28
19 декабря 2022 г., 14:28
***
Цзюнь не знал, сколько бы ещё времени смог прождать в этом ужасающем подвешенном состоянии. Мысли его постоянно путались, тревоги не отпускали. На автомате, Цзюнь продолжал ходить на учёбу и получать всё те же высокие оценки, да вот только почти никакой радости некогда любимое дело не приносило: ему приходилось заставлять себя подниматься с кровати после сна. Ведь во сне все проблемы будто бы улетучивались, и не нужно было ничего решать. Не было ни господина Сюэ, ни матери, ни обожжённых рук, ни приевшихся учебных занятий, ни наступившей навечно тишины из Цзянси. Когда Цзюнь спал, он пропадал из реальности, ему ничего не снилось. И лишь изредка ночные грёзы всё же заполнялись образами. Чаще всего это была беседка, потерянная в ночи, под куполом звёзд и ивовых ветвей. Цзюню снилась рок-музыка, снилась вода. Ему снились плед и фонарик. Цзюню снилась пронизывающая боль, пропитанная самым упоительным наслаждением. Цзюню виделся какой-то цветок, что держали чьи-то нежные, тонкие пальцы. Цзюню представали образы: кожа и дыхание, шорты и рубашки, галстук и очки. Но лиц почему-то не было видно. Вместо них представали лишь смазанные, мутные пятна. К своему ужасу, Цзюнь в этих снах не мог узнать Чжэханя. И не мог узнать даже себя. Воспоминания, столь бережно хранимые, день ото дня стирались, терялись в тишине и в одиночестве, в криках и в электрических волнах. Вскоре наступила сессия, а с ней и Новый год: однако, праздничного настроения у Цзюня не было. Подготовка к экзаменам выматывала, и где-то внутри всё сотрясалось от того, что он всё-таки не исполнил то, чего так хотел. Ещё в начале октября Цзюнь думал, что будет в это время гулять по улочкам Синьюя вместе с Чжэханем, но в итоге так и остался дома: струсил и не сдержал своё обещание. А как он мог приехать? В статусе кого? С какой целью? Молчание со стороны Чжэханя продолжалось уже третий месяц, и для Цзюня было бы самым настоящим счастьем хотя бы просто узнать, что тот жив и здоров. Лишь узнав это, Цзюнь был бы готов и дальше не общаться с Чжэханем. Ведь Цзюнь понимал, насколько сильно обидел возлюбленного. Возможно, Цзюнь где-то оступился. Он уже не был ни в чём уверен. Каждый день его шатало из стороны в сторону, в голову приходили разные сценарии и мысли: одна половина души убеждала, что, выбрав стратегию молчания и потом резкого, даже в каком-то смысле оскорбительного высказывания в сторону Чжэханя, Цзюнь сделал правильный выбор. Так Чжэхань точно был в безопасности, пусть и страдал эмоционально от, по сути, предательства любимого человека. Чжэхань мог бы за это Цзюня возненавидеть, а потом и забыть, вычеркнуть из своей памяти. Чжэхань мог бы поверить, что ошибся, обжёгся, но это — ещё не конец. Чжэхань стал бы двигаться дальше, вперёд к своей мечте. Чжэхань бы не подвергся, в отличие от Цзюня, психологическому насилию, и всё у Чжэханя было бы хорошо. Возможно, с другим человеком рядом. Цзюнь всегда считал, что ради любимого можно пожертвовать всем, чем угодно, и своим собственным счастьем в том числе. И, если такова была цена за светлое будущее Чжэханя, Цзюнь был готов её заплатить. Но другой голос внутри Цзюня твердил, что, на самом деле, всё, что он сделал, — совсем не во благо Чжэханю. Другой голос твердил, что нужно было дать им шанс. Обоим. Дать им шанс как паре, где каждый готов поддержать друг друга в трудную минуту, а не решать все проблемы по старинке: так, как будто Цзюнь до сих пор одинок, и ему больше не на кого положиться, кроме как на самого себя. Возможно, Цзюнь просто опять переволновался, опять решил взвалить на свои плечи всё. Отказался доверять Чжэханю, не захотел принимать опору в лице любимого, не захотел принимать помощь. Повёл себя с Чжэханем, как с маленьким и ничего не понимающим дитём, что ни с чем не сможет справиться. Хотя Чжэхань всегда подчёркивал, что Цзюнь может на него положиться. И сколько раз Чжэхань доказывал это, даже в том же самом «Журавле»! Чжэхань бы не позволил Цзюню снова довести себя до такого плачевного состояния. И, возможно, вместе они бы что-нибудь придумали, вместе бы они смогли противостоять и выйти из бедственного положения. Да вот только было поздно: Цзюнь уже приготовил кислое вино и сам теперь его пил. В последнем своём безответном письме Цзюнь даже постарался напомнить Чжэханю об их последнем разговоре до того, как всё повернулось против них, и мимоходом спросил о планах возлюбленного на Новый год. Однако, ответа, ожидаемо, не последовало. Поэтому, сейчас Цзюнь и находился, сдав сессию, среди глухой пустоты, и даже не среди гор учебников. Но вот в разгар новогодних каникул на почте для Цзюня оказалось письмо. Он даже не поверил своим ушам, когда услышал от сотрудницы отделения: «да, для вас есть письмо… Из Цзянси». Цзюнь уже давно потерял всякую надежду, но неужели… Она всё-таки была? Дрожащими руками он взял конверт. Лишь секунда промедления казалась ему уничтожающей, а потому Цзюнь отошёл к подоконнику и вскрыл послание прямо на месте. Цзюнь-Цзюнь! Прости, что долго тебе не писал. Прости, что пропал. Но я просто не мог найти в себе силы хоть что-то тебе написать. Мне нужно было обдумать сказанное тобой в твоём последнем письме. Для этого понадобилось довольно значительное время, но вот я снова пишу тебе. Признаться, сначала я хотел исчезнуть из твоей жизни. Ведь если ты лечишься, то я… Могу отвлекать тебя от лечения. И я не хотел больше пускать тебя в свою жизнь тоже: мне было тяжело принять твоё решение, о котором ты мне написал, потому что… Мне казалось, что у тебя и у меня, что у нас всё иначе. Но в один момент, с одним твоим письмом, я понял, что, кажется, мечтал о слишком многом. Был глупым и наивным. И реальность порой очень сильно разнится с вымыслом. Наверное, всё идеально, вечно и волшебно бывает только в книгах. Мне, Цзюнь-Цзюнь, тоже пришлось «полечиться». Я сильно потерял в весе и слёг с температурой и лихорадкой. Долго не мог выкарабкаться, но уже всё в порядке, не считая пары хвостов по школьным заданиям, что появились из-за пропусков. Тем не менее, я с ними потихоньку справляюсь. Ты меня спросишь, зачем в таком случае я всё же пишу тебе? Потому что вскоре я понял, что… Мне не хватает нашего с тобой общения, несмотря ни на что. Мы бы могли попробовать снова и продолжать переписываться. Я могу быть тебе другом, Цзюнь-Цзюнь. И я хочу быть тебе другом. Слёзы застилали Цзюню глаза и мешали читать продолжение послания: ему было больно от того, что Чжэхань, где-то вдали, так серьёзно болел. Цзюнь бы очень хотел в тот момент о Чжэхане позаботиться! Проследить, чтобы тот выздоравливал и шёл на поправку, чтобы исполнял все предписания врачей! Да вот только Цзюнь не имел на это никакого права. Чжэхань всё же переборол в себе обиду, хоть и далось ему это очень нелегко: Цзюнь видел, Цзюнь чувствовал это в каждой строчке письма. И теперь Чжэхань хотел с Цзюнем дружить. И думал, что, раз Цзюнь «лечится», то любовь между ними невозможна. Чжэхань даже в своём письме повторил слово «друг», чтобы Цзюнь точно понял этот посыл. И Цзюнь не знает, что чувствует по этому поводу: с одной стороны, он был рад, очень рад, что не потерял Чжэханя до конца, и хоть какая-то ниточка связи между ними осталась. Но, с другой стороны, как, после всего, что между ними было, они могут быть просто друзьями? Цзюнь совершенно точно знает, что просто дружбы с Чжэханем ему будет мало. Ведь сердце Цзюня всё ещё ноет в любовной тоске, Чжэханя он не разлюбил и, Цзюнь был уверен, никогда не разлюбит. Но как выйти на нечто большее с Чжэханем… После всех признаний, недопониманий и обид? Сказать Чжэханю, что всё это «лечение» было из-под палки? А поверит ли теперь Чжэхань? Не будет ли это восприниматься так, точно Цзюнь колеблется и сам толком не знает, чего хочет? Играется с Чжэханем и его чувствами? И даже если Чжэхань всё же поверит, это не изменит того факта, что Цзюнь не смог бороться и противиться до конца. Не изменит того факта, что он допустил то, что допустил. Кажется, Цзюнь и так Чжэханя подвёл, потерял доверие возлюбленного, и теперь по крупицам это самое доверие восстанавливает. Наверняка, после той боли, что Цзюнь Чжэханю своим письмом причинил, Чжэханю было сложно впустить Цзюня в своё сердце вновь, хотя бы просто как друга. О том, чтобы снова открыться полностью, вероятнее всего, не могло быть и речи. По крайней мере, пока. Ведь Цзюнь, кажется, против своей воли научил Чжэханя быть более осторожным и осмотрительным: со столь чистой и открытой душой Чжэхань Цзюню легко поверил, ещё в лагере, но поверить во второй раз бывает гораздо труднее. Поэтому Цзюнь решает, что, наверное, им можно попробовать хотя бы дружить и потихоньку восстановить отношения: такие, какими они были раньше. С безоговорочной любовью и доверием. Ведь и полюбили они друг друга по-настоящему именно в дружбе. Так пусть дружба снова вернёт им былое счастье. На сердце становится хоть немного спокойнее, и Цзюнь продолжает читать послание: Поэтому, поздравляю тебя с Новым годом! Чтобы отпугнуть Няня, можешь повесить у себя на двери открытку от меня. Ты найдёшь её в этом письме. Мне она показалась забавной. Кролик, символ Нового года, держит в лапках иероглиф «счастье». И открытка красная-красная. Нянь обязательно ужаснётся и не тронет тебя, Цзюнь-Цзюнь. А по поводу моих планов на Новый год… Ты спрашивал меня об этом в одном из своих писем. Думаю, как разберусь со всеми учебными долгами, до окончания каникул уеду в гости к бабушке и дедушке. Как твоя сессия, Цзюнь-Цзюнь? Уверен, ты сдал всё на отлично, как и всегда! Как твоё самочувствие? Очень хочу верить, что ты в порядке и теперь… Действительно счастлив. С наилучшими новогодними пожеланиями, Чжэхань. Счастлив? Цзюнь горько усмехается этому слову. Ох, знал бы Чжэхань, насколько Цзюнь далёк от счастья. Знал бы Чжэхань, насколько Цзюнь далёк от того, чтобы чётко и ясно понимать, что делать со своей жизнью, со своими чувствами, с отношениями между ними. Тем не менее, из письма Цзюнь понимает для себя ещё две отдающих горечью вещи: Чжэхань пока не готов увидеть его воочию, раз говорит о том, что собирается уехать из дома на оставшееся до конца каникул время. А ещё… В этом письме лежала открытка: действительно смешная и милая, как Чжэхань и говорил. Но вот только нот здесь никаких не было. И Цзюнь не знал, насколько теперь ему уместно спрашивать Чжэханя о музыке. Ведь спросив, Цзюнь мог бы случайно задеть какие-то раны, о которых он теперь, к своему огромному сожалению, ничего не ведал. Однако, Цзюнь, несмотря на всё своё смятение, собирается с силами и пишет Чжэханю ответ. Тоже поздравляет его с Новым годом, рассказывает о своей учёбе, спрашивает о новых прочитанных книгах и не забывает справиться о здоровье: Цзюня очень тревожит, не возвращается ли в жизнь Чжэханя та болезнь, что так надолго приковала его к постели. С каждым новым письмом Цзюнь понимает, что не только Чжэхань, но и он сам соскучился по этому общению: у них было так много всего, чем можно было бы поделиться! В этих письмах Цзюнь находил свой смысл. Именно эти письма вывели его из апатии, приглушили желание ошпаривать руки, не позволяли так сильно концентрироваться на сказанном господином Сюэ во время сессий. Да, пока переписка действительно была в рамках дружеской: не было в ней больше тех потайных смыслов, что нужно было искать сквозь пелену иероглифов и непрямых выражений. И темы «лечения» и отношений, а также музыки, они ещё не решались поднять. Но Цзюнь даже от этого чувствовал себя лучше и радостнее. Точно наконец что-то важное и необходимое вернулось в его жизнь. И сны его стали более чёткими: теперь Цзюнь точно видел лицо Чжэханя в своих снах. В снах, что, признаться, становились всё слаще и слаще с каждым разом. И совсем не верилось, что когда-то всё так и было в реальности. Цзюнь чувствовал, что с ходом времени переписка становилась всё ближе и теплее. Ведь всё было легко и понятно: несмотря на все перипетии, они просто-напросто не могли друг без друга. И Цзюнь уже подумывал о том, чтобы спросить Чжэханя про занятия музыкой. Как раз близился май, поступление Чжэханя в консерваторию уже было не за горами. И можно было бы спросить хотя бы из-за этого. Можно было бы узнать, что он делает для того, чтобы выдержать все испытания. Узнать, каково всё-таки название той композиции, которую Цзюнь должен был назвать, но не сделал этого. А ещё Цзюню бы очень хотелось узнать… Собирается ли всё же Чжэхань поступать в Чэнду. На самом деле, Цзюнь понимал, что это было бы отличным способом снова сблизиться с Чжэханем и объясниться наконец, как следует. Не через письма, где они были ограничены, а через живое общение. Подобрать нужные слова и сделать так, чтобы Чжэхань поверил. Пояснить свои поступки и их мотивы, исправить свои ошибки и снова… Снова любить, как прежде. Если бы Чжэхань всё-таки поступил в Чэнду, то он бы жил в общежитии, как студент из другой провинции. И тогда бы он точно не столкнулся ни с матерью Цзюня, ни с господином Сюэ. Даже более того: теперь Цзюнь думал, что это уже не представляло собой такую опасность, какой виделось в самом начале. Хоть сессии с господином Сюэ у Цзюня и сохранялись, проводиться они стали гораздо реже. Кажется, госпожа Гун начинала сомневаться в их эффективности, раз все её попытки свести сына с дочерьми подруг с треском провалились. Госпожа Гун видела лишь только, как сын становился всё более зажатым, закрытым в себе и раздражительным. И это её явно расстраивало. Да и вообще, за полгода Цзюнь стал крепче и самостоятельнее, повзрослел и накопил довольно большую сумму денег на подработке. В случае чего, он чувствовал, что мог бы обеспечить себя сам и даже помочь Чжэханю. Цзюнь всё ещё не хотел порывать все связи и покидать дом, но теперь он хотя бы мог рассматривать это как самый экстремальный вариант. Теперь, когда он почти перешёл на третий курс обучения, а в запасах у него имелись некоторые средства. Но перед тем, как спрашивать Чжэханя о музыке, Цзюнь решил прощупать почву, и вот как раз выдался подходящий случай. А именно, день рождения Чжэханя. Цзюнь подумал, что должен отправить Чжэханю что-то по-настоящему ценное и дорогое. И в какой-то момент… Цзюнь вспомнил, что такая вещь у него есть. К своему поздравительному письму Цзюнь прикрепил фото их театральной команды из «Журавля». Смотря на это фото, Цзюнь ощущал, как у него разрывалось сердце: кажется, это было уже так давно, уже почти год назад. Тогда ещё не было многих проблем, что были сейчас. Тогда они ещё были младше и очень боялись думать о будущем. О том будущем, что неизбежно разводило их друг от друга. Но в этом будущем, сейчас, они, точно плывя против течения, всеми силами старались вновь обрести то, что было между ними светлым и нерушимым. То, что случилось с ними в месте тепла и детства, в «Журавле». На этом фото у Чжэханя такая счастливая улыбка. И Цзюнь уверен, что Чжэхань ещё будет улыбаться так. На этом фото они с Чжэханем незримо касаются друг друга пальцами. И Цзюнь сделает так, чтобы они ещё соединили руки вместе. Расписав все известные поздравительные формулы, Цзюнь добавляет: А ещё, А-Хань… Недавно я разбирал выдвижной ящик в столе и нашёл это фото. Оно до краёв наполнено воспоминаниями, правда? Согревает сердце. А потому я решил подарить эту фотокарточку тебе. Помнишь, как мы с тобой когда-то ставили спектакль в «Журавле»? Пусть этот праздничный день принесёт тебе много радости, Цзюнь. Ответ приходит очень быстро, если незамедлительно. И Цзюнь понимает, что его подарок был понят Чжэханем неправильно, и от этого Цзюню хочется лезть на стену от обиды. Кажется, вместо того, чтобы сделать их ближе, этот подарок только отделил их друг от друга. Цзюнь-Цзюнь! Спасибо тебе за поздравления! И благодарю за подарок. Конечно, я помню. Лето восемьдесят шестого года было поистине прекрасным. Не верится, что сейчас опять наступает лето, но я уже не поеду в лагерь. Я понимаю, Цзюнь-Цзюнь, почему ты отправил мне это фото. Наверняка, оно тоже может помешать твоему лечению. Но спасибо, что ты не выбросил его, не отдал родителям или тем, кто ответственен за тебя в этом лечебном деле. Я сохраню его, Цзюнь-Цзюнь. Обязательно сохраню. Оно будет храниться рядом с фото из Чэнду. С ожиданием скорого ответа, Чжэхань. Цзюнь не может поверить: всё, что он закладывал в свой подарок Чжэханю, было прочитано так, словно Цзюнь лишь хочет от этого фото избавиться. Чтобы оно не свербело, не напоминало, не мозолило глаза и не препятствовало процессу «исправления». Ведь соблазн посмотреть на фото слишком велик, как и шанс впасть в воспоминания. Цзюнь стискивает зубы и пишет письмо Чжэханю почти сразу: он не хочет, чтобы Чжэхань заблуждался по поводу смысла подарка. А-Хань, я очень рад, что ты сохранишь фотографию. И я очень рад, что ты помнишь наши весёлые деньки в «Журавле». И пусть ты больше не поедешь туда отдыхать, я уверен, с окончанием школы для тебя откроется новый мир. У тебя впереди ещё целая жизнь, А-Хань. А по поводу того, почему я подарил тебе именно это фото… Нет, А-Хань, совсем не потому, что оно мне нелюбо. Как раз-таки наоборот. Оно для меня очень дорого, а тебе я хочу подарить самое дорогое, что у меня есть. Я подарил тебе это фото, А-Хань, потому что… Я скучаю. Скучаю по всему. Надеюсь, теперь на мой подарок ты будешь смотреть с большей радостью. А ещё… А-Хань, если ты не хочешь, то можешь не отвечать. Но я хочу поинтересоваться: как твоё творчество? Как твоё поступление в консерваторию? Я очень надеюсь, что у тебя всё получится! С пожеланиями удачи, Цзюнь. И Цзюнь еле сдерживается, чтобы не написать слишком честное и открытое: «скучаю по тебе». Но, где-то в глубине души надеется, что Чжэхань это поймёт. И, что самое главное, не оттолкнёт и не сделает границу между ними ещё более чёткой и жёсткой. С трепетом Цзюнь ждёт ответное письмо из Цзянси, и когда оно приходит, спустя довольно долгое время, Цзюнь не сдерживает слёзы облегчения. Эти строки греют ему душу, эти строки доказывают, что всё не зря, что не только он один тянется навстречу. Эти строки доказывают, что ещё чуть-чуть — и всё можно будет вернуть на круги своя. Цзюнь-Цзюнь, я действительно очень счастлив, если то объяснение, что ты написал мне в предыдущем письме, правдиво. Тогда я не буду скрывать. Я тоже скучаю. Очень-очень сильно. Сам понимаешь, по чему. Я не хотел тебе в этом признаваться, ведь всё же обещал быть тебе другом и не быть помехой на том пути, что ты избрал. И я всё ещё готов держать это обещание. Но раз ты рассказал мне, что у тебя на душе, то и я решил ничего не утаивать. Наверное, тебе очень непросто, Цзюнь-Цзюнь. Но поверь, что непросто и мне. А по поводу консерватории… Что же, я отвечу, Цзюнь-Цзюнь. Мне очень приятно, что ты волнуешься по этому поводу. Зимой у меня был довольно долгий перерыв в игре, из-за чего я, конечно, подрастерял навык и мастерство. Старался наверстать позже. Кажется, всё получилось. По крайней мере, я хочу на это надеяться. Я уже поучаствовал в прослушивании. И теперь жду результатов. Школьные экзамены тоже уже позади, Цзюнь-Цзюнь. А тебе удачи на летней сессии! С самыми тёплыми пожеланиями, Чжэхань. Прочитав это письмо, Цзюнь почувствовал, как его начинают мучить угрызения совести. Всё же, как он и думал, из-за того потрясения, что Чжэханю пришлось пережить, он не только заболел, но ещё и оставил фортепиано. Однако, Чжэхань смог вернуться к творчеству, чем Цзюнь очень гордился. Чжэхань был выдержанным. В каком-то смысле, наверное, он даже был выдержаннее Цзюня: и Цзюню пора было бы привыкнуть к этой мысли. Да, Чжэхань, очевидно, решил поступать не в ту консерваторию, в которую планировал, но что ещё Цзюню следовало ожидать? Сейчас, когда Чжэхань думает, что Цзюнь пытается забыть нежные чувства между ними. Что ещё следовало ожидать, когда выстроенные ими столь резво в течение всего каких-то нескольких недель в лагере понимание и безусловная вера друг другу дали первую трещину? Но Цзюнь очень и очень рад за Чжэханя: даже если тот будет музицировать не в Чэнду. У Цзюня всё равно остались воспоминания того, как они посещали консерваторию именно здесь. А ещё, в своём ответном письме Цзюнь хочет решиться на отчаянный, но столь необходимый для них обоих шаг. Узнав, что Чжэхань тоже «скучает», Цзюнь понимает, что дверь в сердце любимого после всего произошедшего всё же не захлопнута намертво, а приоткрыта — лишь дёрни за ручку, и она откроется. А потому Цзюнь решает написать о насущном. А-Хань! Я желаю тебе удачи в поступлении и в дальнейшем продвижении на музыкальном поприще! Я действительно успокоился, узнав, что ты не забросил это дело. Ведь твоя музыка, она так прекрасна! Во многом именно твоя музыка когда-то привела нас друг к другу. Она важна мне, очень важна. И мне важен ты, А-Хань. Я долго не решался написать тебе об этом, ведь понимал, что обидел тебя. Но, знаешь, я… Действительно хочу, чтобы всё было, как раньше. А ты, А-Хань… Ты хочешь? Возможно, мы сможем вернуть то, что имели. Теперь вместе. Я уже понял и научился на своих же ошибках. На самом деле, инициатива «лечения» была не моя, а моей матери. И я думал, что смогу разобраться со всем в одиночку, а тебя оставить в сладком неведении. Я пытался сделать, как лучше для тебя, но, кажется, только всё сломал. Ведь я очень волновался, что и тебя тоже может коснуться это непринятие. Мне стоило сразу тебе рассказать. Попросить тебя спокойно, чтобы ты не приезжал, пока я не встану на ноги. Ты бы понял всё и послушался. Ведь ты взрослый, понимающий, самостоятельный… Ты не стал бы совершать необдуманных и импульсивных поступков. Я это всё знаю, но… Моё желание отгородить тебя от плохого и уберечь тебя от боли всё равно сильнее, А-Хань. И я не могу с этим ничего поделать. Мы бы всё это время вели переписку, и не было бы этой зудящей длительной тишины, что царила меж нами почти три месяца. И ты бы знал, что со мной происходит. Эта переписка не позволила бы мне… Впустить в свою голову этого непрошеного «доктора». Ты бы, как и в лагере летом, сумел бы остановить во мне поток искажённых мыслей, что этот «врач» так упорно пытался в меня влить, да вот только всё безуспешно. Но в принципе уже неважно, как так получилось, что я попал на эти сессии. Ведь в том, что случилось с нами после, целиком и полностью виноват только я. И теперь я хочу всё исправить. Ты разрешишь мне, А-Хань? У тебя, конечно, есть полное право мне не верить. Но в таком случае… Я постараюсь сделать всё, чтобы ты поверил мне вновь. С ожиданием не менее честного ответа, Цзюнь. На следующий же день Цзюнь идёт на почту, чтобы отправить это письмо. В него он, кажется, вложил всё своё сердце. И он хотел верить, что слова, написанные им, найдут отклик в сердце Чжэханя. Но каково было удивление Цзюня, когда на почте он узнал, что Чжэхань его опередил и первым отправил письмо: глупое чувство радости тут же сменилось ощущением беспокойства и плохим предчувствием. Чжэхань отправил два письма подряд, не дождавшись ответа от Цзюня, и это было странно. Они никогда не поступали так, даже в те времена, когда их переписка была в самом расцвете. Да, Цзюнь заваливал Чжэханя письмами без ответа в период молчания из Цзянси, но больше такого не было. Противные мурашки пробегают у Цзюня по спине, а пальцы дрожат. Страшно, почему же так страшно? Цзюнь и сам не знал. Но, переборов растерянность, начал читать. Цзюнь-Цзюнь, в этом послании я сразу перейду к делу: буквально вчера мне пришёл ответ из консерватории. И так вот, он отрицательный. До сих пор в это не верю, но это факт: у меня ничего не получилось. Я провалился. И, кажется, только зря тогда летом поверил в себя. Наверное, я — действительно бездарность. И когда-то давно, ещё в детстве, не зря мне не хотели давать дорогу в музыкальное будущее. Но я противился судьбе. За что и поплатился. Я не знаю, что теперь делать, Цзюнь-Цзюнь. Сроки подачи документов в университеты закончились, да и экзамены у меня… В общем, всё очень сложно, и сил на переписку у меня сейчас нет. Я буду исчезать, потому что дел невпроворот. Да и вообще… Признаться, сейчас я не хочу никого видеть и не хочу ни с кем общаться. Не волнуйся, я не заброшу фортепиано. Буду иногда играть, ведь мне это нравится. Просто у меня, видимо, другой путь. И пора было бы это уже понять. А ту композицию… Я её, кстати, так и не назвал, ведь хотел, чтобы это сделал ты. Но раз теперь это уже не имеет значения, поделюсь с тобой своими мыслями о названии. Летом луна всегда светит ярко, и так было во время нашего отдыха в «Журавле». Какие красивые были ночи! Воды тоже везде рядом — тут и речка, и заводь… А в ту ночь… В ту самую главную ночь под ивой луна сияла особенно прекрасно. Почему-то я сразу подумал: что-то связанное с водой и небесным светилом было бы отличным вариантом для названия. А теперь понимаю: «цветы в зеркале, луна в воде» — вот единственное подходящее название для этой безвкусицы. Даже не хочу тебе слать второй экземпляр нот. Я ведь понимаю, почему ты его попросил. Наверняка потерял или отдал тому, кто тебя лечит. Но, быть может, это и к лучшему. То, что ты не услышал. Она того не стоит. Надеюсь, ты справился с сессией и теперь наслаждаешься заслуженным отдыхом. Береги себя, Чжэхань. Цзюнь бегает по строчкам второй, а потом третий раз, и всё не может поверить. Кулаки сами собой сжимаются, а к глазам подступают слёзы. Как… Как такое могло случиться? Чжэхань совершенно точно талантливый! Да, пусть у Цзюня мало знаний о музыке, и вообще, для Цзюня Чжэхань всегда будет самым лучшим и самым гениальным, но ведь… Была любовь и других зрителей, в чём они убедились во время концерта в лагере! Была и высокая оценка профессионала, в чём они убедились во время праздника в Чэнду, когда к ним подошёл тот японец. Отчего же… Это снова Цзюнь виноват, и Чжэхань провалился из-за долгого отсутствия практики? Тогда, когда эмоциональное перенапряжение не настраивало на творчество? Или же Чжэхань провалился из-за того, что снова столкнулся с несправедливостью? Ведь она существовала на всех уровнях образования… Цзюнь тяжело вздыхает и убирает своё письмо в карман штанов: кажется, его время пока не наступило. Сейчас, когда Чжэханю нужно разбираться с самим собой, ему точно не время разбираться с проблемами между ним и Цзюнем. Сейчас точно не стоило слать Чжэханю такие откровенные послания. Ведь он сказал, что у него нет желания переписываться. А в таком случае на это послание он может ответить не так, как нужно. Не так, как по-настоящему хочет его сердце, сейчас заволоченное тучами. Ведь Чжэхань навряд ли сможет снова поверить Цзюню. По крайней мере, пока он снова не поверит… В себя.
