31
9 января 2023 г., 15:51
***
Цзюнь выходил из здания университета, ощущая облегчение и даже некоторое опустошение на душе. Прошло долгих пять лет, в течение которых было сдано множество экзаменов, посещено огромное количество лекций, прочитаны сотни книг. Было вложено много сил и энергии, но вот наконец в руках — та самая заветная бумага, подтверждающая компетенцию как дипломата. Хотя, в связи с последними событиями в его жизни, Цзюнь не был уверен, что вообще получит диплом. Сначала постоянные переезды, потом письмо от Чжэханя, что вывернуло душу наизнанку. Далее — отчаянные и, к сожалению, безуспешные попытки найти возлюбленного в этом огромном мире. Доработка диплома, так ещё и армия, от которой еле-еле получилось отвертеться: поскольку Цзюнь некоторое время не работал и не учился, он чуть было не попал под призыв. Но, к счастью, осенью ему исполнилось двадцать два, и призывной возраст закончился. К тому же, плохое зрение точно не ставило Цзюня в ряды лучших бойцов. Поэтому, армия обошла стороной. Тогда Цзюнь с некой благодарностью Небесам думал, что, благо, Чжэханю не надо было решать подобного рода проблемы: даже находясь в Японии, Чжэхань оставался гражданином КНР. К тому же, в Японии вообще не существовало всеобщего призыва. Иначе бы Цзюнь очень переживал, ведь как бы Чжэхань справился с жёстким распорядком, с тяжёлым трудом… С его-то драгоценными руками! С некоторыми волнениями и сложностями, Цзюнь, тем не менее, дожил до лета и теперь был обладателем очень завидного диплома. Но он уже знал, что диплом этот не будет использован им по назначению. По крайней мере, пока. Знающие люди в вузе чётко дали понять, что Цзюню не стоит спешить: лучше было дать событиям на Тяньаньмэнь немного подзабыться. Но жизнь Цзюня всё равно, казалось, вот-вот повернётся в другую сторону. Ведь он переезжает из родного Чэнду. И переезжает туда, где думал оказаться в последнюю очередь. В Синьюй. Вот уж ирония: Цзюнь будет жить в том городе, где когда-то жил Чжэхань. Если бы только это случилось раньше… Цзюнь бы всё отдал, лишь бы быть так близко к возлюбленному. Но теперь этот переезд имел мало смысла. Ведь тот, кто делал город для Цзюня особенным, находился в сотнях километров от этого самого города. Правительство начало серьёзно реформировать экономику, позволяя создавать всё больше частных инициатив. И родители смогли ухватиться за такую возможность именно в Синьюе. Сказали Цзюню, что теперь их доход будет куда выше, а Цзюнь, закончив обучение, сможет помогать им и другим держателям акций в их фирме. Кажется, бизнес тот был связан с продажей земли, но Цзюнь, признаться, не очень интересовался. Ведь его истинные мечты о посольствах, министерствах и дипломатических миссиях были погребены под властью обстоятельств. Когда-то были разбиты мечты Чжэханя, а теперь, вслед за ними, разбились и мечты Цзюня. Цзюнь тогда протянул руку помощи, поддержал любимого и, всё-таки, помог вновь обрести себя. Только вот Чжэхань не сделает для Цзюня того же. Ведь они с Чжэханем потерялись: потерялись так, что едва ли получится найти друг друга до встречи следующим летом в «Журавле». Цзюнь часто думал об этой самой встрече и представлял, что скажет Чжэханю. Как объяснится с ним, поведает о своей взаимности, попросит ещё один шанс, который, Цзюнь почему-то был уверен, Чжэхань обязательно предоставит. Тогда Цзюнь приласкает возлюбленного, прижмёт к своей груди, коснётся губами его губ… Как бы это было хорошо. Как бы это было прекрасно. Цзюнь хотел верить, что так оно и будет. И именно эта мысль во многом подгоняла его, заставляла держаться на плаву и противостоять сложным жизненным обстоятельствам. Дома в Чэнду, в той квартире, где Цзюнь жил с самого детства, — пусто. Нет почти никаких вещей, родители уже переехали в их новый дом в Синьюе. И теперь ждали, когда Цзюнь закончит свои дела с дипломом и присоединится к ним. А Цзюню почему-то очень печально и одиноко, ведь всегда тяжело прощаться с тем местом, которое ты называл домом. Цзюнь ходит из комнаты в комнату, собирая последние вещи, что будут нужны ему в дороге, и еле-еле справляется со слезами. Вспоминается детство. Вспоминается, как он играл в игрушки у себя в комнате, которая тогда казалась ему огромной по своим размерам. Вспоминается юность, которую он в основном провёл, сидя за столом и выполняя учебные дела. Вспоминается, как в лучшие времена с родителями они вместе смотрели телевизор в гостиной, играли в настольные игры. Вспоминается и плохое: ванная комната, обожжённые руки, страшные мысли. А потом… Вспоминается то, что полностью перекрыло это «плохое» собой. Кухня, где они вместе с Чжэханем ели сычуаньскую еду. Кровать и диван, на которых они обнимали друг друга и разделяли моменты близости. Письменный стол, за которым Чжэхань записывал ноты своей композиции. Стол, на котором когда-то стояла фарфоровая ваза. Стол, под стеклом которого хранилась веточка ивы, напоминавшая о той самой памятной ночи в лагере. А заброшенный сад! Их сад, где Цзюнь обещался оставаться собой и любить Чжэханя, оберегать хрупкое сердце любимого от разочарований. От тех разочарований, которых, всё-таки, не удалось избежать. Так же, как и не удалось посадить в том саду цветы. Раньше Цзюню было просто-напросто не до этого, а теперь было… Уже поздно. Сохранить веточку ивы тоже можно было уже не пытаться: она за столько лет превратилась в ошмётки, шелуху и пепел. Ведь Цзюнь, вытаскивая из-под стекла какие-то важные бумаги, со всей осторожностью хотел извлечь и подарок Чжэханя, но он, истончившись, осыпался прямо у Цзюня в руках и опал на пол. И почему-то от этого вида хотелось плакать: точно так же и счастье их, казалось, всего за миг ушло сквозь пальцы. Всё это оставалось здесь, в Чэнду. И Цзюню думалось, что, уехав отсюда, он потеряет и без того уже выцветшие воспоминания о самых лучших днях в его жизни. Однако, Цзюнь не хотел унывать. Он терял один город, что связывал их, но открывал для себя другой. Где-то в глубине души Цзюнь хотел верить, что у него выйдет найти Чжэханя раньше, чем они встретятся в лагере через год. Цзюнь, хоть и смирился с тем, что это — почти невозможно, с переездом в Синьюй вновь начал чувствовать зарождающееся желание попробовать отыскать Чжэханя вновь. В планах Цзюня было посетить дом любимого в Цзянси, а также сам «Журавль». Возможно, там остались какие-то архивные записи, которые могли бы как-то навести Цзюня на Чжэханя. Ведь Цзюнь помнил, как он, желая заполучить своё вожатское место в «Журавле», заполнял множество самых разных бумаг. И, наверняка, пионеры тоже заполняли нечто подобное. Вероятно, все эти надежды были иллюзорны и пусты. Но Цзюнь знал, что теперь не успокоится, пока не опробует все возможные, даже самые маловероятные дороги, способные привести его к дорогому человеку. За этими мыслями, за сном и за шумом поезда, Цзюнь наконец-таки прибыл в Цзянси. Почти сразу его закрутил собой водоворот дел: осваивать экономику, статистику и дела, связанные с налогами, торговлей и арендой было не так-то просто, учитывая его настоящую специализацию. Она, конечно, помогала, но не так сильно, как того хотелось бы. Тем не менее, Цзюнь старался и помогал своему отцу поднимать фирму, и их отношения даже стали теплее, чем были раньше. С матерью отношения тоже сглаживались: Цзюнь наконец сумел избавиться от навязанного ему «лечения». Уже во времена волнений в Пекине посещать сессии господина Сюэ оказалось невозможным. А сейчас, с переездом в Синьюй, эти сессии полностью прекратились. Господин Сюэ остался в Чэнду, а госпожа Гун не предпринимала попыток найти Цзюню нового «врача». Без слов и объяснений, как ни в чём не бывало, «лечение» прекратилось, как и разговоры о девушках. Даже не упоминалось то, что, по сути, они переехали в тот город, где жил Чжэхань, а это могло быть для Цзюня «опасно» и чревато возможными встречами. Ведь о переезде Чжэханя в Японию Цзюнь госпоже Гун не рассказывал. Всему этому спокойствию Цзюнь был несказанно рад. Однако, ему очень хотелось, чтобы мама всё-таки поговорила с ним по душам и признала, что была неправа. Цзюнь ждал от неё этого, но сам боялся такие разговоры инициировать, чтобы всё не испортить и не пустить по накатанной. В любом случае, переживания об этом Цзюнь пока задвинул подальше. Сейчас у него был чёткий порядок действий, который он должен был выполнить. В один из своих выходных Цзюнь отправился по адресу, который Чжэхань указывал в своих письмах, когда ещё жил в Цзянси. Дом любимого не отличался какими-то особенностями, ровно, как и район, но у Цзюня всё равно отчего-то перехватило дыхание. Перед тем, как позвонить в нужную квартиру, Цзюнь обошёл округу: покачался на качелях, расположенных на детской площадке, посмотрел на лавочки, магазинчики, окружавшие дом, и невольно представлял здесь Чжэханя. Своими глазами видел то, как он рос и проводил свой досуг. Цзюнь наконец нажал кнопку на домофоне. С родителями Чжэханя разговаривать было немного неловко, но выбора всё равно не было. Тем более, возможно, госпожа Чжан ещё помнит Цзюня. Ведь тогда, на родительском дне, она его очень хвалила и радовалась, что у Чжэханя появился такой хороший «друг». Цзюнь набрал в грудь побольше воздуха и уже приготовился объяснять, что он, как товарищ Чжэханя по лагерю, хотел бы ему написать, да вот только потерял все контакты. Но всё это было лишним. Выяснилось, что в квартире живут совсем другие люди, а чета Чжан уже давно переехала. Куда именно они переехали, бывшие соседи точно не знали: кто-то говорил, что в Японию, а кто-то настаивал, что они остались в Китае и просто уехали в другую провинцию. И первое, и второе было вполне возможным. Чжэхань мог забрать родителей к себе, или же они сами нашли лучшее место в Китае. Может, тоскуя по сыну, переехали, чтобы быть ближе к другим родственникам. Теперь Цзюню стало понятно, почему он не получал ответа на свои письма, когда писал на этот адрес: родителей Чжэханя просто не было здесь. На доме Чжэханя в Цзянси, как на месте, что помогло бы Цзюню, можно было поставить крест. Но Цзюнь не сдавался, ведь в следующие выходные он собрался в гораздо более дальнюю поездку. И путь его лежал в «Журавль». Когда Цзюнь ехал на автобусе в сторону лагеря, он воображал, как Чжэхань ехал сюда теми же путями. Многие года своей жизни он ехал по тем же дорогам, чтобы отдохнуть в компании сверстников, насладиться весельем, речкой, теплом и летом. Цзюнь представлял, как Чжэхань ехал сюда в свою последнюю смену: ехал и ещё не знал, что встретит в лагере своего «любимого вожатого», как в одном из писем Чжэхань Цзюня обозвал. Все эти мысли вызывали многогранное чувство ностальгии, что топило Цзюня в себе. Хотелось вернуться к утерянному, к любви, к Чжэханю и к тому, что было раньше. В каком-то смысле даже хотелось коснуться детства: увидеть малышей из пятого отряда, поиграться с ними, построить их, услышать их смех. Интересно, где они были сейчас? Они ведь уже были далеко не малышами, а готовились к поступлению в среднюю школу. И Цзюнь решил: несмотря на то, что в первую очередь он едет за информацией о Чжэхане, поискать что-то ещё о других своих друзьях и бывших подопечных. Но, приехав в лагерь, Цзюнь обнаружил, что дела в «Журавле» идут не очень хорошо. Стояло лето, самый разгар отдыха для пионеров, но детей было гораздо меньше, чем было тогда, по памяти Цзюня. Руководство лагеря тоже сменилось. Того директора, что когда-то хвалил постановку про Лэй Фэна и её главного режиссёра, сменил какой-то молодой мужчина, который, почему-то, не внушил Цзюню доверия. В отличие от предыдущего директора, что всегда очень заботился о своём лагере, хоть и выглядел грозным порой. Объяснившись с новым руководителем и пояснив, что он однажды был здесь вожатым и теперь приехал искать знакомых с его смены, Цзюнь наконец вошёл в здание архива. Но и архив, казалось, пришёл в упадок и неразбериху. Полки с записными книжками заполоняли всю комнату, но стояли беспорядочно и хаотично. Секретарь в архиве тоже особо ничем Цзюню помочь не смог и, видимо, сидел здесь скорее для успокоения совести и формального выполнения требований к любому лагерю. Цзюнь вздохнул и начал исследовать полки самостоятельно: для такого важного дела ему было не жалко времени. Однако, особо много знакомых имён Цзюнь не встретил, что невероятно его расстроило. И особенно расстроило то, что он не нашёл ничего дельного о Чжэхане. Наверное, вместе с изменением руководства происходила реорганизация многих вещей в лагере. В том числе, и архива, где, кажется, много документации было ликвидировано. Но одной своей находке Цзюнь был, несомненно, рад. Цзюнь сам не знает, для чего и зачем, но пишет по найденному адресу. И мало того, что пишет, так ещё и предлагает встречу. Ичунь, город совсем близкий к Синьюю, всего лишь в часе езды. Так почему бы не встретиться в каком-нибудь кафе? Почему бы не поболтать, не повспоминать былое? И почему бы Цзюню… Не попросить совета? Ответ приходит довольно скоро: всё же, расстояние было очень близким, и почта сработала резво. В очередной свой выходной Цзюнь снова едет на автобусе, но только не в сторону «Журавля», а на запад от Синьюя, по направлению к Ичуню. В кафе оживлённо и шумно, люди веселятся, болтают, заказывают себе разные блюда. Официанты еле-еле успевают обслуживать столики. Цзюнь находит один свободный, занимает его и тут же направляет взгляд на часы. — Опаздывает, — незлобно усмехаясь, думает про себя Цзюнь, — ну девушкам, наверное, позволительно… Точно в ответ на его мысли, дверь вдруг отворяется, и внутрь заходит она. Очень знакомой Цзюню, плавной и стройной походкой. Оглядывается вокруг, качает головой с распущенными волнистыми волосами. А вентилятор, что был призван спасать посетителей кафе от летней жары в Цзянси, немного тревожит ткань её платья. Она изменилась, повзрослела, похорошела. Но и, в то же время, осталась собой. Цзюнь искренне улыбается, видя приятельницу: — Я здесь, Яньлинь! — наконец, подаёт голос он и машет ей рукой, призывая подойти. — Цзюнь-Цзюнь! Привет! — девушка присаживается напротив и смотрит Цзюню в глаза, осматривает лицо, точно тоже пытается среди нового найти в Цзюне что-то из того, что узнала о нём в лагере. Яньлинь пытается увидеть в нём того строгого и порой слишком серьёзного вожатого, ответственного за малышей в «Журавле». — А ты изменился, — в итоге вынесла вердикт она. — Надеюсь, в лучшую сторону? — Цзюнь улыбнулся в ответ. — Просто видно, что… Старше стал, Цзюнь-Цзюнь, — Яньлинь как-то печально вздохнула, — дизайн очков, смотрю, сменил. — Так и ты тоже очень выросла за это время, Яньлинь, — поддержал тему взросления Цзюнь, — стала совсем уже девушкой. Девушкой… Конечно, девушкой, а Цзюнь за ней даже не поухаживал. Встрепенувшись и вспомнив, что, вообще-то, ему бы стоило угостить подругу, Цзюнь потряс перед её лицом меню: — Здесь не такой большой выбор. Но выглядит вкусно. Будешь что-то? Я угощаю. Яньлинь махнула рукой: — Неважно, Цзюнь-Цзюнь. Закажи мне то же, что и себе, — кажется, Яньлинь была куда больше заинтересована в беседе, чем в еде. Вскоре им приносят заказ. Лёгкий салат и освежающий фруктовый сок: то, что нужно в такую жару. На некоторое время между ними воцарилась тишина, и был слышен лишь стук вилок о посуду. Но Яньлинь, не выдержав, всё же продолжила: — Как же быстро бежит время, — снова с горечью произнесла она, — кажется, только недавно в лагере были все вместе, а уже четыре года прошло с той смены, где мы познакомились! — Да, Яньлинь, время уходит, и тут ничего не поделаешь. Но ведь… Время даёт нам и новые возможности, правда? Как ты? Учишься? — Цзюнь решил поинтересоваться её жизнью. — Доучиваюсь, Цзюнь-Цзюнь. Этой осенью я иду на последний курс и заканчиваю обучение в университете. Бухгалтерское дело. — Вот это да! — Цзюнь невольно повысил голос от удивления: почему-то он и не думал, что Яньлинь выберет такую карьеру, — мне бы сейчас как раз твои навыки пригодились… — А зачем? — Яньлинь с любопытством взглянула на Цзюня, — переговоры в этот раз как-то затрагивают экономику? — Я… Как бы сказать, Яньлинь, — Цзюню не было стыдно признаться, скорее, просто было больно, что ещё незажившие раны снова вскрывали, — я закончил свой вуз в Чэнду, но пока работаю не по профессии. Помогаю отцу с фирмой здесь, в Цзянси. Недавно ездил в «Журавль», так и нашёл твой адрес. Захотел встретиться. — Ох, вот оно как… — Яньлинь заметно погрустнела, но тут же послала Цзюню ободряющий взгляд, — надеюсь, всё будет в порядке. И, что бы тебе ни помешало в этот раз, ты ещё обязательно заявишь о себе в дипломатии. — Спасибо, Яньлинь, — Цзюню было очень приятно слышать такие слова, хоть он уже и сам не верил в то, что ему светит работать в этой сфере. — Но даже так… Вряд ли бы у тебя получилось использовать эти мои навыки у себя в фирме, — тихонько засмеялась Яньлинь, а на её лице расцвело какое-то мечтательное, до невозможности счастливое выражение, — я ведь, Цзюнь-Цзюнь… Как закончу учиться, планирую переехать отсюда. Довольно далеко, в провинцию Шаньси. — С чего бы вдруг такие перемены? — Я… Замуж выхожу, Цзюнь-Цзюнь, — смущённо добавила девушка. — Я очень рад за тебя, Яньлинь! — Цзюнь и вправду, услышав такие новости, почувствовал прилив тепла на душе, — желаю тебе долгой и крепкой семейной жизни. Ты достойна быть любимой! — Что же, недавно мне двадцать лет исполнилось, имею полное право! — рассмеялась в ответ Яньлинь, — спасибо за пожелания, Цзюнь-Цзюнь. — Надеюсь, это — твой выбор? А не выбор родителей или родственников? Яньлинь, всё же, готовилась вступить в брак довольно рано, а потому Цзюнь решил уточнить. Ему ведь и самому было уже двадцать два… И он, по всем законам, тоже теперь мог вступить в брак. Но от такой мысли у Цзюня пробегали мурашки по коже. Не сказать, что Цзюнь боялся ответственности. Может, это было потому, что он не мог вступить в брак с тем, с кем бы он действительно хотел? — Мой выбор, конечно! Я никому бы не позволила руководить своей личной жизнью, Цзюнь-Цзюнь! — девушка постучала пальцем по столу и вскинула подбородок выше, — я вообще всё привыкла решать сама. И делать то, что хочу сама. Ведь если я не люблю, меня силком не затащишь к этому человеку. А вот если чувства во мне кипят, то бойтесь! Всё сделаю, чтобы внимание завоевать! Она зашлась смехом, но вдруг замолчала и тут же хитро посмотрела на Цзюня: — Ну ты помнишь, Цзюнь-Цзюнь. Когда-то в лагере я не давала тебе спокойно жить. Цзюнь прыснул и хотел было сказать что-то в ответ, но Яньлинь не дала ему и слова вставить: — Вот недавно только вспоминала лагерь, представляешь! И тут ты мне пишешь, ну прям волшебство какое-то! После твоего письма сразу же о тебе подумала, Цзюнь-Цзюнь. Как за тобой бегала, вот умора была! Она продолжала заливисто хохотать, но вдруг смолкла и потупила взгляд. Прокашлялась и придвинулась к Цзюню ближе: — И не только про тебя подумала… Про Чжэханя тоже. От упоминания любимого имени Цзюнь не сумел подавить в себе лёгкий порыв дрожи. И тоже, перестав смотреть на Яньлинь, зачем-то впился глазами в тарелку. — Как мы с ним тогда ссорились, вот уж… — Яньлинь говорит шёпотом, и Цзюнь чувствует, что девушка очень хочет спросить что-то, но стесняется. И где-то в глубине души Цзюнь понимает, что именно она хочет спросить. Но Цзюнь молчит. Странно, вроде и сам хотел узнать мнение Яньлинь о том, что можно было бы сделать в его ситуации. А теперь чувствует себя… Как-то не так. — Вы мне оба тогда попили крови, — Цзюнь фыркает, пытается отшутиться и продолжает уходить от темы. — Цзюнь-Цзюнь, — Яньлинь же не разделяет этот шутливый настрой и выглядит серьёзно, — скажи… После лагеря, вы же с ним сохранили общение? — Вроде того, — Цзюнь всё ещё не решается полностью открыться. — И вы его сохранили… В таком же ключе? Цзюнь думает, как бы ему ответить на такой завуалированный вопрос, а Яньлинь тем временем заканчивает, точно показывая Цзюню, что с ней можно быть честным: — Ведь я видела, что… Он был очень нужен тебе. Как и ты ему. На этом моменте Цзюнь не выдерживает и глухо вздыхает. Глаза предательски щиплет, а плечи трясутся, но Цзюнь сдерживает себя. Он лишь отвечает тихо-тихо: — Да, Яньлинь. Мы переписывались, мы встречались, и всё было между нами так же… Так же, как было в лагере. — Почему же ты тогда грустишь? — Яньлинь подбадривающе улыбается Цзюню, — неужели ты так волнуешься из-за того, что говоришь сейчас мне? Не нужно, Цзюнь-Цзюнь. Ты же знаешь, я… Пойму. Передо мной можешь не стесняться. Рассказывай всё, как есть. Что у вас нового с Чжэханем? Цзюню очень дорого и важно слышать такие слова принятия и поддержки. Ведь Цзюню на самом деле хочется рассказать кому-то, излить кому-то душу. Чжэхань же имеет там, в Японии, друзей, с которыми он может быть самим собой. И Цзюнь хотел того же. — Я не стесняюсь, Яньлинь, — Цзюнь всё ещё сглатывает так некстати подступающие слёзы, — если только совсем чуть-чуть… Он слегка усмехается, но тут же смотрит на девушку внимательно: — Просто очень многое произошло. И мы с А-Ханем, кажется… Окончательно друг друга потеряли. И Цзюнь рассказывает обо всём вкратце: о консерватории, о письмах, о провале Чжэханя. Он рассказывает о Японии, о «лечении», о Тяньаньмэнь и о том, что теперь делает всё, чтобы встретить возлюбленного вновь, и как можно скорее. Яньлинь на это лишь охает и прикрывает рот рукой. И, Цзюню кажется, или… В её глазах теперь тоже стоят слёзы? — По правде говоря, Яньлинь… Во многом я тебя сюда пригласил, чтобы попросить совета. Что мне делать, скажи? Как я ещё могу спасти ситуацию? — Цзюнь смотрит на Яньлинь, как на свою последнюю возможность что-то исправить, — я уже ума не приложу, честно. Я же даже в лагерь съездил. И к его родителям. Но всё впустую. Может, ты знаешь кого-то, кто с ним общается? Каких-то его друзей? Через кого я бы мог выйти на Чжэханя? На лице у Яньлинь отражается самая глубокая задумчивость, но она довольно быстро сменяется раскаянием. И умоляющее сияющее выражение в глазах Цзюня тоже пропадает вмиг. — Цзюнь-Цзюнь… Мне очень жаль, но я… Я правда не знаю, с кем Чжэхань общался. Хоть мы и жили недалеко друг от друга, и вместе часто попадали в «Журавль»… До той самой смены мы особо не были с ним близки. Мне казалось, он хорошо общался с Ван Ибо, но до того не допишешься. Он же занимается каким-то секретным проектом, а потому его место жительства сейчас неизвестно. Уж не знаю, что именно он там придумывает, но его инженерные способности оценили по достоинству. И уже из вуза подключили к таким важным делам. — Неожиданно, но очень похвально! А Сяо Чжань? — Сяо Чжань учится у себя в Чунцине какой-то художественной специальности. Хочет открыть в будущем свою школу рисования. — Очень рад, что у всех всё так чудесно сложилось, — Цзюнь, несмотря на свои неудачи, был и вправду счастлив за лагерных друзей, — а откуда ты всё это знаешь, Яньлинь? — Да так, переписывались немного с ними. И сейчас иногда поздравляем друг друга с праздниками, — Яньлинь пожала плечами, — мы же на галстуках тогда вместе с пожеланиями ещё написали свои адреса… Так вот в чём было дело. В таком случае, понятно, почему Чжэхань не участвовал в их совместной переписке: его галстук остался лежать в нефритовой шкатулке в беседке. И, возможно, Чжэханю просто было важнее всего сохранить общение именно с Цзюнем, а потому он особо не думал о том, как выйти на связь с другими. Пока жил в Цзянси, Чжэхань навряд ли ездил в «Журавль» и перелопачивал там архивы, как это делал сейчас Цзюнь: ведь Цзюнь бы и сам не стал такого делать без крайней необходимости! Так Цзюнь и понял, что, очевидно, Сяо Чжань и Ван Ибо тоже не помогут ему в поисках Чжэханя. Хоть Цзюнь и не выполнил главную цель своего визита, после встречи с Яньлинь он чувствовал себя очень хорошо. Чувствовал, как внутри он весь преисполняется силами и верой в лучшее. А последнее, такое чистое и доброе, сказанное Яньлинь перед их расставанием, совсем растопило Цзюню сердце: — Но не переживай, Цзюнь-Цзюнь. Потерпи немного. В августе в Японии как раз каникулы. Чжэхань приедет через год, как вы и договаривались. Обязательно приедет, слышишь? Ведь не может так быть… Чтобы по такой глупой случайности… — она не знала, что ещё добавить, но смотрела на Цзюня взволнованно и со всей обволакивающей заботой. — Спасибо, Яньлинь. Спасибо тебе за сегодня, — Цзюнь был по-настоящему благодарен, — давай будем с тобой тоже переписываться? — Конечно, Цзюнь-Цзюнь! — Яньлинь усиленно закивала головой, — да мы и встречаться с тобой иногда можем. Хоть здесь, хоть у тебя в Синьюе. Пока я не уеду к своему жениху, можем и вживую видеться. Цзюню было очень радостно от такой перспективы: теперь у него тоже, как и у Чжэханя, был друг, которого он мог назвать «близким». Да вот только, снова же, Чжэхань об этом не узнает. А ещё, Чжэханю, в отличие от Цзюня, не нужно было переживать о том, что дружба эта может перерасти в чувство уже другой природы. Тем не менее, Цзюнь старается не думать об этом всём. Он концентрируется на работе, ходит на курсы по повышению квалификации, и вскоре его уже допускают к решению серьёзных задач компании. Он активно общается с Яньлинь, даже ещё пару раз ездит в «Журавль». При ещё более тщательном осмотре архива получается выйти на адрес бывшей совожатой. Лихуа живёт гораздо дальше, чем Яньлинь, и помыслить о встрече с ней Цзюнь не может. Но он и не думает, что с Лихуа они бы могли стать больше, чем просто коллегами. Из переписки с девушкой Цзюнь узнаёт, что она приезжала в лагерь вожатой ещё несколько раз, ведь ей это было нужно для практики, как будущей учительнице. Благодаря ей, Цзюню становятся известны некоторые подробности из жизни его «уже не малышей», с которыми Лихуа посчастливилось встретиться вновь. А-Жань и А-Ян, как и предполагалось, стали завсегдатаями «Журавля», точно сменив Чжэханя и Ван Ибо на их постах. А вот А-Сян, которая и раньше восхищала Цзюня своими способностями, сейчас училась в спецшколе для одарённых детей. Вот так незаметно лагерь, в котором Цзюнь побывал всего один раз, но который стал для него роднее и важнее любых других мест, начал вновь возвращаться в его жизнь. И Цзюнь уже почти перестал сомневаться, что этот же самый лагерь и подарит им с Чжэханем столь долгожданную встречу. И когда наступает тёплый августовский день, ознаменовавший пятилетие с того самого момента, когда закончилась последняя смена восемьдесят шестого года в «Журавле», Цзюнь отправляется в лагерь с утра пораньше. Как ни странно, он отлично помнит дорогу в беседку, хоть и вёл их тогда Чжэхань, крепко держа Цзюня за руку. Цзюнь проходит по лесным тропам, что ведут его к раскидистой иве, и уже от этого у него схватывает горло. У Цзюня поёт сердце, руки трясутся в предвкушении, а голова разрывается от воспоминаний. Если бы ещё был вечер, а не утро… То вообще можно было бы не отличить тот, неповторимый день, от этого, дня обычного. Хотя, как он мог быть обычным, если в этот день должна была произойти встреча, о которой Цзюнь мечтал так долго и страстно, что был готов пойти на всё, лишь бы только приблизить её. Беседка, кажется, за это время ещё больше сдала: она и тогда разрушалась, но сейчас гнили и прощелин стало гораздо больше. Цзюнь осматривает всё вокруг, а образы, слишком живые, вспыхивают в его голове. Да так громко и ярко, что, кажется, ещё чуть-чуть — и Цзюнь не выдержит. Заплачет, рассмеётся, закричит. Но он стискивает зубы, достаёт шкатулку из-под доски. Пока не открывает её, ожидая прибытия возлюбленного. Садится на заранее разложенный плед и прикрывает глаза. Слишком многое было похожим на тот, особенный день. Но самое главное отличалось: теперь Цзюнь был один. А Чжэханя рядом не было. Время текло, небо становилось всё темнее и уже стало похожим на то полотно цвета вороньего крыла, что когда-то укрывало их здесь ровно пять лет назад. Но прекрасных звёзд на небе сегодня не было: звёзды точно не хотели зажигаться без Чжэханя. Беседку укрывали лишь только тучи, что закрывали собой обзор и так и норовили пролиться дождём. Так же, как и норовили пролиться слёзы из глаз у Цзюня. Он уже понимал, что ждать было нечего. Чжэхань забыл его, Чжэхань не приехал в «Журавль», Чжэханю больше не нужен был лагерь. Чжэханю больше не нужно было это обещание. То обещание, в которое Цзюнь почему-то верил до конца. То обещание, что было их последней надеждой увидеть друг друга хоть ещё один раз в жизни. Теперь Цзюнь со страхом думал: на этот раз всё действительно кончено. И он не увидит Чжэханя больше никогда. Да, Чжэхань в своём последнем письме писал Цзюню о столь светлых чувствах. Но остались ли они после того, как Цзюнь Чжэханю «отказал»? И растоптал, и обидел, ударив по самому больному второй раз. Первый раз — оповестив о «лечении». Второй — без слов подтвердив его продолжение. Чжэхань наверняка уже смог переступить через себя и разлюбить. А вот Цзюнь так и продолжал мучиться от своей любви. Нужно было бы бросить всё и уехать назад, домой. Но Цзюнь почему-то сделал совсем другое. Знал же, что так будет только больнее, но всё равно потянулся рукой к шкатулке и лёгким движением открыл её. Она поддалась, издав еле слышный щелчок. Сегодня Цзюнь разделит воспоминания лишь с самим собой и тихим голосом промозглого ветра. Первым, что Цзюнь видит, становится алый цветок пиона. Его самое громкое обещание Чжэханю любить неизменно, бесконечно и неувядаемо. Цзюню сразу вспоминается, с каким трудом он этот цветок добыл, с каким рвением и чувством Чжэхань потом держал искусственное растение в своих руках. Вспоминается, как Чжэхань положил свой подарок в шкатулку, точно оторвав от сердца. Ярко-красный цвет становится мутным и нечётким, отдаёт розоватыми красками, и Цзюнь понимает, что слёзы всё-таки начинают застилать ему глаза. Но Цзюнь хочет дойти до конца: хочет завершить то, что должно было случиться. Ведь воспоминания эти связывали, напоминали, заставляли жить. Воспоминания эти должны были свести их, но, кажется, их участь была стать лишь только достоянием прошлого. Яркая пламенная вспышка, именуемая любовью, озарила их пути пять лет назад когда-то в лагере. Быстро, резко, упоённо. Им бы сберечь её, не потерять, но… Они не справились, оказались слабее мира, обстоятельств, своих страхов. И теперь этот самый огонь навечно потухает. Прямо сейчас, прямо у Цзюня на глазах. И Цзюнь смотрит на то, как прошлое догорает и в памяти, и в сердце. Цзюнь тихонько плачет и безмолвно отпускает всё. Точно открыв шкатулку, он пустил эти воспоминания в свободный полёт, и теперь они растворяются в воздухе. Вот в его руках очки с перевязанным на них галстуком: очки старомодные, а пионерский галстук, кажется, сейчас изготавливается совсем по другому образцу. Цзюнь проводит пальцами по ткани, а чувствуется, что Чжэханю по шее: такой же мягкой, такой же тонкой. Раньше Чжэхань носил этот галстук, почти не снимая. Но он, по прошествии пяти лет, как бы Цзюню этого ни хотелось, уже не хранит тепло тела возлюбленного. Цзюнь с горькой улыбкой вспоминает, как повязывал Чжэханю этот галстук, ведь у самого Чжэханя это получалось плохо. Расхлябанный, неровный и неаккуратный, галстук не делал Чжэханя похожим на правильного пионера, но делал его похожим… На самого себя. И Цзюнь пионерский галстук не только повязывал: даже чаще срывал его, ведь он был преградой губам, что так и стремились подарить Чжэханю ласку. Ведь он был преградой вздохам, что неминуемо следовали за поцелуями и срывались с уст Чжэханя. В блокноте — листы уже выцвели и пожелтели, но Цзюнь пролистывает их, шурша страницами. Каждая такая страница оживляет перед его глазами лагерную сцену, проверки от директора, малышей и репетиции. И, конечно, Чжэханя, такого красивого и подтянутого в японской военной форме. И ещё более невероятного в строгом костюме, в котором он играл на фортепиано. Ноты «Игры теней» лежат здесь же, и любимая мелодия точно начинает играть у Цзюня в голове. Любимая мелодия в исполнении любимого человека. Лицо стало совсем мокрым от слёз, голос не слушался от них же, но Цзюнь против воли стал напевать произведение себе под нос. И пусть его напевы мало были похожи на правильное звучание композиции, пусть они постоянно перемежевались со всхлипами, именно они напоминали Цзюню о том, что когда-то он был для Чжэханя единственной музой, вдохновлявшей на поистине волшебные творения. Теперь же Чжэхань вдохновлялся совершенно точно не Цзюнем и не их чувствами. Шкатулка заметно опустела, и вот на гладкой поверхности остался лежать… Лишь конверт, где хранились их послания в будущее друг другу. Цзюнь вскрывает его с трепетом: но два листа бумаги всё равно падают на продрогший, грязный пол беседки. Когда дрожащими пальцами Цзюнь поднимает письма, перед его глазами предстаёт свой же почерк. То, что он написал, Цзюнь помнил довольно хорошо: он пожелал Чжэханю двигаться дальше на музыкальном поприще, посетить другие города и страны. Что, в принципе, и сбылось. А ещё он тогда добавил, что будет любить Чжэханя, сколько бы лет ни прошло. И почему-то Цзюню кажется, что и это сбудется в будущем. Жаль, что Чжэхань так и не прочёл послания, которое предназначалось ему. Он бы наверняка радовался, что почти всё, загаданное Цзюнем, воплотилось в реальности. Цзюнь наконец откладывает лист со своим сочинением и теперь смотрит на то, что когда-то написал для него самого Чжэхань. Когда-то возлюбленный с таким запалом просил Цзюня не подглядывать. И это было так в стиле Чжэханя. А потому от воспоминания Цзюнь не удерживает в себе тихий смешок. Но теперь уже было неважно, ведь Чжэханя рядом не было. И Цзюнь мог прочесть написанное любимым когда-то в их далёком счастливом прошлом: Уверен, что, когда ты прочтёшь это, Цзюнь-Цзюнь, ты уже будешь пару лет как изо дня в день восседать в богато обустроенном кабинете какого-нибудь министерства, весь такой строгий и до невозможности красивый, в чёрном костюме и в лакированных ботинках. Будешь решать важные вопросы и вершить своими решениями судьбы других людей. Но я надеюсь, что ты не позабыл и о своей судьбе, Цзюнь-Цзюнь. Что ты всегда оставался самим собой и помнил наше общее лето восемьдесят шестого года. А вообще, я верю, что через пять лет мы будем вместе вспоминать это самое лето, на этом самом месте. И мне в твоих объятиях будет всё так же хорошо и уютно. Что в твоих объятиях я буду чувствовать себя защищённым от любых напастей в этом жестоком мире. И что дом мой будет там, где ты. Парадоксально, но из послания Чжэханя, наоборот, не сбылось почти ничего: Цзюнь не получил столь желанную работу, через пять лет они не встретились под ивой. От жестокости мира Цзюнь Чжэханя тоже не защитил, и дом Чжэханя был совсем не там, где находился Цзюнь. Наверное, Цзюнь всё-таки не был достоин. Не был достоин счастья, не был достоин Чжэханя, не был достоин исполнения своей мечты. И то ли подарком, то ли мучением для Цзюня осталось только одно, чего он, видимо, достоин был: помнить, даже когда это не имело никакого смысла. Помнить, даже когда шкатулка, теперь пустая, вновь оказалась закрыта. Помнить, даже когда прошлое наконец дотлело и испарилось навеки. Цзюнь ещё раз оглядывает содержимое шкатулки, теперь разбросанное здесь и там, и забирает всё с собой. Всё, кроме цветка пиона. Его он кладёт в шкатулку обратно и снова прячет её под доску. Цзюнь решил не брать цветок. Ведь, всё же, это — подарок Чжэханю. Даже если нынешнему Чжэханю пион от Цзюня уже не нужен… Он нужен тому Чжэханю. Весёлому, порой безбашенному пионеру, который однажды полюбил впервые. Преодолев лес, Цзюнь покидает беседку, а потом уходит и из самого лагеря. Дети, кажется, спешат ко сну после отбоя. А Цзюнь спешит к автобусу. Цзюнь провёл здесь целый день и так и не дождался. И теперь, кажется, никогда не дождётся. Но, как бы тяжело ни было, он должен двигаться дальше.
