30
2 января 2023 г., 16:01
***
Цзюнь-Цзюнь! Прости, что не писал тебе так долго! Я не мог найти времени для ответа: всё закрутилось слишком быстро, и я не думал, что моя жизнь так резко изменится. Я до сих пор не верю, что так получилось, но я пишу тебе не из провинции Цзянси, и даже не из Китая, представляешь! А совсем из другой страны… Цзюнь даже несколько раз мотнул головой и непонимающе поморгал глазами: из другой страны? Как это? Что это Чжэхань имеет в виду, и как он попал куда-то за границу? Для чего? Почему? Наконец, вернув себе способность более-менее ясно мыслить, Цзюнь обратил внимание на конверт. Там значился японский адрес, и порванная марка тоже была Цзюню известна: довольно классическая для Японии, изображавшая гору Фудзи и оленя. — А-Хань… Один, в другой стране?! Или… Не один? Может, с родителями? Что он там вообще делает?! — Цзюнь не понимал, что ощущает по поводу того, что узнал. Чувствовал только встревоженность и какой-то болезненный трепет в сердце. Да, Цзюнь-Цзюнь, я пишу тебе из Японии. Тут весной и вправду очень красиво: не врут учебники по географии, атласы и путеводители. Сакура укрывает всё своим нежным цветом, и этим просто невозможно налюбоваться! Ты спросишь меня, как я здесь оказался? Самым волшебным образом, Цзюнь-Цзюнь. Признаться, когда я получил от тебя то письмо, где ты предлагал мне вернуться к игре, я очень разозлился. Сейчас сам не знаю, почему. Может, моё состояние так повлияло. Может, моё нестабильное отношение к фортепиано, может… Что-то ещё, не знаю. Но от того письма поначалу мне было не по себе, Цзюнь-Цзюнь. Однако, обдумав твоё предложение более спокойно, я понял, что был неправ. После чего прислушался к тебе и решил дать себе шанс. И, действительно, это вывело меня из мрака и полной безнадёжности. Я уже хотел написать тебе о том, где я выступаю вместе с рабочими на заводе, но во время одного из концертов, в холле… Я встретил одного мужчину. Он показался мне смутно знакомым, но я не придал этому значения. Мало ли, где я мог его видеть. Мы тогда выступали в небольшом концертном зале в Синьюе. Выступления народных коллективов были приурочены к какой-то производственной дате, я уже и не вспомню точно, к какой. В общем, исполнителями там были работники разных заводов. Такие же, как и мы. Номера в основном были связаны с нашим трудом. Я играл что-то далёкое от классики, но всё равно, был очень счастлив. Выходя из зала, почувствовал, как кто-то тянет меня в сторону. Приглядевшись получше, я понял, что это был тот самый мужчина, которого я приметил ещё до выступления. А потом он заговорил, и я узнал знакомый японский акцент. Это был тот мужчина, которого мы встретили тогда с тобой на концерте в Чэнду, Цзюнь-Цзюнь. Он выглядел то ли расстроенным, то ли растерянным. Спрашивал меня, совсем не в духе спокойных и вежливых японцев, какого чёрта я оказался здесь и почему выступаю не с профессионалами. Терять мне было нечего, собственно, как и скрывать, поэтому я пояснил ему всю ситуацию. Он не поверил, что у меня не вышло поступить в консерваторию, и предложил мне… Поехать учиться в Японию. И я согласился, Цзюнь-Цзюнь. Хоть и не знал, как отреагируют родители, где я буду жить, как мне будет там без знания японского. Я ничего не знал, но в тот момент мне всё было неважно, Цзюнь-Цзюнь. В тот момент, когда я понимал, что, наконец, смогу учиться тому, чему я действительно хочу. Мы обменялись контактами, и, как выяснилось, господин Мацумото очень часто бывает в Китае. Он отвечает за культурные связи между странами и в Японии преподаёт в разных учебных заведениях. В Китае он разъезжает по разным провинциям, посещает консерватории, концертные залы. Налаживает контакты и, как я понял… Ищет таланты, готовые творить в Японии. Не знаю, насколько это честно, и уж тем более не знаю, насколько это патриотично, но я сделал свой выбор, Цзюнь-Цзюнь. Я не хочу и дальше увядать за нелюбимым делом. Когда я поведал о своём решении родителям, они были в шоке. Отец, как я и предполагал, очень злился. И, думаю, до сих пор меня не простил за то, что, как он выразился, я подвёл его и снова вернулся к этому пустому и глупому делу. Но, как ты сказал, Цзюнь-Цзюнь, в первую очередь я старался думать о том, чего хочу я сам. А не кто-то ещё. Мать больше переживала из-за того, что мне придётся уехать в такую даль. Волновалась, как я справлюсь в новой обстановке, с новыми людьми. Не хотела отпускать так далеко от дома, но я смог её переубедить. Смог заверить, что мне всё по плечу. Потом я начал собирать все необходимые документы и готовиться к поездке. Это было очень утомительно, Цзюнь-Цзюнь, а потому я не мог и минутки выкрасть, чтобы тебе написать. Я делал всё впопыхах и очень торопился, чтобы успеть к апрелю, к началу учебного года в Японии. Хорошо, что господин Мацумото, или, правильнее сказать, Мацумото-сэнсэй, помог мне справиться со всей бумажной волокитой. Платить за курсы японского родители наотрез отказались, а потому я ещё просиживал часы в библиотеке, пытаясь освоить азы языка с помощью учебников там. По прибытии в Японию понял, что почти всё это было бессмысленно. Но сейчас, занимаясь на специальном адаптационном курсе для иностранцев и общаясь с сокурсниками почти каждый день, я чувствую, что мой уровень языка стал куда лучше. Я общаюсь на японском очень уверенно, Цзюнь-Цзюнь, хоть пока и делаю некоторые ошибки. Если ты помнишь, у меня есть родственники в Японии, пусть и дальние. Они живут в Осаке. И на данный момент я живу с ними и учусь в этом городе. При поступлении были какие-то проблемы с общежитием и жильём, за что Мацумото-сэнсэй очень извинялся. Возможно, в будущем я буду учиться в другом месте. Всё же, стеснять своих родственников, с которыми я, к тому же, совсем не близок, не хотелось бы. Как я и говорил, у Мацумото-сэнсэя есть связи с разными консерваториями и университетами искусств по стране, так что… Но пока я учусь здесь, Цзюнь-Цзюнь, и мне всё очень нравится! Я давно не чувствовал себя таким по-настоящему живым! Сейчас мы изучаем классику. Материала очень много, поэтому, я играю почти целыми днями. Но совсем-совсем, нисколечко не устаю! Всё это случилось по счастливой случайности, ведь встретить там, на каком-то концерте музыкантов-любителей, Мацумото-сэнсэя, казалось бы, совсем невозможно. И во многом это произошло благодаря тебе, Цзюнь-Цзюнь… Если бы ты не дал мне стимул тогда, я бы до сих пор сейчас горбился и вздыхал, собирая очередную деталь. Спасибо тебе! Самое большое спасибо! На этом моменте Цзюнь расплылся в довольной улыбке: у него получилось, он справился, он помог Чжэханю! Читая о том, что Чжэхань счастлив, Цзюнь ощущал себя едва ли не счастливее самого Чжэханя. Казалось, бабочки летали в животе, душа пела, кровь кипела, а в ушах стучало такое искреннее «спасибо», произнесённое любимыми губами… Да, Цзюнь был действительно рад за Чжэханя. Ведь то, что возлюбленный никак не мог попасть в консерваторию, было самой вопиющей нелепостью. Чжэхань был этого достоин: учиться там, где ему хочется, получать радость от каждого дня. Играть, развиваться, звучать лучше и профессиональнее. И самому взрослеть, становиться ещё краше и прекраснее… Цзюнь невольно вспыхнул щеками, когда подумал об этом. Он ведь очень давно не видел Чжэханя вживую. Интересно, почти за два года, прошедших со времён их лучшего лета в «Журавле», изменился ли Чжэхань? Подрос, возмужал? Цзюнь не знал, но был уверен, что Чжэхань, даже если и поменялся как-то внешне, всё равно остался таким же, каким Цзюнь его полюбил и до сих пор любит. Если Чжэхань не смог найти заслуженного признания в Китае, то, конечно, его решение уехать было правильным. Тем не менее, Цзюнь ненавидел себя за маленькую, крохотную, но довольно ощутимую толику обиды, что промелькнула в его душе, наполненной радостью за возлюбленного: в отличие от Цзюня, который постоянно думал об их будущем с Чжэханем отдалении и возможном расставании, Чжэхань, кажется, об этом не думал. Уехал, не сказав Цзюню ничего, и даже в этом письме… Никак не упомянул, будет ли он вообще приезжать в Китай, хотя бы на каникулы. Или теперь Цзюнь вообще может не рассчитывать на личную встречу с Чжэханем? Меня даже отобрали выступать на концерте летом по случаю окончания первого учебного триместра, Цзюнь-Цзюнь! Это — большая честь, а потому я не должен оплошать! Я буду играть в четыре руки с одним своим одногруппником. Его зовут Аканэ. Во многом именно он помог мне освоиться среди японцев. Ведь, всё же, сначала они отнеслись ко мне настороженно. А он повёл себя очень дружелюбно, чему я сначала удивился. Улыбнулся мне, пригласил сесть рядом с ним. А потом выяснилось, что он тоже играет на фортепиано. Мы быстро сошлись, у нас всегда было много тем для разговора. И сейчас Аканэ — мой самый близкий друг здесь. Цзюнь должен был радоваться тому, что Чжэхань нашёл себе круг общения, тем более, в другой стране, но не мог этого сделать в полной мере. Ему было мерзко от своих мыслей, но осознание того, что он теперь — далеко не самый первый, далеко не самый нужный в жизни Чжэханя, било Цзюня точно пощёчиной. А ещё… Цзюнь не хотел себе в этом признаваться, но, кажется, ревность его выходила даже за пределы дружеской. Конечно, Чжэханю было куда интереснее рядом с кем-то, кто тоже увлекается музыкой. А уж тем более с тем, кто играет на фортепиано. Цзюнь был уверен, что со своим новоиспечённым другом, который даже был назван «близким», Чжэхань мог говорить сутками напролёт, вместе играть, случайно соприкасаясь руками… Воображение рисовало эти картинки слишком чётко: те картинки, где Чжэхань играет не для Цзюня, где Чжэхань счастлив не с ним и, что уж скрывать, любит не его. Цзюнь бесконтрольно сжал бумагу в пальцах сильнее и накрепко стиснул зубы. Но достаточно обо мне, Цзюнь-Цзюнь. Расскажи мне, что нового у тебя? Как твоя учёба? Как ты справил Новый год? Я, признаться, со всей этой беготнёй его даже не отпраздновал… Буду стараться писать тебе по возможности, но загруженность по учёбе очень большая. А ещё, письма теперь будут идти дольше. На почте сказали, что письма до Китая идут примерно десять дней. С наилучшими пожеланиями из Страны восходящего солнца, Чжэхань. Цзюнь печально вздохнул, вспомнив, что теперь их с Чжэханем разделяет куда большее расстояние, чем раньше. И теперь Цзюнь едва ли сможет получать больше, чем два письма в месяц. А ещё, у Цзюня летом как раз начинается практика, и там уж точно будет не до переписки. К тому же, место её проведения и сама профессия навряд ли располагали к подобным «заморским» диалогам, если они не были связаны напрямую с работой. Цзюню было тяжело понимать, что, по сути, после получения письма он тянул время и всё никак не мог собраться и ответить Чжэханю. Перебороть это что-то неприятное, что царапало ему душу, стоило некоторых усилий. И в это время удобнее всего было молчать. Цзюнь теперь осознал, почему Чжэхань ответил не сразу, узнав про «лечение». Но то была действительно страшная и досадная новость, а Цзюнь что?! Цзюнь не мог справиться со своими глупыми подозрениями в сторону Чжэханя. И противный голос внутри твердил Цзюню, что с новыми знакомствами, с любимым делом, с новой страной, он, как нечто оставленное в прошлом, был не нужен Чжэханю вовсе. Цзюнь не мог полностью отдаться мыслям о новом счастье возлюбленного, за что себя просто ненавидел. За то, что вёл себя эгоистично и, в какой-то мере, даже по-собственнически. Тем не менее, перед практикой Цзюнь сумел притупить в себе эти чувства и написал Чжэханю ответное письмо. Поздравил с поступлением, пожелал удачи в дальнейшей учёбе и в целом в построении жизни на новом месте. Оповестил Чжэханя о начале практики, так и не упомянув об азиатском департаменте, и попросил прощения за то, что на некоторое время выпадет из переписки. Так и случилось, как Цзюнь и предполагал: во время своей службы в Министерстве, он только и успевал, что ложиться спать, уставший после целого дня, загруженного под завязку. Кажется, Министерству действительно нужна была «свежая кровь», иначе как было объяснить то, что юных дипломатов взяли в такой оборот? Цзюнь сортировал какие-то бумаги, по примерам составлял какие-то бланки и прочую документацию, а однажды даже попал на самые настоящие переговоры с иностранцами. Просто сидел и слушал где-то вдалеке, но даже это уже было очень волнительно. Вместо работников Министерства, Цзюнь невольно представлял самого себя: такого же важного, статного, в официальной одежде и с уверенным взглядом… А ещё, точно по прихоти судьбы, куратором Цзюня на время практики стал мужчина, который отвечал как раз-таки за Японию. Цзюнем он явно остался доволен, написал ему очень хорошую характеристику. Пригласил в будущем работать с ними и даже намекнул о возможной отправке в эту страну с другими послами. На последнем учебном курсе Цзюню оставалось только написать диплом, чтобы, наконец, назвать себя дипломатом в полном смысле этого слова. Воодушевлённый после своих летних профессиональных успехов, Цзюнь засел за дело почти сразу же, но это оказалось гораздо сложнее, чем он думал. Книг в местной библиотеке, как и в вузовской, было недостаточно: пришлось поездить даже по соседним районам Чэнду. Времени не хватало толком ни на что, но Цзюнь всеми силами старался не терять линию переписки с Чжэханем. Тот рассказывал о своих творческих успехах и, как Цзюнь чувствовал, всё больше интегрировался в местное сообщество. Во-первых, это стало заметно по самим письмам. Некоторые иероглифы, под влиянием японской письменности, у Чжэханя стали более плавными, словно устаревшими, а само построение предложений порой было каким-то неестественным. Во-вторых, всё чаще Чжэхань рассказывал о том, что вместе с друзьями он гуляет по разным районам Осаки и даже выезжает с ними в другие города. Чжэхань рассказывал, что завёл уже множество полезных знакомств с музыкантами самых разных возрастов. Он упоминал, что пробовал играть и сольно, и в оркестре, и продолжал играть в четыре руки со своим напарником. Всё ему нравилось, всё ему хотелось попробовать, и Чжэхань так и фонтанировал энергией. Цзюню было приятно знать, что у Чжэханя всё складывается так хорошо и, к тому же, весело, в отличие от самого Цзюня: написание диплома казалось самым настоящим адом. Но ни в одном своём письме Чжэхань не поднимал тему того, что же всё-таки происходит между ними, скучает ли он по Цзюню вообще, и чувствует ли он хоть что-то теперь к нему. Да, они вроде как были друзьями, но, как Цзюню казалось, друзьями простыми: не близкими, и уж точно не особенными. Не с самой завидной частотой переписки и с общением не на самые интимные темы. Цзюнь долго думал, что делать с этой ситуацией. И эти мысли не отпускали его даже во время зимней сессии. Даже во время того, как он показывал свои наработки по диплому научному руководителю. И однажды Цзюнь не выдержал. Ближе к весне решил написать Чжэханю о том, что хочет его увидеть. И, более того, о том, что для этого существуют все предпосылки. А-Хань! Я очень рад, что у тебя всё получается в творчестве! Желаю тебе ещё больше сил и вдохновения, чтобы воплотить все задуманные планы в жизнь! Знаешь, у меня ведь тоже есть новость. Сейчас я пишу диплом и носа не высовываю из книг, но недавно… Как я тебе и говорил, летом у меня прошла практика. Я всё-таки выбрал работу в азиатском направлении и был отправлен решать проблемы, связанные именно с Японией. Мой руководитель оценил мои способности, и для меня уже готовят место в этом отделе. Думаю, когда я выпущусь, я… И буду с этим работать, А-Хань. Скорее всего, я уеду в Японию. Может, не сразу, но, вероятнее всего, произойдёт именно это. Я пишу, чтобы ты об этом знал. Мы бы могли… Увидеться с тобой там. Как ты на это смотришь? Я правда очень хочу тебя увидеть! С надеждой на будущую встречу, Цзюнь. Цзюнь отсчитывал дни до того момента, когда, по его расчётам, письмо должно было дойти до Осаки. Он очень волновался, он очень ждал. Ему было очень интересно, как Чжэхань отреагирует на такое предложение. И что будет, встреться они на самом деле. Ведь так они давно не виделись, столько времени потеряли, столько недосказанностей породили, что сердце у Цзюня разрывалось на кусочки. Цзюнь понимал: он скучал по Чжэханю, и даже спустя столько времени, чувства внутри не угасли и не утратили былой яркости. Цзюнь хотел верить, что Чжэхань ощущает то же самое. Хоть и по последним письмам возлюбленного Цзюнь чувствовал, как тот уходит всё дальше. Цзюнь-Цзюнь! То, что ты написал, это… Так неожиданно! Я… На самом деле… Долго не мог поверить в то, что ты сказал, ведь это и вправду возможность для нас увидеться. Хоть я и уверял тебя, что тебе нужно выбрать Европу, теперь вижу, что… Выбрав Азию, ты, наверное, был прав. Иначе бы мы вряд ли… Смогли в скором времени увидеть друг друга. Я очень рад… Очень рад, что обстоятельства складываются именно так! В общем, я желаю тебе удачи с дипломом, постарайся хорошо! Чтобы всё, что ты задумал, исполнилось! С приветом с острова Хонсю, Чжэхань. Ответ Чжэханя был скомканным, нестройным и коротким. Цзюнь чувствовал, будто в своём письме Чжэхань путался в словах, будто хотел выразить что-то ещё, но не мог: боялся, не решался. Одно было понятно: известие о возможном прибытии Цзюня в Японию взбудоражило Чжэханя и пробудило определённые эмоции. Какие? Цзюнь точно понять не мог, но уже то, что Чжэхань не проявил к этому факту безразличия и равнодушия, радовало. Цзюнь хотел было уже написать Чжэханю ответ, как вдруг в одну ночь рухнуло всё. Все мечты, стремления и обыденная жизнь. Он мало помнил, что и как тогда произошло: ночью родители резко ворвались в комнату, разбудили, приказали взять всё самое необходимое и идти к машине. На все расспросы о том, что же случилось, ничего путного Цзюнь в ответ не получал. Лишь только бессмысленные слова успокоения, что скоро всё закончится, а пока — нужно срочно уехать. Куда уезжать и зачем, когда Цзюню вот-вот сдавать свой диплом, он не знал. Но выбора всё равно не было, и он следовал за родителями. Потом, когда первичная тревога улеглась, всё-таки что-то выяснилось: их довольно близкие родственники были замечены в те самые неспокойные дни на площади Тяньаньмэнь. И, мало того, что были замечены, так ещё и принимали во всех действиях активное участие. За подобным неминуемо следовал суд. И, конечно, участие в таких акциях оставляло тёмное пятно на всей семье. Занимаясь дипломом, Цзюнь старался игнорировать тревожные новости по телевидению и верил, что, всё-таки, конфликт решится довольно легко и быстро. Однако, этого не случилось, и последствия были довольно серьёзными. Но чего уж точно Цзюнь не мог помыслить, так это того, что его самого напрямую коснётся происходящее. Цзюнь уж точно не мог помыслить, что ему понадобится бежать из родного дома, ставить свой диплом под вопрос, переживать о своей безопасности. В Пекине во всю продолжала играть бессмертная композиция Цуй Цзяня, воодушевляя и подгоняя восставших, а Цзюнь продолжал менять места жительства и заметать следы, ожидая того, когда всё утихомирится. О том, чтобы написать Чжэханю, да и хоть кому-нибудь вообще, письмо, не могло быть и речи. А ведь когда-то Цзюнь вместе с Чжэханем в «Журавле» танцевал под «Ничего за душой». Когда-то Цзюнь подпевал ей, запоем целовал Чжэханя под её звуки. Тогда эта мелодия делала их ближе друг к другу, а теперь она же, по злой иронии, разлучала их. Цзюнь уже смирился с тем, что защита диплома для него переносится на следующий год. Хотя теперь он вообще сомневался в том, что диплом будет ему полезен. С таким провалом в репутации, получится ли у него занять место в правительственных структурах? Всё немного улеглось лишь ближе к осени, и тогда Цзюнь наконец смог вернуться в свою квартиру. С последнего письма, что отправил Цзюню Чжэхань, прошло уже около полугода. И Цзюнь, конечно, очень переживал, что Чжэхань думает о столь неожиданной пропаже. Можно было бы сослаться на занятость с написанием выпускной работы, да и вообще… Можно было бы рассказать о сложной жизненной ситуации, в которую Цзюнь попал. Он ничего не хочет скрывать от Чжэханя и надеется, что тот простит и всё поймёт. Написать ответное письмо Чжэханю — это первое дело, за которое Цзюнь хочет приняться по возвращении в Чэнду. Но когда его взгляд зацепляется за уголочек письма, торчащего в почтовом ящике среди остальных накопленных там за столько времени бумаг, его сердце пускается вскачь. Цзюнь не знает, с чего бы вдруг Чжэхань написал лично, по-старому, а не отправил письмо на почту, как они обычно общались. Цзюнь не знает, почему Чжэхань вообще написал второй раз подряд. Хитрым манёвром у Цзюня получается забрать письмо так, чтобы это укрылось от родительских глаз. Уже в своей комнате Цзюнь бросает взгляд на конверт: судя по дате, письмо это Чжэхань написал вдогонку тому своему короткому письму. Написал почти сразу. И больше писем после этого от Чжэханя не было. Почему-то Цзюнь вскрывает конверт, перепуганный: кусает губы, пока тело его потряхивает в каком-то необъяснимом мандраже. Цзюнь сам не понимает, в чём проблема, но какое-то внутреннее предчувствие подсказывает ему, что это письмо несёт в себе… Огромное разочарование. Только в ком или в чём, Цзюнь пока точно не мог сказать. Цзюнь-Цзюнь! Прости, что пишу тебе снова, так и не дождавшись ответа от тебя. Это письмо я решил отправить тебе лично. Всё же, на почте, как мне показалось, ему не место. Признаюсь, я струсил написать сразу. Не решался, ненавидел себя за то, что… Радовался той новости о нашей возможной встрече так, как не должно. Ведь я обещал тебе не мешать и быть тебе другом. Но, знаешь, наверное, мне слишком тяжело сдержать это обещание. Несмотря на то, что между нами последнее время было, несмотря на твоё лечение, я… Очень скучаю, хоть и пытался выкинуть тебя из головы и не рассматривать тебя в роли большей, чем друга. То известие, что ты приедешь ко мне, просто выбило у меня почву из-под ног, свело с ума. Я думать не мог ни о чём другом, кроме как… О том, что смогу снова прижаться к тебе. Да, сначала я обижался на тебя, Цзюнь-Цзюнь, когда узнал об этой твоей инициативе. И думал, что не смогу уже простить. Да, я впал в серьёзный кризис после своего провала в консерватории в Китае. Тогда я ненавидел всех и вся, но ведь именно ты… Именно с твоей подачи я смог вновь поверить в себя и идти дальше. Кто, если не ты, Цзюнь-Цзюнь, всегда был со мной рядом, в самый трудный момент. Когда-то я просто начал чувствовать, что все эти наши недопонимания, все эти наши осторожности — чёрт бы с ними. Нужно уметь отпускать. Нужно уметь прощать. И в какой-то момент мне стало казаться, что… Желание наплевать на всё и быть рядом с тобой вместе, как раньше, сильнее всех обид и неудач, что встали между нами. Но я держал это всё внутри, Цзюнь-Цзюнь. Ведь обещал тебе дружить. У меня хороший коллектив. Здесь, в Японии, я не один. Но никто не смог стать таким, каким был для меня ты. А потом ты пишешь мне, что приедешь. Сюда, ко мне. И всё. И всё от этой мысли, что мы снова окажемся вместе, перестало иметь значение. Я сдался перед своими чувствами, перед этими воспоминаниями, что потоком хлынули на меня. Лагерь, Чэнду… Помнишь, как нам было хорошо в те дни? Ты даже мне снился, Цзюнь-Цзюнь. Твои руки, твои касания… Такие сладкие были эти сны. Это было невозможно выдержать. И, мне кажется, я просто возненавидел просыпаться, Цзюнь-Цзюнь. Настолько хорошо мне было там, где у меня есть ты. Ещё раз скажу, я знаю, что ты лечишься и всё прочее, но, может… Это зря? Я пойму, если ты не захочешь мне отвечать. Я пойму, если мои чувства будут тебе лишними и ненужными. Тогда я постараюсь тебя не тревожить и больше не писать тебе. Но хотя бы один раз, пошлю к чёрту все эти обходы вокруг да около и скажу, как есть: я люблю тебя, Цзюнь-Цзюнь. Не как друга, не как товарища, и чёрт знает, какие ещё можно придумать слова, лишь бы не произносить правды. Я люблю тебя всё так же, как раньше. Так же, как полюбил когда-то в лагере… Люблю тебя до сих пор. Я не могу придумать других аргументов против твоего лечения, кроме этой своей любви, но, мне кажется, она была взаимна и дарила нам обоим счастье. И это самое важное, Цзюнь-Цзюнь. Я так думаю, и никто меня не переубедит! Если ты всё ещё чувствуешь то же самое… Если ты хочешь… Приезжай. Приезжай ко мне, как можно скорее! Знаешь, ведь тут в Японии нам с тобой было бы гораздо легче, поверь мне. Я не могу сказать, что здесь всё чудесно, но уж точно не так тяжело, как в Китае. Тут нет закона, подобного нашему. Нам не надо будет постоянно оглядываться по сторонам, боясь, что лишь из-за одной ошибки мы можем лишиться всего. Здесь отнесутся проще. Я ведь… Как-то, когда речь зашла о любви, рассказал о своих чувствах к тебе хорошим друзьям, которым можно доверять. Просто не захотел лгать и уже приготовился прекратить с ними все отношения, но этого не последовало. Я так удивился, но никто не сказал мне ничего обидного. Конечно, я понимаю, что ты не сразу попадёшь в Японию. Поэтому, хотя бы письмом… Ответь мне поскорее, Цзюнь-Цзюнь. Ведь я знаю, что буду ходить сам не свой после отправки этого послания. Даже если это будет отказ… Хотя, нет. Если это будет отказ, тогда лучше ничего не пиши. Потому что в эти слова, мне кажется, я вложил всё, что у меня было. И больше ничего у меня не осталось. Кроме желания тебя увидеть и больше никогда тебя не терять. Я буду ждать твоего письма и, надеюсь, ты всё же откажешься от своего лечения и выберешь меня. Выберешь… Нас. Пока ещё можно что-то изменить… Давай снова будем друг у друга? С самыми нежными чувствами, Чжэхань. Цзюнь, читая это письмо, уже не сдерживал в себе слёзы и всхлипы: перестал бояться родителей, что ходили где-то в соседней комнате, перестал замечать что-либо вокруг. Солёные капли потоками падали на бумагу, чернила смазывались, а сердце болезненно сжималось от всех переживаемых чувств. — А-Хань… А-Хань, ты… Небеса, что же ты… — мысли путались и не принимали осмысленные формы, — знал бы ты, только бы ты знал… Как сильно я тоже по тебе скучаю, как сильно я тоже люблю тебя… Цзюнь задыхается и обхватывает руками колени: влажное письмо выпадает из его рук, бумага разбухает и рвётся на глазах. Первое и единственное, что сначала стучит у Цзюня в голове, — это короткое, но такое точное слово «да». Да, да, да… Цзюню хотелось ответить Чжэханю «да» — на все чувства, что он выразил, на каждое слово, на каждый иероглиф. Цзюню хотелось ответить: «да, я приеду к тебе в Японию. Куда хочешь к тебе приеду, лишь бы только быть рядом». Цзюню хотелось ответить: «да, ты тоже мне не просто друг, ты — родная, любимая душа, и никакая профанация, именуемая лечением, этого не изменит». Но осознание бьёт Цзюня самым настоящим, холодящим ужасом: было слишком поздно. Чжэхань это письмо отправил около полугода назад, весной, а сейчас была осень… Если это будет отказ, тогда лучше ничего не пиши. Ничего… Строка из письма звучит в голове Цзюня голосом возлюбленного. Голосом расстроенным, опечаленным, сломленным. Ведь Цзюнь действительно ничего не написал. Цзюнь, сам того не желая, отказал Чжэханю и разбил не только сердце любимого, но и своё собственное. Но это была не вина Цзюня! Если бы он только знал об этом письме… Если бы он знал о нём раньше! Цзюню невыносимо больно и горько от того, что Небеса так жестоки с ними обоими. Связали так крепко, что не забыть, не оставить. Что врозь теперь — не дышать, не жить. Но эти же самые Небеса не дают им быть вместе, заставляют умирать друг от друга вдали: как в географическом, так и в душевном плане. Цзюню стыдно за себя, ведь он усомнился в Чжэхане. В том, что в Чжэхане ещё живо то, драгоценное и светлое, ставшее теплом и мягкостью между ними. Но, значит, Чжэхань действительно хорошо играл свою роль друга и делал всё, чтобы выполнить данное Цзюню обещание. Цзюню обидно, ведь он мог написать Чжэханю и признаться в своих чувствах гораздо раньше. Мог рассказать о своём настоящем отношении к «лечению», о своём настоящем отношении к их любви. И ведь у Цзюня даже было такое письмо! Только он его не отправил, ведь тогда… Чжэхань не поступил в консерваторию. Но, с другой стороны, если бы Цзюнь всё-таки решился… Где была гарантия того, что Чжэхань бы ответил взаимностью? Ему нужно было время, чтобы, искоренив гнев, печаль и непонимание, снова взрастить в себе любовь к Цзюню. И когда это случилось, когда Чжэхань был готов признаться и открыться… Цзюня просто-напросто не было в Чэнду. Это было несправедливо, неправильно, нечестно! Ведь Цзюнь даже не имел возможности ответить, не мог ничего исправить… Не в силах остановить слёзы, Цзюнь пишет письмо в Японию: хоть и поздно, но он хочет надеяться на лучшее. Однако, из Осаки приходит совсем неожиданный ответ. Родственники Чжэханя пишут Цзюню, что тот уже не живёт с ними. А где именно Чжэхань сейчас находится, — они не знают. Что же теперь делать… Чжэхань может быть в любой точке Японии, может учиться в любом художественном университете: ведь Чжэхань упоминал, что, возможно, в будущем сменит место обучения. И, вполне вероятно, он сделал именно это, получив от Цзюня молчание. Цзюнь падает в самое настоящее отчаяние, в попытках отыскать Чжэханя. Он, осмелев, даже пишет в Цзянси на адрес родителей возлюбленного, но ответа не приходит. Цзюнь пробует писать в университет в Осаке, хоть и мало на что надеется: с чего бы вдруг серьёзному учебному заведению выдавать сведения о своих, пусть даже бывших, студентах неизвестным людям? И, конечно, из университета в Осаке тоже нет вестей. Цзюню страшно. Ведь он впервые потерял Чжэханя настолько, что даже не знает, где он. Теперь, из-за злостных обстоятельств, он лишается даже переписки с Чжэханем. А о настоящей встрече в Японии, которая в какой-то момент казалась настолько близкой, уже можно и не мечтать. Цзюнь пытается собрать остатки сил и взять волю в кулак: он дорабатывает диплом, чтобы защитить его хотя бы с годовым опозданием, и думает, какие у него ещё есть способы, чтобы найти Чжэханя. Но всё чаще Цзюнь понимает, что все ниточки между ними оборваны. Единственное, что осталось, — это их лагерная история любви. Это их нефритовая шкатулка с воспоминаниями, что хранится где-то в «Журавле». Единственное, что осталось, — это их обещание вернуться туда через пять лет и открыть шкатулку. Вместе. Единственное, что вселяет хоть какой-то лучик надежды в Цзюня, это то, что Чжэхань не должен об этом обещании позабыть. Несмотря ни на что. Цзюнь будет рад, даже если Чжэхань приедет, чтобы сказать «последнее слово», посмотреть в глаза, попрощаться раз и навсегда: мирно или не очень. Цзюнь будет рад, даже если Чжэхань приедет не к нему самому, а просто в то место, где провёл детство. Чжэхань же не сможет позабыть об этом обещании… Правда?
