Среди цветов и под Красным Солнцем

***

      Новых писем от Чжэханя, как и ожидалось, не было очень долго. Да, Цзюнь был предупреждён об этом. Но тревога всё равно выдавливала его всего до последней капли и не позволяла наслаждаться летними каникулами. У Цзюня всё внутри сжималось из-за их с Чжэханем сложного периода в отношениях, ознаменованного неизбежным отдалением друг от друга. А боль из-за неудачи возлюбленного полностью перекрывала собой хоть какую-то радость от закрытой на «отлично» в очередной раз сессии. Ведь Цзюнь считал, что Чжэхань был достоин блистательного успеха и самых изящных музыкальных побед.       Несмотря на жару, за окном беспрерывно хлестал дождь, и Цзюнь почти всё время проводил дома, не считая, конечно, бессмысленных походов на почту в поиске писем из Цзянси.       Иногда к ним домой приходил господин Сюэ, и Цзюнь всё так же нехотя терпел общество мужчины, а сам поражался тому, что тот вьётся рядом даже в такую непогоду: очевидно, нервничает, замечает нарастающее недовольство госпожи Гун и боится потерять своё «рабочее» место. С родителями Цзюнь тоже общался, но всё равно чаще оставался в своей комнате. Читал книги, спал, слушал музыку на магнитофоне, перечитывал собранные им за всё время переписки с Чжэханем письма и впадал в воспоминания.       Такая заунывная, тоскливая погода настраивала на примерно такие же размышления.       Цзюнь думал о том, насколько климат Цзянси разнится с климатом Сычуани: пока он был летом в «Журавле», уже успел отвыкнуть от выпадающих так безжалостно осадков. В Цзянси в то время было сухо, а потому они часто ходили в лес, на речку, плавали на лодке. Цзюнь бы хотел убедиться, что Чжэхань достаточно осторожен с активным солнечным светом, что он скрывается в тени и пьёт много воды. Ведь солнечный удар после и без того чреватой на осложнения болезни был бы Чжэханю совсем ни к чему. А ещё Цзюнь невольно думал… А вернётся ли он теперь в Цзянси хоть когда-нибудь? Даже не так… Вернётся ли он туда именно к Чжэханю? Приехать-то Цзюнь может, да вот только он не знает, когда Чжэхань действительно будет ждать, предвкушать их воссоединение и встречать Цзюня со всей полнотой сердечности.       Письмо из Цзянси пришло к Цзюню только ближе к началу нового учебного года, видимо, когда Чжэхань смог наконец разобраться с организацией своего дальнейшего обучения:       Цзюнь-Цзюнь!       Надеюсь, ты провёл это лето весело и счастливо! Хочу верить, что ты не заболел и не забывал про зонтик! По телевизору часто говорили о водопадах, что точно столбами падают с неба у вас в провинции!       Начало послания сразу же растопило Цзюня сквозящей в нём заботой. То были всего лишь слова, но Цзюнь чувствовал, что они, точно зонтик, о котором писал Чжэхань, были способны защитить и уберечь. Эта мысль кажется Цзюню до невероятности сладкой: не только он сам переживал, что Чжэхань может перегреться на слишком палящем солнце Цзянси, но и Чжэхань переживал, что Цзюнь может попасть под дождь в Сычуани.       Моё лето в этот раз прошло в заботах. И ты знаешь, с чем они были связаны, Цзюнь-Цзюнь. Было сложно решить, что же делать дальше… Не буду тебе врать: было пролито много слёз, было потрачено много нервов. Со стороны родителей в том числе. Они, конечно, ругались. Особенно ругался отец: ведь он, в отличие от матери, никогда не одобрял моё музыкальное будущее и считал, что музыка не может быть делом жизни. Он думает, что музыкой на хлеб не заработаешь. Тем не менее, мама с папой, наверное, больше сочувствовали. Они мне очень помогли и сказали, что не позволят сидеть без дела целый год. Пообещали что-нибудь придумать.       И теперь всё хорошо: я поступил в колледж. На какую-то рабочую специальность, толком я даже не пойму, что буду делать. Изготавливать детали для каких-то приборов, вот. Отец сказал, что это — куда более подходящая для мужчины профессия. Этот колледж находится в центре Синьюя, добираться до туда довольно легко. И поступить туда тоже было несложно, ведь у меня вполне себе приличный аттестат. Может, не дотягивающий до университетского уровня, но более чем подходящий для училища.       У нас недавно была приветственная встреча. Мне было немного неловко от того, что, в основном, все ребята здесь помладше меня на пару лет, но, думаю, это пройдёт. Надеюсь, наша группа будет дружной! А ещё, я здесь уже прошёл собеседование в комсомол. Оно было не таким трудным, как я предполагал, Цзюнь-Цзюнь! Спасибо тебе за помощь. Те книги, что ты посоветовал мне когда-то, оказались спасением!       Пока нормальная учёба не началась, и я мало представляю, что из этого выйдет, но я хочу попробовать, Цзюнь-Цзюнь! Хочу освоить всё, усердно учиться, стараться, ведь, наверное… С этим мне ещё идти по жизни. Хоть и страшно мне, если честно, и как-то… Странно, не знаю.       Но, как бы то ни было, новости о поступлении хоть немного взбодрили меня.       Как ты, Цзюнь-Цзюнь? Что у тебя нового? Очень хочу услышать от тебя радостные вести!       С пожеланиями учебных успехов,       Чжэхань.       Цзюнь непроизвольно нахмурился, прочитав это письмо. Он в своих мечтах мог представить Чжэханя любым, но уж точно не стоящим у станка. Чтобы такая яркая, воодушевлённая, творящая личность, как Чжэхань, занималась работой по сборке механизмов? Отчего-то Цзюню казалось, что это — меньшее, к чему Чжэхань был приспособлен. Во-первых, потому что, как Цзюнь когда-то узнал из их переписки, Чжэхань мало разбирался в технике. Во-вторых, потому, что он не мог долго усидеть на месте и делать одно и то же. А в-третьих… У Чжэханя были слишком красивые, слишком утончённые, слишком музыкальные руки. Они были предназначены для игры на фортепиано и для поцелуев, полных обожания, но точно не для грубой работы. Цзюнь не мог представить эти руки, его любимые нежные руки, шершавыми, в синяках и мозолях.       Тем не менее, Цзюнь в своём ответном письме постарался поддержать Чжэханя и не высказывать никаких своих сомнений по поводу правильности того решения, что приняли Чжэхань и его родители.       Да, колледж был менее престижным, чем вуз, но, возможно, Чжэхань бы смог поступить в университет по окончании этого своего учебного заведения. Быть может, за это время Чжэхань ещё повзрослеет и что-то уяснит для себя. И, к тому же, именно поступление в колледж, Цзюнь чувствовал, зажгло в Чжэхане маленький, пока ещё еле заметный огонёк веры и силы. Именно это событие придало Чжэханю хоть какой-то стимул учиться и жить дальше, помогло встать с колен. И Цзюнь не мог этот огонёк потушить и затоптать, ни в коем случае. Его задача была сделать так, чтобы Чжэхань снова поверил в себя, в свои способности. Чтобы Чжэхань не считал себя ничтожеством. Чтобы Чжэхань снова полюбил себя таким, какой он есть: даже с проигрышами и несовершенствами.       То письмо, которое Цзюнь изначально хотел отправить Чжэханю, так и лежало в выдвижном ящике стола. Послать его Цзюнь теперь не мог, ведь там он, помимо всего прочего, писал Чжэханю про поступление в консерваторию.       Сначала Цзюнь планировал переписать это письмо для будущей отправки, но потом ещё раз всё обдумал и решил, что не хочет пока спешить и давить на Чжэханя. Он не хочет, лишь только получив от возлюбленного пока ещё неуверенные шажочки взаимности, сделать что-то, что могло бы вновь разрушить всё. Сейчас надо было помочь Чжэханю выйти из депрессивного состояния и подождать, пока он освоится в колледже. Сейчас надо было дать Чжэханю почувствовать себя нужным, важным и преуспевающим. А не неудачником, что оказался позади всех.       А-Хань!       Я очень рад, что ситуация с твоим поступлением всё-таки разрешилась! И разрешилась вполне себе удачно. Я тоже очень надеюсь, что однокурсники у тебя подберутся хорошие, что преподаватели будут проводить интересные занятия, и ты освоишь программу успешно. Колледж может быть хорошим стартом для будущего поступления в вуз, так что, ты — большой молодец!       Понимаю твой страх перед неизвестным. Но и восхищаюсь тем, что ты готов попробовать себя в новом деле. Пусть удача тебе сопутствует, ну и… Всё же, не забывай беречь руки, ладно? Хотя бы для меня, хотя бы ради меня, А-Хань.       У меня за это время особо ничего нового не случилось. Большую часть каникул я просидел дома из-за дождей, но зато хорошо отдохнул перед учёбой. Так что, можешь не переживать, я не болел и не простужался. Кстати, так как мы уже учимся на третьем курсе, в этом году мы должны будем проходить практику. Очень волнительно, пока со своей профессией я знакомился только в теории. А как оно в реальности представляю мало. Так что, А-Хань, не только ты ещё многого не знаешь о своей учёбе — возможно, и меня ещё ждут сюрпризы.       Я должен буду поехать в Пекин. Прямо в здание Министерства, представляешь! Конечно, навряд ли буду сидеть за одним столом с У Сюэцянем: вероятнее всего, меня ждёт много бумажной волокиты и мало серьёзных дел. Теперь думаю, какой департамент мне следует выбрать. Поскольку сессию я сдал хорошо, мне предоставили право выбора. Вот хочу понять, что же мне интереснее, Европа или Азия… Искренне надеюсь, что и на деле моя специальность мне понравится.       С пожеланиями продуктивной и приятной учёбы,       Цзюнь.       Цзюнь долго думал, стоит ли рассказывать Чжэханю о будущей работе в Министерстве. Чтобы не прозвучать так, будто бы Цзюнь хвалится и кичится своими достижениями, в тот момент, когда Чжэханю пришлось отпустить свои мечты. Но, всё же, Цзюнь решил об этом написать. Он точно знал, что Чжэхань за него от души порадуется. А ещё, Цзюнь постарался выставить всё так, чтобы Чжэхань не чувствовал себя одиноким в боязни нового жизненного этапа. Хотел показать Чжэханю, что он сам тоже ещё многого не знает, тоже во многом сомневается, и это совершенно нормально. И, в принципе, это было правдой: Цзюнь ни разу не касался дипломатии настолько серьёзно и близко. Изучил теорию от корки до корки, ну и с однокурсниками упражнялся, имитируя переговоры во время пар.       А теперь всё было подлинным, неигрушечным, и это не могло не вызывать самые разные эмоции: от радости до испуга. С одной стороны, вот, кажется, триумф уже совсем близко-близко. А с другой стороны… Понравится ли Цзюню по-настоящему быть дипломатом? Цзюнь, хоть и многое знал о дипломатии, не мог сказать, что отличается крепкой эмоциональной выдержкой. А для его профессии стресс будет постоянным спутником. Сможет ли он всё это вынести на себе и не сломаться?       И выбор департамента тоже казался довольно серьёзной проблемой: раньше Цзюнь был уверен, что хочет связать свою службу с Европой, но теперь, с появлением Чжэханя, не мог сказать точно. Ведь Цзюнь понимал, что, если расстояние, разделявшее Цзянси и Сычуань, уже предоставляло им столько неудобств, то… То с отъездом в Европу им с Чжэханем останется только позабыть друг друга. Даже письма, и те будут идти слишком долго.       Чжэхань же в своём ответе убеждал не упускать шанс и выбрать Европу.       Ведь это — совершенно другая реальность, Цзюнь-Цзюнь! Представляешь, всё совсем по-другому! Ты этого достоин! Возможно, там твоя жизнь будет более полной, насыщенной… Мне кажется, тебе там понравится!       Чжэхань уговаривал Цзюня на разный лад, будто бы не понимал последствий потенциальной отправки Цзюня в Европу для их и без того переменчивых отношений. Либо же понимал и осознанно хотел, чтобы Цзюнь… Уехал подальше.       Однако, Цзюнь не хотел думать в таком ключе: это было слишком больно и точно напоминало ему, что, возможно, как бы он ни старался, ничего как прежде уже не будет.       Следуя порыву души, Цзюнь всё-таки выбрал азиатский департамент. Это была отличная возможность для начала карьеры, когда Цзюнь ещё сам не был уверен в том, что из него выйдет отличный дипломат. Азия, как-никак, была ближе Европы — и не только в плане расстояний, но и в плане менталитета. Однако, в письмах об этом своём решении Цзюнь предпочёл пока умолчать: не хотел показывать, что советов Чжэханя он всё-таки не послушался.       Вскоре наступил праздник Середины Осени, и Цзюнь невольно вспомнил, как они с Чжэханем тогда, пусть и не в сам этот праздник, а на День КНР, ели лунные пряники. А ещё любовались луной под вечер и признавались друг другу в чувствах. Сколько в тот вечер было доверия в глазах Чжэханя, и доверие это Цзюнь чувствовал каждой своей клеточкой: через слова возлюбленного, через его прикосновения, через его поцелуи, через его отдачу.       Из-за этих воспоминаний слёзы сами собой наворачивались на глаза. Знал бы Цзюнь, как всё круто повернётся и резко изменится на следующий же день. Это были приятные воспоминания, но одними ими жив не будешь. Тяжело было осознавать, что с того времени прошёл уже почти целый год, но счастливее, чем тогда… Цзюнь себя больше не чувствовал.       Цзюнь также припомнил, как они встретили добрую старушку на рынке. Она тогда осталась без семейного праздника, а её семья неизбежно теряла друг друга…       — Мам, а давай испечём лунные пряники? Вместе, — почему-то, именно это предложение сорвалось у Цзюня с языка.       — Цзюнь-Цзюнь, но на это же время нужно, твоя учёба… — попробовала возразить всё ещё удивлённая госпожа Гун.       — Успеется, — Цзюнь тепло улыбнулся матери и махнул рукой, — мы давно не делали ничего вместе. И давно не праздновали Чжунцюцзе.       И тогда Цзюнь понял, как мало нужно порою родителям для счастья: хотя бы немного внимания от своих детей. Они вместе с госпожой Гун уплетали пряники, и впервые за столько времени после рокового события, как Цзюню показалось, лёд между ними тронулся.       Тем не менее, Цзюнь видел, что для разговоров о Чжэхане и об отмене ненавистных сессий она была не готова, и чтобы не породить новую вспышку ярости, лучше было смолчать. Цзюнь и так сделал первый шаг навстречу. А прийти к пониманию госпожа Гун когда-нибудь должна была сама.       На День КНР Цзюню не дали никакого выбора и взяли с собой в традиционную поездку к родственникам, что ещё раз доказало его правоту: кажется, тяжёлые воспоминания об обнаруженном и раскрытом раньше времени, вместе с удивлением, шоком и неприятием ещё тревожили сердце матери и были слишком живыми.       За всеми делами Цзюнь немного выпал из переписки с Чжэханем. Но по последним письмам возлюбленного он понял, что тот потихоньку выплывает из своего отчаяния, а потому Цзюнь был спокоен. Однако, всё его спокойствие вмиг разрушилось, когда, вернувшись из поездки, он пошёл на почту и прочёл новое послание от Чжэханя. То послание, в котором, как Цзюнь и думал, оправдались самые страшные опасения:       Цзюнь-Цзюнь! Прости, что гружу тебя негативными эмоциями, тем более, в праздничные дни. Наверняка, ты очень устал и ждал этих выходных, чтобы отдохнуть, но мне просто не с кем больше этим поделиться.       Я понимаю, что всей душой ненавижу эту учёбу и просто не знаю, что мне делать.       Нелюбимое дело вытягивает из меня не только все силы и время, но и хоть какое-то желание жить. Я осознаю, что не могу даже намекнуть об этом родителям, ведь они очень старались, чтобы я получил это место. Отец вообще ходит довольный, хвалит меня так много, как никогда раньше, ведь я, наконец, «занялся серьёзным делом». А мне… Мне тошно, Цзюнь-Цзюнь.       В одиночестве, я держу всё в себе и плачу каждую ночь, потому что это просто невозможно вынести.       В начале всё было более-менее терпимо, но… Так как это — колледж, и нас учат рабочей профессии, совсем скоро мы стали посещать завод, с которым сотрудничаем, для практики. И вот тут начался самый настоящий ад.       Эти громкие звуки металла, постоянные крики мастера, что режут по ушам, и каждый день… Небеса, это повторяется день ото дня, день ото дня!       А однажды… Однажды я был неосторожен и при работе с тисками поранил пальцы, хоть ты и просил меня быть аккуратнее. Я помню об этом, Цзюнь-Цзюнь. Сначала я думал, что меня это уже не заденет, ведь моя игра — пустышка, но… Почему-то мне стало очень страшно, и я отставил прибор, не в силах восстановить дыхание. Оглянулся: никто вокруг даже не обратил на меня внимания, потому что здесь это — вполне обычное дело. А мне больно, очень больно, и не только физически. Мне кажется, что и душа у меня болит, Цзюнь-Цзюнь. Точно внутри всё разрывается. Так ужасно я себя чувствую.       Недавно мне даже приснилось, что меня отчислили из колледжа. И я выходил из здания невероятно счастливым, ведь учёба здесь стала для меня мукой. Теперь я был свободен. В том сне хотелось петь и танцевать, да вот только… Потом тот сон обернулся в кошмар. Когда вокруг меня стали сгущаться взгляды: осуждающие, расстроенные, посмеивающиеся.       В общем, я продолжаю делать то, что делаю. Получаю сносные оценки, учусь, просто потому что иного выхода я не вижу.       А ещё, чёрт его дери, я всё ещё хочу играть, Цзюнь-Цзюнь. Очень хочу играть. Не могу выбросить музыку из головы, хоть и мысли меня эти просто-напросто разрушают. Играю иногда дома, как и говорил тебе, когда нахожу свободную минутку. Играю и не пойму, что чувствую: снова же, думал, ничего уже не буду ощущать, когда обрету новое занятие. А нет, всё ещё ощущаю. Освобождение и безмерную радость, но и злость какую-то, даже бешенство. Стучу по клавишам, как по орудиям, на которых я работаю: жестоко, свирепо. Чем дальше, тем более неотёсанными становятся мои движения. А фортепиано? Разве достойно оно такого к себе отношения? Достойно такого музыканта, скажи мне?       И даже это — в никуда. Всё в никуда, Цзюнь-Цзюнь. Играю в никуда, смотрю в никуда, живу в никуда…       Мне кажется, я схожу с ума. Не знаю, сколько ещё продержусь в таком состоянии. Мне некому рассказать, не у кого просить совета. Только тебе я поведал об этом, хоть и понимаю, что ты здесь бессилен и ничем не сможешь мне помочь. Всё бессмысленно. И это послание, и вся моя жизнь, она, кажется… Тоже совсем потеряла смысл.       С глубокими извинениями за неприятное письмо,       Чжэхань.       Цзюню хотелось плакать от того количества усталости и безысходности, которым была пропитана здесь каждая строчка. Он знал, он предчувствовал, что Чжэханю будет тяжело на новом месте. И Цзюнь был, признаться, почти полностью уверен в том, что Чжэхань не сумеет полюбить свою новую профессию так, как любил музыку. Но всё равно Цзюнь считал, что, возможно, у Чжэханя получится притереться и хоть как-то принять новую реальность. Но чтобы всё было настолько плохо… Цзюнь и представить не мог.       Чжэхань ежесекундно, там, вне зоны досягаемости Цзюня, разрушался, затухал, умирал. А ещё, Чжэхань в этом письме звучал холоднее, чем обычно: словно рассказал всё это Цзюню, открыв самые скрытые глубины своей души, не потому, что сам хотел, а потому, что это было единственным вариантом, чтобы окончательно не свихнуться. В этом письме Чжэхань, по всем правилам вежливости, постоянно извинялся за то, что принёс Цзюню совсем не благие вести и заставил переживать. Так, словно они не были достаточно близки, чтобы… Делиться друг с другом всем и быть вместе и в горе, и в радости.       От этого понимания Цзюню было до мерзости паршиво. Ведь только стоило им начать восстанавливать то, что было, и идти на сближение, как на Чжэханя вновь и вновь обрушивались несчастья. Если бы Цзюнь мог, он бы забрал все эти препятствия на себя, стал бы, вместо Чжэханя, целью для чёрной полосы. Лишь бы отгородить Чжэханя от любого, даже самого малого, огорчения.       Тем не менее, в чём-то Чжэхань был прав. А именно в том, что Цзюнь навряд ли смог бы сделать что-то реальное и осязаемое, чтобы помочь возлюбленному в этой беде. Цзюнь не мог сказать Чжэханю бросить учёбу. Цзюнь не мог вернуть Чжэханю музыку и не мог музыке вернуть его. Цзюнь мог только как-то утешить словами, чтобы Чжэхань продержался до конца обучения. Но ещё больше Цзюнь хотел, чтобы Чжэхань увидел хоть какой-то проблеск света в своём будущем, а не только переступал через себя, перегорая вновь и вновь. Но где отыскать этот свет, когда в жизни Чжэханя последнее время была лишь беспросветная темнота, Цзюнь не знал.       Он долго думал над ответным письмом, и всё написанное казалось напрасным, неподходящим и невразумительным. Цзюнь исписал уже множество листов бумаги, только чтобы разорвать их и выкинуть обрывки. Но решение пришло Цзюню в один день, когда на учёбе к ним обратилась староста, сказав, что в этом году, чтобы сплотить коллектив перед будущей практикой, они поставят новогоднюю сценку. Такую, традиционную, рассказывающую какую-нибудь забавную историю из быта горожан. И репетировать они будут начинать уже сейчас, чтобы не упасть в грязь лицом перед преподавателями.       Цзюнь невпопад ответил, что, наверное, оденется в чиновника или в монаха, а сам вдруг подумал: наверняка у Чжэханя тоже в колледже или на заводе есть какой-нибудь местный творческий самодеятельный коллектив. И пусть это было далеко от того, о чём Чжэхань мечтал, так он хотя бы мог поучаствовать в концертах, получить признание от публики, не зацикливаться на одной лишь ненавистной ему сборке деталей.       Цзюнь чуть было не подпрыгнул на месте: эта идея казалась ему действительно хорошей! Да, это не было полным и исчерпывающим решением проблемы, но это было уже хоть какой-то стратегией к действию. Ведь Чжэхань писал Цзюню, что играет, даже считая себя бесталанной серостью.       Чжэхань думает, что уже разучился обращаться с фортепиано так, как надо. Хотя, Цзюнь был уверен, что это было не так. Цзюнь был уверен, что музыка Чжэханя всё такая же неземная, недостижимая, непревзойдённая. Просто восприятие возлюбленного, омрачённое неудачами и потерями, заставляет его видеть то, чего нет. Заставляет его бояться и ненавидеть себя. Так пусть Чжэхань попробует сыграть не в одиночестве, а на публике. Пусть почувствует любовь и отклик, что его музыка в состоянии пробудить в каждом, даже самом бесчувственном и чёрством человеке.       Цзюнь решил не медлить и сразу после пар приступил к написанию своего письма:       А-Хань!       Мне очень жаль слышать, что твоя учёба в колледже довела тебя до таких ужасных мыслей. Мне очень жаль, что ты не смог найти себя в этом, но, поверь мне, тебе есть, для чего жить.       Возможно, я лезу не в своё дело. Но я вижу, А-Хань, как ты любишь фортепиано, как волнуешься за его состояние. Волнуешься за свои навыки, за свои руки. Тебе не может быть всё равно. Ведь всё это ещё с тобой, всё это ещё в тебе. Ты пытаешься это гнать, а потому и страдаешь.       Не чувствуй себя виноватым перед самим собой. Ты имеешь право и дальше любить инструмент, несмотря на то, что родители сделали очень многое для того, чтобы ты учился в колледже. И теперь тебе надо бы, по идее, всего себя вложить в это. Нет, А-Хань, не надо. Ты никому ничего не должен. Ты имеешь право на свою настоящую мечту, даже если в консерваторию поступить не получилось. Я бы подчеркнул: пока не получилось, А-Хань. Ты знаешь, иногда люди идут к своей цели не один год. И тебе точно не нужно ставить на себе крест, А-Хань. Никакая ты не бездарность, а самый настоящий талант. И если не веришь мне, то послушай других.       Вот что я скажу, А-Хань. Я долго думал над этим письмом, долго думал, что бы предложить тебе сделать. И теперь понимаю: попробуй отвлечься от нелюбимого дела на то дело, которое тебе действительно приносит удовольствие. Пусть колледж, завод, детали, всё это станет проходным и неважным. Всё это недостойно твоих слёз. Да и вообще, ничего в этом мире твоих слёз не достойно, А-Хань!       Попробуй поставить во главу угла то, чего ты действительно хочешь. То, что снова сделает твою жизнь осмысленной. Послушай самого себя, свой внутренний голос и реши для себя сам, что это будет.       Если позволишь рассказать, недавно у нас в университете объявили, что мы будем ставить новогоднее представление. У нас образовалась целая группа артистов-любителей. Представляешь, я буду рядиться в монашескую рясу! Это выглядит очень забавно, и, если получится, я обязательно пришлю тебе фото!       Необычно почувствовать постановку спектакля с другой стороны: я уже привык быть режиссёром, как тогда, в «Журавле». И вообще, все эти репетиции, вся эта суматоха напоминают мне наши с тобой былые лагерные заботы. Но, в то же время, что-то отличается. Думаю, то, что было в лагере, — неповторимо, А-Хань.       Ведь здесь, в университетской постановке, в этом коллективе, мне… Многого не хватает, по правде говоря.       Но да ладно говорить обо мне. К чему я это всё пишу, А-Хань… Быть может, у тебя тоже есть возможность вступить в какой-нибудь творческий коллектив там, у себя? Ты бы снова мог играть, выступать, дарить праздник своей музыкой, и сам чувствовать тот же праздник внутри себя. Возможно, у вас тоже проводится что-то на Новый год? Надеюсь только, что не традиционные для Цзянси кулачные бои. Это уж точно не подходит твоим рукам, А-Хань!       Если, конечно, это то, чего ты по-настоящему хочешь. Я ни в коем случае не настаиваю. Я просто пишу о том, к чему, как мне кажется, ты тянешься.       Но моё единственное желание — чтобы ты был счастлив и поступал в соответствии со своими стремлениями.       С пожеланиями самого мягкого тепла и самого яркого света,       Цзюнь.       Да, возможно, в своём письме Цзюнь звучал слишком решительно, писал откровенно, как на духу. Наоборот, в отличие от Чжэханя, старался сократить дистанцию вежливости, выбрав честность, прямоту и открытость. Цзюнь не жалел, что высказал Чжэханю свои настоящие мысли по этому поводу. Ведь только они, а не какие-то пустые фразы, как Цзюнь думал, могли бы оказаться Чжэханю полезными и направить в нужную сторону. А ещё, Цзюнь хотел надеяться, что это его письмо заставит Чжэханя пересмотреть своё отношение к самому себе, к своему творчеству и к своему предназначению.       Ответ Цзюнь получает довольно быстро. Он непривычно короткий, но зато делает Цзюню так приятно и хорошо, что он не сдерживает улыбку:       Цзюнь-Цзюнь, спасибо за твоё письмо и за твою поддержку. Оно, это письмо, было… Очень кстати, ведь то был момент, когда я совсем опустил руки. Это были очень нужные слова, Цзюнь-Цзюнь. Теперь я, кажется, знаю, что буду делать. Наверное, я постараюсь отыскать что-то похожее на то, о чём ты писал.       С благодарностью за бесценные советы,       Чжэхань.       Да, в этом письме особо не было деталей, но, раз Чжэхань не стал рассказывать подробнее, значит, так оно было нужно. Цзюнь выдохнул уже от того, что теперь Чжэхань ступит на тот путь, который он хочет, и перестанет чувствовать себя так никчёмно.       Однако, после этого письма Чжэхань снова пропал. Не сказав причины, не предоставив никаких объяснений. Просто пропал. И к Цзюню снова вернулось то противное чувство от сотни безответных посланий, которое он уже ощущал, когда Чжэхань, узнав про «лечение», молчал почти три месяца.       От Чжэханя не приходит даже поздравления на Новый год, и Цзюнь уже совсем не знает, что и думать: столь долгожданное выступление с одногруппниками проходит для Цзюня, как в тумане.       В своих переживаниях, Цзюнь не замечает, как приходит весна. Апрельская погода согревает, но он не может наслаждаться прекрасным сезоном, одним из лучших в Чэнду, без дождей, но с теплом. Мысли о том, что же случилось с Чжэханем, не дают Цзюню покоя. Почему-то не хотелось верить, что Чжэханю снова пришлось отражать очередной удар судьбы и купаться в ворохе невзгод.       Но ничего другого Цзюню просто не приходило на ум. Знать бы только, что Чжэхань в порядке и ничего с собой не сделал. Ведь Цзюнь по себе помнил, что порой можно дойти до такого состояния, когда начинаешь умышленно вредить себе. От этого не будет лучше никому, и это — не выход из ситуации, да вот только в моменты полной безнадёжности может показаться совсем наоборот.       И Цзюнь столбенеет, когда, всё-таки, на почте звучат заветные слова о том, что ему есть письмо. С этого момента, он, кажется, от волнения перестаёт что-либо слышать и видеть перед собой. Хватает письмо с жадностью, с рвением, точно там — весь его мир, вся его жизнь, вся его кровь, все его мысли, весь он сам…       Краем глаза замечает, что на марке изображена гора, а рядом с ней, кажется, какое-то животное, но разглядеть картинку получше не получается. Восприятие искажено, а пальцы в нервном порыве разрывают бумагу, и марка рвётся вместе с ней.       Наконец, Цзюнь впивается взглядом в текст.