжэханя захватывали собой, да и сейчас… В принципе, Цзюнь был доволен тем, что сделал: ведь он выполнил то, что должен был. Уберёг Чжэханя от того, что приходилось теперь проходить ему самому. В ноябре, в день своего рождения, Цзюнь получил от Чжэханя письмо, что чуть ли не заставило задохнуться от радости. Конверт в этот раз был не белым, а красным, с золотыми линиями для написания адреса и имени получателя. Лишь завидев такой конверт, Цзюнь сразу понял, что в этот раз — письмо особенное. Оно гласило: Цзюнь-Цзюнь, поздравляю тебя с днём рождения! Вот ты и стал старше на целый год! Ты и так прекрасно справляешься, но я всё равно хочу тебе пожелать успехов в учёбе! А ещё, крепкого здоровья, долголетия! Надеюсь, что ты уже отведал свою порцию лапши шоумянь! Рассказывай, как ты провёл этот день? Какие получил подарки? Мне очень грустно от того, что физически я не с тобой, но знай, что мысленно — я рядом. И вообще, Цзюнь-Цзюнь, я очень соскучился! Жду не дождусь нашей новогодней встречи! Я долго думал над тем, что подарить тебе в этот знаменательный день. На самом деле, один подарок у меня уже давно был на уме. Но я боялся, что не успею, не сумею его подготовить в срок, а потому искал какие-то другие варианты. И ничего не трогало мою душу. Однако, Цзюнь-Цзюнь, я всё закончил к твоему дню рождения. Ты только знай, что без твоей поддержки во время моего визита в Чэнду на День КНР, да и в целом, без твоих писем, вряд ли бы это получилось. Сейчас пишу тебе это и дрожащими руками вкладываю в конверт ноты моей композиции, над которой я так долго работал. Она… Только для тебя, Цзюнь-Цзюнь. Пока её больше никто не слышал. Есть ли у тебя знакомые, что играют на фортепиано? Ты бы мог попросить их сыграть для тебя. Или же попросить помощи в музыкальном магазине. Я очень хочу, чтобы ты послушал, Цзюнь-Цзюнь, и сказал мне, что думаешь. И я хочу… Чтобы название для неё придумал именно ты. Вот как назовёшь её, так она и будет называться. Всё в твоих руках. У меня есть некоторые идеи для названия, но… Уверен, что ты её прочувствуешь не хуже, чем я. Мне очень важно услышать это от тебя. Ещё раз тебя с днём рождения, отдохни хорошо и наслаждайся праздником! С наилучшими пожеланиями, Чжэхань. Получив такое письмо, Цзюнь не мог не почувствовать, как всё внутри него точно озаряется светом: ему было очень приятно знать, что он, даже на расстоянии, вдохновлял Чжэханя на творчество. Для Цзюня это было самым лучшим подарком, какой только можно было придумать. Цзюнь должен был послушать, обязательно! И не один раз: обязательно нужно было придумать, как сделать запись фортепианной композиции для магнитофона. К выбору названия Цзюнь хотел подойти очень серьёзно. Ведь, он был уверен, летом, когда Чжэхань будет поступать в консерваторию, эта композиция прозвучит для знатоков своего дела и будет оценена по достоинству. А, значит, и название не должно было оплошать. Однако, в тот день обстоятельства сложились против Цзюня: в доме собрались многие родственники и знакомые, господин Сюэ, конечно, в том числе. Весёлые возгласы и поздравления были слышны со всех сторон. Цзюнь с вежливостью принимал свои хунбао, благодарил гостей за добрые пожелания, а самое важное для себя письмо пока оставил храниться на тумбочке. Среди других красных конвертов оно совершенно точно не выделялось, поэтому, Цзюнь не переживал. Но, стоило ему обернуться, чтобы забрать конверт, как Цзюнь понял, что послание пропало. Цзюню хотелось выть от досады и ярости: это уже переходило все границы! Он понимал, конечно, что не мог никого обвинять, не имея точных доказательств. Но сердце подсказывало, что случилось с конвертом, кто его забрал, и от этого было ещё больнее. Тем не менее, Цзюнь не мог устроить скандал, ведь по легенде он уже давно не переписывается с Чжэханем. Поговорить с матерью он тоже не мог, ведь, кажется, всё это происходило с её согласия. Цзюнь понимал, что так дальше продолжаться не может: всё праздничное настроение под конец дня рождения испарилось, оставив место горю, отчаянию и злобе. Однако, Цзюнь постарался исправить свою оплошность в ответном письме Чжэханю: А-Хань, спасибо тебе за такое чудесное поздравление и за поистине бесценный подарок! Ты не представляешь, насколько он для меня дорог! Но ты не мог бы прислать мне ещё один экземпляр? Боюсь за сохранность одного комплекта нот… Давать их кому-то, сам понимаешь, может быть слишком опасно. Твоя музыка для меня слишком дорога, чтобы поступать с ней так опрометчиво! А день рождения… Прошёл вполне неплохо, А-Хань! На самом деле, ничего необычного. Получил довольно много красных конвертов, меня поздравили близкие, а также ребята из вуза: подарили корзинку фруктов. И мне тоже очень грустно, что тебя не было со мной, А-Хань. Я бы поделился с тобой лапшой шоумянь и дарами из подарочной корзинки. Но твой подарок сделал этот праздник, А-Хань, правда! Со всевозможными благодарностями, Цзюнь. Письма в ответ Цзюнь не получал довольно долго, и это заставляло его волноваться и слышать, как пульс где-то в запястье точно замирает. Всё это время он продолжал ходить на сессии с господином Сюэ и продолжал выполнять идиотские, как Цзюнь думал, задания. Терпеть всё это не было сил, и Цзюнь понимал, что с ситуацией нужно что-то делать. Но что? Он собрал деньги, полученные на день рождения, даже начал искать подработку, чтобы чувствовать себя независимее и самостоятельнее. Но чтобы вот так вот просто уйти из дома… Цзюнь слабо представлял, как у него это получится. И куда ему было идти? Он же сам немногим старше Чжэханя, ещё только учится и не стоит твёрдо на своих ногах… Все разговоры с матерью упирались в одно и то же: в то, что Цзюнь ничего не понимает, а господин Сюэ знает, что делает. Всю эту катавасию всё-таки прервало письмо из Цзянси, пришедшее к Цзюню сильно позже, чем обычно: Чжэхань явно думал, что ему в своём письме написать. Цзюнь-Цзюнь! Мне, конечно, несложно прислать тебе ещё один экземпляр нот. Но, знаешь… Цзюнь-Цзюнь, я хотел бы тебе кое в чём признаться. Я очень переживаю. Всё это время я будто чувствую, что что-то происходит с нами, что-то происходит у тебя, но… Но я не знаю, что именно, и мне до невозможности тяжело нести это бремя незнания. Сначала ты просишь меня писать тебе на почту, а не на привычный адрес, потом эта история с лагерной композицией… Она стала последней каплей. Я знаю, Цзюнь-Цзюнь. Несмотря ни на что, ты бы прослушал её сразу. Прослушал бы её первым делом и не стал бы оттягивать. Скажи мне честно, всё это… Из-за того случая, что с нами случился в день моего отъезда из Чэнду? Расскажи мне, что происходит, Цзюнь-Цзюнь. Не надо от меня что-то утаивать, ведь я уже не ребёнок. И, признаться, мне казалось, что… Мы всегда друг с другом честны, и мы полностью друг другу доверяем. Я уже не могу держать это в себе, Цзюнь-Цзюнь. С того момента, как ты написал мне о почте… Я живу, как в тумане. Плохо ем, плохо сплю. И думаю только, как бы мне не сорваться и не направиться прямо в Чэнду, чтобы самому всё увидеть и понять. Но я хочу дождаться объяснений от тебя, Цзюнь-Цзюнь. Потому что в тот день… Я обещал тебе верить. И я всё ещё верю тебе. Но знай, в случае чего, я готов взять билеты и приехать к тебе сей же час, Цзюнь-Цзюнь. Очень надеюсь на твою искренность, Чжэхань. Это письмо поставило Цзюня в тупик: очевидно, теперь настала его очередь думать, что написать Чжэханю. Они уже давно перестали переписываться так же регулярно, как переписывались до поездки Чжэханя в Чэнду: сначала из-за трудностей того, что Цзюню теперь нужно было писать на другой адрес, а потом из-за трудностей того, что они оба не знали… Что друг другу написать. Как это происходило сейчас. Цзюнь понимал, что признание в «лечении», мягко говоря, шокирует Чжэханя. Да и не мог он признаться! Если скажет, к чему его принудили, Чжэхань точно засобирается сюда. Он и так уже еле сдерживает себя, чтобы не приехать к Цзюню, бросив всё… А Цзюнь не мог этого допустить. Пока у него дома так часто гостит этот господин Сюэ… Цзюнь не мог допустить, чтобы и Чжэханя решили «исправлять» или как-то втянули в эту историю: рассказали родителям и убедили их в нужности «лечения». Самому бросить всё и приехать к Чжэханю? Но как Цзюнь мог поступить так, под постоянным контролем матери? Он и так делает всё возможное и всё, что в его силах: копит деньги и думает о дальнейших планах на будущее. А ещё, где-то в глубине души, не оставляет сладкую мечту приехать к Чжэханю на Новый год. Чжэхань, даже не имея возможности поговорить с Цзюнем вживую, чувствует возлюбленного настолько точно и чётко, что Цзюню даже становится в каком-то смысле мерзко от себя: ведь он пытался что-то сокрыть от Чжэханя, от того, с кем он связан так близко, неразрывно и вечно. А ещё Цзюнь ненавидит себя за то, что из-за него самочувствие Чжэханя оставляет желать лучшего. Цзюнь ненавидит себя за то, что в их последнюю ночь в Чэнду подарил Чжэханю обещание, за которое теперь в ответе и которое не так-то просто выполнить. Цзюнь ненавидит себя за то, что в ту ночь Чжэхань подарил всего себя, а вместо ещё более прыткого желания быть рядом получил от Цзюня трусость, бесхребетность и непонятки. Цзюнь совсем не знает, что ответить Чжэханю: это занимает все мысли и во время учёбы, и во время еды, и во время отдыха, и даже, кажется, во время сна. Цзюнь понял, что мама заметила это его побитое состояние, когда с её губ как-то за ужином слетел вопрос: — Как ты себя чувствуешь, Цзюнь-Цзюнь? Не заболел? Какой день молчишь… И бледный какой-то. — Ничего, мам, ерунда, — у Цзюня совсем не было желания откровенничать. — А твои разговоры с господином Сюэ… — Всё так же бессмысленны и бесполезны, мама, — Цзюнь слышать не может про этого господина Сюэ. Отрезает эту фразу со всевозможной злостью, гневно отставляет свою тарелку и, не обернувшись, выходит из-за стола. В тот раз Цзюнь впервые вспылил, не удержав эмоции в себе. После того случая сессия с господином Сюэ стала немного другой: Цзюнь-то приготовился к привычной глупой болтовне, но в этот раз его попросили лечь на диван и закрыть глаза. Странно, но Цзюнь уже ничему не удивляется: мало ли, что этот мужчина ещё придумает. Может, он считает, что произнесённое Цзюнем с закрытыми глазами будет более честным и правдивым? Или ещё какая-нибудь подобная чушь? — Вернёмся к нашей старой теме, Цзюнь-Цзюнь, — тихо начал господин Сюэ, — помнишь, когда я тебя спрашивал про твои самые тёплые воспоминания? Конечно, он помнил. В тот день он поступил глупо и пустил в свои настоящие мысли того, кого туда впускать не стоило бы. Но после того случая… Про Чжэханя же они ни разу не говорили? — Помню… — тем не менее, отвечает Цзюнь. — Тогда твоё задание будет следующим, — господин Сюэ объясняет медленно, со спокойной интонацией, — ты должен сейчас подумать о Чжэхане. Помнишь, сколько всего интересного ты мне рассказывал? Про ваш концерт, про фортепиано, про беседку? Вот, вспомни что-нибудь хорошее. — И зачем? — Цзюнь недовольно бурчит, а где-то внутри поднимаются тревога и необъяснимый страх. Цзюнь сам не знает, чего боится, но его тело точно предупреждает и кричит об опасности: мурашки бегают по коже, сердце стучит, а руки потеют. — Потом скажу. Пока просто подумай. И Цзюнь слушается. Приятные воспоминания притупляют обострившееся чувство беспокойства, убаюкивают. И Цзюню кажется, что он вот-вот заснёт. Почему-то ему вспомнился недострой. Тогда они так уютно спали с Чжэханем в объятиях друг друга! Цзюнь вспоминает, как прижимал Чжэханя к себе, согревая. Как пел любимому колыбельную, как… Но вся эта мысленная идиллия тут же рушится в отрезвляющем болевом ощущении, что проходится расщепляющим, покалывающим импульсом где-то по руке. Дрожь от пальцев распространяется по всему телу, и Цзюнь против воли вздрагивает, тут же разлепляя ошалевшие глаза и приподнимаясь с места. Не сказать, что та боль была непереносимой, скорее… Она была страшной, очень страшной. Резкой, ведь её появления совсем не ожидаешь. Уж точно не в тот момент, когда все думы настолько приятны и упоительны. — Что это… Вы… — Цзюнь задыхается и не может унять так и рвущееся из груди сердце. — Ничего-ничего, заряд совсем слабый. Мама твоя сказала, чтобы только по минимуму. Считай, как в детстве про уколы говорили: укусил комарик. Никто не хочет причинять тебе боль, Цзюнь-Цзюнь, — господин Сюэ снова успокаивает Цзюня, как малое дитя, — ложись снова и закрывай глаза. И снова подумай о чём-нибудь хорошем. — Я… Я не хочу, мне страшно, — Цзюнь бы не хотел вновь ощутить подобное. — Не бойся, ничего ужасного не случится, — господин Сюэ уверенно укладывает Цзюня на диван вновь, с силой надавливая на плечо и игнорируя любые попытки сопротивления. Цзюнь всеми силами старается не думать о Чжэхане, когда его об этом просят, но получается из рук вон плохо: мужчина рядом знает, что сказать, знает, на что надавить, чтобы вызвать нужные образы. Ведь Цзюнь сам когда-то господину Сюэ об этом рассказал. Процедура повторяется ещё несколько раз, и на этом сессия заканчивается: удивительно, Цзюнь освобождается от этого навязанного «лечения» даже раньше, чем обычно. Он старается вытравить из памяти произошедшее, старается улыбаться, думать о чём-то приятном, но с ужасом для самого себя понимает, что… Боится думать о Чжэхане, ведь от этих мыслей руку само собой сводит противной судорогой. Тем не менее, Цзюнь решает не впадать в панику: пройдёт, и он свыкнется. Не такое он в своей жизни проходил! По сравнению с тем, что сам с собой когда-то творил, опуская руки в кипящую воду… Засыпает Цзюнь на удивление легко, и ему снится Чжэхань. И Цзюню по-настоящему радостно от этого сна. Цзюнь то ли в своих ночных мечтах, то ли наяву, широко улыбается, увидев любимое лицо. Чжэхань сидит у Цзюня в гостиной на диване: счастливый, расслабленный. Однако, смотрит он точно сквозь и будто бы не замечает возлюбленного. Цзюнь уже хочет подойти ближе, но вдруг застывает, смотря, как… В гостиную со стороны прихожей заходит господин Сюэ. Он присаживается рядом с Чжэханем и о чём-то с ним оживлённо болтает. Сердце у Цзюня в тот момент, кажется, останавливается от тревоги. А потом… Чжэхань ложится на диван, прикрыв глаза, опускает руку болтаться ниже, где-то у ножки дивана. И начинает периодически вздрагивать от каждого удара током. Слёзы тут же брызгают у Цзюня из глаз, из горла вырывается крик, да вот только Цзюнь снова понимает, что для Чжэханя он точно находится в вакууме: Чжэхань его мало того, что не видит, так ещё и не слышит. Цзюнь порывается подойти к этому проклятому дивану, прекратить эти ужасы, ведь он не позволит, никогда, никогда, никогда… Но как бы Цзюнь ни старался приблизиться, он точно бьётся о пуленепробиваемую, толстенную прозрачную стену кулаками и плечами: ему кажется, что он уже набил себе синяки и ушибы, да вот только ни на малость к Чжэханю не приблизился. — Нет… Нет… Прекратите, хватит! — Цзюню хочется кричать, но это не имеет смысла. Господин Сюэ тем временем, как-то расстроенно взглянув на Чжэханя, разочарованно качает головой, нажимает на какие-то кнопки на своём аппарате, и вот лицо Чжэханя искажает гримаса боли, он прокусывает губу зубами и со всей силы жмурится… Цзюнь вскакивает с кровати так резко, что чуть ли с неё не падает: весь покрытый холодным потом, дрожащий и тяжело дышащий. Всё внутри скручивается, и Цзюнь ощущает ужасную тошноту, с которой просто невозможно справиться: он отхаркивается, но из горла вылетает лишь вязкий прозрачный сгусток. На ватных ногах он проходит на кухню и залпом выпивает несколько стаканов воды, чудом не выронив стакан из дрожащих пальцев. Сознание у Цзюня воспалено настолько сильно, что ему кажется, будто он уже допустил подобное, будто это уже случилось, будто он уже Чжэханя не уберёг и заставил любимого страдать: стоило Цзюню об этом подумать, как он тут же почувствовал мерзкое жжение в руках, что напоминало о заслуженном за недосмотр за Чжэханем наказании. Но Цзюнь тут же качнул головой, прогоняя наваждение. Всё ещё можно было исправить, просто главным было не позволить Чжэханю приехать сюда. Ни в коем случае. И Цзюнь знает, как сделать так, чтобы Чжэхань точно не надумал вернуться в Чэнду. Полный решимости, Цзюнь возвращается к себе в комнату, берёт лист бумаги и пишет Чжэханю ответное письмо. Слёзы текут у Цзюня из глаз, всхлипы вырываются истеричными, дохающими хрипами, пока он выводит эти иероглифы. Но он понимает, что это только во благо. Сейчас — это единственное, что Цзюнь может сделать, чтобы не допустить беды. А-Хань, я долго думал, что тебе ответить. Ты меня очень хорошо знаешь, раз сразу понял, что что-то не так. Тогда я отвечу тебе честно: последнее время тяжело получается вести с тобой переписку, потому что… Потому что сейчас я лечусь от одного недуга. И ты о нём знаешь. Прости, что не сказал тебе об этом раньше, Цзюнь. Коротко, но настолько точно, что после этого письма Цзюнь не получает ответа: сначала — неделю, потом — месяц. Цзюнь уже начинает думать, что поспешил и погорячился, но сделанного не воротишь. Так его вывел из себя тот сон, так всколыхнул самые главные страхи внутри. Изнывая, Цзюнь пробует написать Чжэханю сам, ходит на почту каждый день, но всё безуспешно. Из Цзянси нет ни весточки. И теперь Цзюнь не уверен, что она вообще хоть когда-нибудь появится. Сердце его сжимается, стоит ему представить, что было с Чжэханем, когда он прочитал это ужасное послание: Цзюнь был уверен, что тот плакал, не находил себе места от горя. Наверняка, Цзюнь этим своим письмом лишь усугубил и без того болезненное состояние Чжэханя. Наверняка, Цзюнь этим своим письмом отнял у любимого фортепиано: Цзюнь ведь даже не знает, играет ли теперь Чжэхань или нет. Наверняка, Цзюнь этим своим письмом отнял у Чжэханя веру в их чувства и в настоящую любовь между ними. Получается, Цзюню никак было не спасти Чжэханя? Ведь как бы он ни поступил, итог бы всё равно был один. И почему-то эта самая боль в сердце, от всех этих размышлений, казалась Цзюню куда более ужасной, чем боль от электрошокера, что раз от раза стал появляться на сессиях. Боль в сердце казалась куда более страшной, чем боль от горячей воды, что, всё-таки, стала вновь иногда появляться в жизни Цзюня. В ночи, полные отчаяния, что он проводил наедине с собой в ванной. И эта боль, сердечная, действительно была куда сильнее физической, ведь она была разделена на двоих.
