32
16 января 2023 г., 16:36
***
Тихие переговоры, смех сидящих вокруг людей и звон столовых приборов снова стали слышны Цзюню. Он, точно пробудившись ото сна, резко встрепенулся и чуть было не опрокинул тарелку и бокал, что стояли рядом с ним на самом краешке стола. Мелодия, горячо им любимая, но уже давно погребённая в самых закромах сердца, наконец, стихла. И Цзюнь вмиг выбрался из болезненных воспоминаний о прошлом. Он словно вынырнул из глубины моря и теперь жадно хватал ртом столь желанный воздух. Цзюнь, казалось, уже перестал думать о былом и не позволял себе вспоминать. А если и позволял, то приказывал себе остановиться и как мантру повторял: хватит, достаточно. Вряд ли забытое того стоит. Но здесь он оказался бессилен: такая музыка сама собой пробуждала в нём нечто дорогое, но запылившееся и давным-давно спящее мёртвым сном. Цзюнь и не думал, что кто-то из приглашённых на мероприятие артистов будет представлять «Игру теней». И что отнюдь не идеальное исполнение местного пианиста занесёт мысли в такие дали, что Цзюнь едва ли не забудет, где вообще находится. Против воли Цзюнь вспоминал всё, связанное с этой музыкой, от начала и до конца, в самых мельчайших подробностях. И он искренне удивлялся тому, что помнит всё настолько досконально: ему даже стало страшно от того, как крепко память впечатала события юности на подкорку сознания. Они всегда оставались рядом с ним, как бы он ни убеждал себя в обратном. Но теперь сладко-горькая пытка была закончена. Раздались громогласные аплодисменты, а музыканта, недавно сидевшего за фортепиано и игравшего эту невыносимую мелодию, сменил кто-то другой. Цзюнь облегчённо выдохнул и оглянулся по сторонам. Почему-то в глаза бросилось, что стул, на котором он сидел, был покрыт белоснежной тканью и украшен аляпистым красным бантиком. И кто выбирал этот ужасный дизайн для званого вечера? Ничем не лучше такой же безвкусной растяжки, что цветастым пятном мельтешила над низенькой сценой. «Нам десять лет!», — гордо гласила комично размалёванная вывеска. И Цзюню всей душой хотелось верить, что бизнес-партнёры, ещё их фирму не знавшие, не будут судить их деловые способности по столь никудышным художественным умениям. — Господин Гун, — тихое обращение раздалось где-то у уха, и Цзюнь тут же обратил взор на говорящего, — поздравляю вас и вашу контору с такой крупной годовщиной! Все мы начинали вместе, не в самые спокойные времена. Но не каждый выдержал: многие закрылись. А вы вот справились, и ваша фирма только продолжает процветать! — Благодарю за похвалу, господин Чэнь, — Цзюнь слегка улыбнулся и кивнул мужчине, сидевшему рядом, — но без сотрудничества с вами вряд ли бы у нас получилось добиться таких результатов. Спасибо вам за оказанное доверие и за желание работать с нами! К слову, символов доверия на десятилетие их фирмы было получено очень много. Где-то в углу зала были собраны самые разнообразные подарки от гостей, пришедших на праздник. Конечно, они ещё были неоткрыты, но ожидать чего-то особенного от них не стоило. Наверняка, традиционные яства разных провинций, чай, алкоголь, табачные наборы, дорогущие ручки и блокноты… Нужно было ещё разобрать всё это и решить, что с подобным добром делать. Возможно, стоило бы раздать презенты сотрудникам, поощрив их труд и смотивировав к дальнейшему вкладу в общее дело. Но господин Чэнь вывел Цзюня из размышлений, явно желая продолжить разговор: — Но я особенно рад за вас, господин Гун, из-за вашей удачной покупки! На днях, перед таким знаменательным для вашей фирмы событием, вы заключили прекрасную сделку! Можно сказать, перехватили землю у конкурентов в самый последний момент! А ведь земля-то хорошая… Там и природа, и воздух! Сам вот недавно прогулялся там, ну просто чудо! Есть ли у вас идеи, что будете строить на месте некогда пионерского лагеря? От прозвучавшего вопроса Цзюнь невольно вздрогнул: да, «Журавля» теперь, по сути, не существовало, и с мыслью об этом свыкнуться было довольно трудно. Он очень хорошо помнил, как случайно услышал разговор о закрытии одного из самых известных лагерей в Цзянси где-то в коридорах здания офиса. Работники говорили об этом с печалью: многие посещали «Журавль» в детстве, а кто-то хотел отправить туда уже своих детей. Причиной закрытия была названа нерентабельность, к которой, как Цзюнь был уверен, пришли из-за халтурного руководства. И всеми силами Цзюнь делал вид, что ему совершенно безразлична судьба «Журавля», хоть сердце и кричало о том, что он обманывает сам себя. Он сдался и перестал противиться желанию что-то исправить, лишь узнав о том, что фирма-оппонент уже была готова приобрести землю, снести там всё и построить какой-то новомодный торговый центр. Это показалось Цзюню кощунственным! Как можно было строить очередное место для выманивания денег на объекте, созданном изначально для досуга и поддержания здоровья детей! Именно так Цзюнь объяснял себе неожиданно всколыхнувшуюся внутри тревогу и порыв обогнать конкурентов, забрав земли в своё владение. Благо, он уже имел на это право. Почти три года назад, на тридцатилетие, отец передал Цзюню бразды правления разросшимся и укрепившимся предприятием. За время своего существования фирма, конечно, переживала как подъёмы, так и спады: многие акционеры ушли, но их семья держалась за дело, поднимала его, находила новые возможности для развития. И как-то само собой так получилось, что именно их семейство стало играть в фирме главенствующую роль. Когда Цзюнь пришёл осматривать новоприобретённую недвижимость, он с отчаянием осознал, что корпуса «Журавля», как и остальные объекты инфраструктуры, там находившиеся, совсем пришли в негодность. Снос зданий был необратим и неизбежен. И от этого знания, почему-то, все внутренности точно сжимались в плотный, противный ком, который мешался, перекатываясь и растекаясь волнением по всему телу. Тогда Цзюнь впервые, почти десять лет спустя после того, как когда-то открывал шкатулку в одиночестве, посетил беседку под ивой, затерянную в лесу. Чтобы проверить её состояние, и только для этого. Беседка доживала свои последние дни и выглядела ещё хуже, чем основная территория лагеря. Когда-то дырявый купол, через который они вместе с Чжэханем любовались на небо, полностью обвалился и разлетелся на части, которые теперь укрывали собой и без того хилый, непрочный пол из выгнившего дерева. Вывод пришёл к Цзюню почти сразу: при постройке нового объекта беседку тоже, бесспорно, ожидает ликвидация. Вот это время и настало. То время, когда от беседки всё-таки не останется ничего, кроме рыхлой земли, пыли, обломков и величавого образа, потерянного где-то в веках. А ива теперь будет просто ивой: обычным деревом, мало чем отличающимся от других деревьев в лесу. Ива будет продолжать расти, да вот только уже никто никогда не узнает, что раньше она была частью такой волшебной архитектурной композиции. Доски в беседке провалились под весом остатков купола, и, кажется, краем глаза Цзюнь даже заметил неприметный яшмовый отсвет. Почти так же, как в тот день, когда они с Чжэханем обнаружили шкатулку, ставшую сосудом, хранившим их красивую, чувственную, но недолговечную совместную историю. Цзюнь не опускается за шкатулкой. Он решает, что её участь должна быть такой же, как и участь беседки: здесь она была найдена, здесь она и будет разломана. Хоть нефрит и твёрд, как сталь, а разбить его очень сложно, наверняка, бульдозеры и прочая техника окажутся сильнее, так ведь? Цзюнь не знает. И это теперь совсем не имеет значения. Он закончил свою проверку, чтобы компания могла приступать к работе. Больше Цзюнь в эту беседку не вернётся. И её вскоре больше не будет существовать. После своего визита сюда, когда он так и не встретил Чжэханя, у Цзюня случился самый настоящий срыв. Кажется, будучи на месте, он спокойно всё принял и осознал: то, что теперь их с Чжэханем ничего не связывает. Значит, такова была судьба, и тут ничего не поделаешь. Однако, дома на Цзюня напал запоздалый шок, нагнал его, точно волк убегающего зайца. Цзюнь ворвался к себе в комнату, даже не раздевшись и не сняв обувь, завалился на кровать, уткнулся лицом в подушку и начал надрывно плакать. Громко и безостановочно, наплевав на всё происходящее вокруг: на то, что дома он был не один, а над городом, вообще-то, уже стояла поздняя ночь. Всё тело Цзюня было измотано от стресса, от долгой дороги в автобусе, от многочасового ожидания и от слёз, пролитых ещё в беседке. Но они, казалось, так и не хотели заканчиваться. Лились и лились, точно без конца и края. Истерика накатывала всё сильнее и сильнее, и Цзюнь еле удержался, чтобы не взвыть. Больно, неимоверно больно от одной лишь мысли, оставшейся в его воспалённом разуме: не приехал, не приехал, не приехал… Забыл. — Да пропади оно всё пропадом! — где-то внутри и без того спутанных ощущений проскальзывает злость, и Цзюнь, будто сорвавшись с цепей, бьёт рукой по матрацу: так, что даже скрипят пружины. Он скидывает одним резким движением всё содержимое шкатулки с кровати на пол. И зачем только привёз всё это с собой? Бесполезный хлам! Стекло очков разбивается, а блокнот приземляется точно домиком, обложкой вверх. Листы сами собой сминаются и разрываются в некоторых местах. Неконтролируемая вспышка переживаний за дорогую сердцу вещь колется под кожей, и Цзюнь наклоняется вниз, чуть было сам уже не падая с кровати. А потом вдруг думает: — Да и чёрт с ними… Пусть рвутся, пусть хоть вообще ничего от этой тетрадки не останется! Он сам не знает, откуда в нём столько ярости: точно всё ожидание чуда, так и не принёсшее облегчения и счастья, теперь выливается в такой грубой форме. Цзюнь не похож сам на себя. И где-то в глубине души ему даже противно, что он ведёт себя так вспыльчиво и агрессивно. Ведь он всё ещё помнит. Ведь он всё ещё любит Чжэханя. Но каждая вещь вокруг становится кроваво-красной, глаза болят от перенапряжения, горло раздирает, губы сводит, а ожесточённую желчь, кажется, уже ничто не сможет остановить. Цзюнь и не знал, что умеет так злиться. Только вот на кого или на что? На Чжэханя, за то, что он не вспомнил об их свидании? На мир, за то, что он их разлучил? Или на самого себя, за то, что ждал и верил, как последний дурак? Совсем глупая и абсурдная идея стучится Цзюню в сознание. И он настолько уже потерял себя в этом ночном безумии, что был готов претворить её в жизнь. Цзюнь поднимается с кровати и, пошатываясь из стороны в сторону, двигается к двери. Он до сих пор не привык к новой расстановке мебели в этой квартире, ведь она так отличалась от того, что было в Чэнду. А поэтому Цзюнь лихорадочно вспоминает, в какой из полочек на кухне лежат спички, и никак не может вспомнить. Но он обязательно вспомнит. И сожжёт. Сожжёт эту тетрадь, эти ноты и эти обещания. Сожжёт их к чёрту. Сожжёт всё, что оказалось пустым и ненужным. А ещё, он разрежет ножницами этот несчастный галстук. Сначала разрубит узел, что связывал его с очками, а потом избавится и от самого галстука: раскромсает ткань на мелкие-мелкие кусочки. Цзюнь даже не помнит свой путь от комнаты до кухни: помнит только, как дрожащими руками достал всё нужное и въелся чумным, одичавшим взглядом в ножницы и спички. По неосторожности Цзюнь режется краями ножниц, глухо вскрикивает, и кровь начинает капать с кончиков его пальцев. Боль немного отрезвляет и притупляет злобу, и он без сил садится прямо на плитку на полу. Прижимается спиной к тумбочке, вжимается лицом в колени и снова заходится в стенаниях. — Как же я устал, Небеса! А-Хань, знал бы ты, как я устал… Страшная мысль проносится у Цзюня в голове: хочется исчезнуть из этого мира. Хочется сгинуть, остыть, умереть. Чтобы больше не было больно, чтобы больше никто никогда его не потревожил. — Ненавижу… Ненавижу себя… — почему-то именно такие урывки подавленных чувств напоминают Цзюню о себе. Вдруг что-то заставляет его поднять голову, и он видит перед собой встревоженное, но пока ещё расплывчатое лицо. Его тут же увлекают в горячие, прыткие объятия, и Цзюнь слышит у себя под ухом тихие всхлипы. — Сынок, ты что здесь сидишь? Один, на полу, в одежде… Плачешь! Что происходит, Цзюнь-Цзюнь? Госпожа Гун стискивает сына в своих руках. Цзюнь обнимает её в ответ, прижимается к её груди, и понимает, что в своих горестях совсем позабыл о родителях. Как он вообще мог помыслить о том, что… Не хочет жить. Леденящее осознание чуть было не обрушившейся беды сваливается на Цзюня со всей тяжестью, и он льнёт к матери сильнее: — Мама… Прости меня, мама, я… Однако, госпожа Гун его прерывает и с дрожью в голосе спрашивает: — Ножницы, спички… Что ты хотел сделать, Цзюнь-Цзюнь? — в глазах женщины весь обуявший её ужас, — ты хотел… — Нет, мама, я… Я просто хотел уничтожить всё. — Всё — это что? — ещё не до конца понимая, уточняет госпожа Гун. Цзюнь слегка отстраняется и кивает в сторону кухонного стола: — Там… Тетрадь, листы… Галстук… Его галстук, — добавляет Цзюнь почти неслышно. Госпожа Гун тяжело вздыхает, поднимается на ноги и берёт всё лежащее на столе. Возвращается к Цзюню и медленно раскладывает предметы у его ног. С интересом смотрит на получившийся ряд и особенно долго пронзает взглядом очки и галстук, соединённые воедино. — Почему ты хотел избавиться от этого всего, Цзюнь-Цзюнь? — всё-таки, тихонько интересуется она, — расскажешь? И Цзюнь, не встретив в глазах матери ничего, кроме искреннего сочувствия, рассказывает: откуда именно он только что приехал, в чём именно разочаровался и кого именно только что потерял. На каком-то моменте его голос начинает срываться, а госпожа Гун снова привлекает Цзюня в объятия и принимается успокаивающе гладить по спине. Цзюнь уже почти не контролирует самого себя от всего пережитого за день: хватается за плечи госпоже Гун и еле слышно причитает, куда-то ей в шею, выдавая лишь бессвязные фразы: — Мама… Почему так случилось, скажи мне? Я ведь… Ждал, очень ждал… И я его… Всегда помнил, мама… Всегда его любил, — Цзюнь даже не осознаёт, что, на самом-то деле, ходит по тонкому льду, рассыпая такие признания. Ведь его могут снова заставить «лечиться». Хотя, какая теперь была разница. Цзюнь, кажется, устал настолько, что ему совершенно плевать. Но тут он слышит то, что ожидал услышать меньше всего: — Цзюнь-Цзюнь… Я давно хотела с тобой поговорить, — госпожа Гун сглатывает, и всё её тело выдаёт признаки того, что говорить ей чрезвычайно сложно, — но не решалась. В таком вопросе… Наверное, очень трудно признавать свою неправоту. Знаешь, я уже давно поняла, что всё, чему я тебя подвергла… Было бессмысленно. Ведь я видела, как ты украдкой писал ему письма. Несмотря на все запреты. Ходил на почту, думал, я этого не замечу? Я сама не знаю, как так случилось, Цзюнь-Цзюнь! Сначала я очень переживала, когда узнала о тебе и о… Чжэхане. Цзюнь почти задыхается, впервые слыша, как его мама называет Чжэханя по имени: не «тем мальчиком», не «другом из Цзянси», не как-то ещё. Цзюнь ведь уже давно заметил, что в их разговорах госпожа Гун никогда не произносила имя его возлюбленного, точно боясь этого. А теперь госпожа Гун назвала Чжэханя по имени… Впервые. — Понимаешь, я правда хотела самого лучшего для тебя. Я же люблю тебя, Цзюнь-Цзюнь. Думала, что ты запутался. Думала, эти сессии с господином Сюэ помогут тебе найти себя и лучше себя понять. Я… Не рассчитывала, что они так затянутся, эти сессии. А уж тем более не думала, что я дам согласие на те ужасы! Она вдруг закрывает лицо руками и горько всхлипывает: — Как я могла, Цзюнь-Цзюнь… — она всё плачет, а у Цзюня вся душа сворачивается, скукоживается от такого вида родной матери, — наверное, этот господин Сюэ и на меня тоже как-то воздействовал, потому что я правда не знаю, как… Тебе ведь делали больно, сынок! С моего согласия… — Всё в прошлом, мама, — Цзюнь утешающе касается её ладони и дарит ей улыбку, — не плачь, я не держу на тебя зла. Я знаю, что ты действовала из лучших побуждений. И я тоже… Тоже тебя люблю, мама. — Прости меня, Цзюнь-Цзюнь. Извини, пожалуйста. Наверное… Это всё из-за меня, — госпожа Гун вытирает слёзы рукавом домашнего халата и заглядывает Цзюню в самые глаза, — то, что случилось между вами. То, что Чжэхань не приехал. То, что вы с ним расстались. Это — моя вина. Если бы я тебя не трогала тогда, не мешала, если бы не… Ох, Цзюнь-Цзюнь… Она давится очередным всхлипом, хватается за сердце и невесело усмехается: — Всё-таки, я, наверное, и вправду никудышная мать. — Нет, мама! Это не так, — Цзюнь прижимается к ней ближе и теперь, кажется, уже он её успокаивает, а не она его, — ты — самая лучшая мама на свете. И не вини себя. Во многом мы с А-Ханем виноваты сами. Или виноват я… Только я. Цзюнь, несмотря на недавнюю вспышку гнева, всё равно не может ни в чём обвинять Чжэханя. Некоторое время они сидят в тишине, просто обнимая друг друга и чувствуя такое единение, которого не чувствовали уже очень давно. И вдруг госпожа Гун точно подрывается у Цзюня в руках: — Подожди, Цзюнь-Цзюнь… Я же… Секунду, сейчас, — она встаёт и скрывается где-то в коридоре. Цзюнь даже не успевает ничего сказать, а госпожа Гун уже возвращается, держа какой-то листок. — Цзюнь-Цзюнь… Я должна отдать тебе это, ведь оно — твоё. — Что это, мама? — зрение нещадно подводит Цзюня: из-за темноты и из-за чудовищной усталости. — Ноты. Мне их принёс господин Сюэ. Тогда у тебя был день рождения, Цзюнь-Цзюнь. Тебе как раз исполнилось девятнадцать… Твой день рождения после поездки в лагерь. Так что, это — твой заслуженный подарок. Цзюнь вовек не поверил бы, что у него всё-таки появится возможность послушать произведение, во многом посвящённое ему самому. То произведение, которое он когда-то так сильно желал услышать. То произведение, которое после провала в консерватории Чжэхань обозвал ничтожным. А сейчас Цзюнь не знал… Хотел ли он услышать эту мелодию, хотел ли вновь просматривать ленту их с Чжэханем любви? Хотел ли перебирать эпизоды их лагерной жизни, хотел ли в звучании фортепиано узнавать любимый голос? Ведь всё уже кончилось. Сегодня, в беседке. И теперь он должен был отпустить. Тем не менее, Цзюнь забирает у госпожи Гун ноты, стараясь не заострять своё внимание на тонких линиях, что когда-то были нанесены на бумагу изящными пальцами Чжэханя: — А ты… Слушала? — решает спросить Цзюнь. — Нет, конечно, как же я… Не слушала, Цзюнь-Цзюнь. — Тогда давай завтра послушаем вместе. Я знаю, рядом с нашим домом есть музыкальный магазин. — Я не хочу вмешиваться, Цзюнь-Цзюнь! — госпожа Гун усиленно машет руками и качает головой в отрицании, — это — твоё личное, ведь музыка для тебя была написана, а я тут при чём! — Уже неважно, мама. И я сам хочу тебе показать. Послушаем, и… Уберём ноты вместе с остальными вещами из шкатулки куда-нибудь подальше. В кладовку или на балкон. — Так далеко, ты… Уверен? — госпоже Гун всё ещё неудобно задавать сыну такие вопросы, но в те моменты искренности между ней и Цзюнем точно рухнула стена. — Уверен, мама. Я рад, что ты остановила меня, и я не поступил глупо. Не разорвал и не сжёг. Ведь эти воспоминания мне дороги. Но я должен идти вперёд и не увязать в этом. — Какой ты уже взрослый у меня, сынок, — госпожа Гун тихо вздыхает и снова увлекает Цзюня в объятия, — рассудительный. Хорошо, сделаем так, как тебе лучше… На следующий день они действительно идут в музыкальный магазин и слушают композицию. И Цзюню настолько тяжело её слушать, что он толком и не помнит ни её звучания, ни своего от неё впечатления. Слушать эту музыку — больнее электрошокера, больнее порезов, больнее обожжённых рук. Хочется, чтобы эта мелодия никогда не прекращалась. Хочется, чтобы она заглохла навсегда. Цзюнь еле-еле сдерживает железную маску на лице. И только по возвращении домой он даёт волю эмоциям, и второй день подряд для него проходит в слезах и полнейшей апатии. Только теперь рядом с ним была госпожа Гун, которая подбадривала, иногда приносила чай, и с которой было так уютно просто молчать. Мелодия Чжэханя стала пиком страданий для Цзюня. Зато после её прослушивания с каждым днём Цзюню становилось всё легче. И в какой-то момент он стал убеждать себя в том, что смог забыть. Ведь Цзюнь всегда был силён в самообмане. — Господин Гун! — вдруг кто-то потрепал его за рукав официального тёмно-серого пиджака, — неужто у вас столько идей по будущему строительству? — Простите, господин Чэнь, — Цзюнь наконец вышел из оцепенения, — да, я… Прикидывал габариты. На самом деле, у нас есть несколько вариантов проекта, но пока мы не уверены, что именно будем строить на месте «Журавля». Хотелось бы сделать что-то более значимое, чем торговый центр. Не зря же мы перекупили лагерь у конкурентов! Но у нас ещё есть время подумать, господин Чэнь. Работы по демонтажу будут проводиться довольно долго. Лагерь был большим, так ещё и территории вокруг… — Вы правы, господин Гун, нечего спешить. Но вы, без сомнений, найдёте лучшее решение для фирмы! Эти без малого три года, в течение которых вы у руля, стали для вашей компании едва ли не самыми продуктивными! — Вы меня перехваливаете, господин Чэнь, — Цзюнь склоняет голову в лёгком поклоне, — мне впору учиться у вас. Мужчина по-доброму усмехается и направляет взгляд куда-то в окно: — А ведь сейчас строители уже начали работы по сносу? — Да, господин Чэнь. Работы уже начались. Мы не хотим откладывать дело в долгий ящик. — Обычные работяги уже в поте лица трудятся, а мы, руководство, сидим и празднуем! — господин Чэнь, подшучивая, возмущается, — блюда у нас тут, видите ли, да ещё и концерт… — Надеюсь, вы довольны нашим скромным празднеством, — по всем правилам этикета, Цзюнь старается принизить себя и свою фирму. — Более чем, господин Гун, спасибо за старания… Цзюнь хочет что-то ответить и продолжить обмен любезностями, как вдруг его телефон разрывается гудком: — Извините, господин Чэнь, — Цзюнь просит прощения и отходит чуть дальше. Приставляет кулак к губам и начинает говорить: — Слушаю. — Цзюнь-Цзюнь! Это я! Цзюнь-Цзюнь, ты не представляешь, тебе срочно нужно… Прямо сейчас… — голос в трубке дрожит и дребезжит, говорящий явно находится под неизгладимым впечатлением от чего-то невероятного. — Яньлинь, мы же договаривались, в рабочее время — никаких сторонних разговоров. Я не могу сейчас с тобой болтать. Налаживаю контакты с фирмой, которой заправляет господин Чэнь. Лучше скажи, как там дела в офисе? Яньлинь, сидя на рабочем посту, уж точно знала, что нового в конторе. Всё же, она вернулась из провинции Шаньси. Развелась со своим женихом и тяжело переживала расставание. Тогда Цзюнь уже более-менее оправился от своих потрясений и помог девушке: они много разговаривали, много гуляли вместе и, кажется, стали ещё ближе. О причинах разлада Яньлинь долго не решалась рассказать, но потом как-то раскрыла, что не захотела находиться в полнейшей зависимости от избранника. Девушка хотела любви и семейного очага, но и не только этого. Яньлинь хотела ещё и работать. Но вот новоиспечённый жених считал, что он должен кормить семью самостоятельно. На сторону жениха встали и семьи с обеих сторон. В итоге, с таким конфликтом мировоззрений, они решили расстаться. После такого поступка, как развод, так ещё и после «позорного» возвращения Яньлинь в родную провинцию, родители не особо горели желанием помочь девушке с работой. И Цзюнь решил предложить Яньлинь работать в его фирме. Она согласилась, и дела во многом пошли в гору. Яньлинь была поистине ценным сотрудником и хорошо разбиралась в своём деле. Она поднималась всё выше по карьерной лестнице, и вместе с Цзюнем они дошли до того, что стали первыми лицами компании. Директор и его секретарь, а, по сути, — правая рука, с которой он всегда советовался в принятии решений. Сейчас Яньлинь осталась сидеть в офисе на случай непредвиденных ситуаций. По идее, никаких таких ситуаций не должно было быть: все главные партнёры собрались на празднике, но Цзюнь привык рассчитывать всё наперёд. А ещё, Яньлинь попросила у Цзюня спокойно отдохнуть, без лишнего шума. На выходных она, кажется, ходила то ли в клуб, то ли в спортивный зал, то ли в театр, и сейчас была очень вымотанной и не выспавшейся. Яньлинь не забывала, что, несмотря на столь тяжёлую работу, иногда нужно и веселиться. К тому же, во время подобного досуга можно было найти новых друзей и знакомых. А, может, и не только их. Даже после неудачного брака, Яньлинь не отчаивалась и не оставляла попыток наладить свою личную жизнь. Она не теряла надежду найти того, кто будет разделять её взгляды, кто будет её во всём поддерживать. Иногда вечно активная Яньлинь вытаскивала с собой вечно желающего остаться дома Цзюня. И, ко всему прочему, принялась и за его личную жизнь тоже. Сначала Цзюню было очень неловко, когда она пыталась его с кем-то свести или «намекнуть» на кого-то, с кем бы можно было пообщаться. Уж какими способами Яньлинь узнавала, с кем из её огромного круга приятелей Цзюню можно было «познакомиться», он знать не хотел. Пара таких знакомств вылились в нечто большее, но быстро иссякли и исчерпали себя: никакой привязанности Цзюнь не чувствовал. А просто иметь близость без любви противоречило его взглядам. Да и попросту было ему не нужно. Поэтому, когда-то Цзюнь, поблагодарив Яньлинь за заботу и помощь, всё же попросил её не предлагать больше «кандидатов» на его сердце. Сказал, что не хочет отвлекаться на отношения. А вот от продолжения дружеских посиделок с ребятами и совместных вылазок он не откажется. Яньлинь на это лишь понимающе кивнула, как-то печально вздохнула и как будто бы поняла для себя что-то ещё, о чём, тем не менее, умолчала. — Какой к чёрту офис, Цзюнь-Цзюнь! Ты знаешь, кто… Кто позвонил нам сейчас? — По твоей интонации, нам позвонил сам Ван Цзяньлинь или кто-то вроде него, — хохотнул Цзюнь. — Цзюнь-Цзюнь… — Яньлинь, кажется, была готова заплакать от переизбытка чувств, — я не знаю как, зачем и что, но… Чжэхань вернулся в Китай. Цзюнь даже сначала не поверил тому, что услышал. Может, померещилось? После всех его полётов в далёкое прошлое во время прослушивания «Игры теней». — Что? — только и хватает сил у Цзюня произнести. — Он… Позвонил только что, в офис. Сказал, приехал в лагерь, а там ходит рабочая бригада. Он взял у них номер нашей фирмы, Цзюнь-Цзюнь. Чжэхань там сейчас. В лагере. Вернее, в том, что от него осталось после почти целого дня демонтажа. — Яньлинь… Ты не шутишь? — Цзюнь плюхается на первый попавшийся стул и чувствует, как сердце его колотится быстро-быстро. — Ты сейчас издеваешься, скажи мне? Думаешь, я буду шутить о том, кого ты, чёрт тебя дери, до сих пор всем сердцем любишь? — Цзюнь совсем не обижается на резкие формулировки и прямые вопросы, ведь знает, что, когда Яньлинь волнуется, она может выражаться довольно жёстко. А ещё Цзюнь понимает, что от подруги нельзя было укрыть свои настоящие чувства, что уж тут сказать. — Ты хочешь… Его увидеть? — немного поуспокоившись, тихо спрашивает Яньлинь. — А он? Говорил что-то обо мне? — отвечает вопросом на вопрос Цзюнь и, к своему страху, понимает: он боится, он вовсе не ощущает уверенности в том, что готов увидеть Чжэханя после стольких лет разлуки, — зачем он вообще в лагерь приехал? — Я ничего толком не поняла. Сама в шоке была, так ещё и он говорит так, что ничего неясно. Слова забывает даже. Но он просил… Просил соединить с тобой. Если бы Цзюнь уже не сидел, то он бы точно упал. Ему вмиг стало жарко, молоточками в голове забился ворох мыслей, и Цзюнь, еле слышно выдохнув, ослабил галстук и скинул с плеч пиджак, оставаясь лишь в одной голубой сорочке. — А ты? — едва ли не умирая, просипел он. — Я ему сказала подождать, а сама позвонила тебе. Подумала, что ты должен сам решить. Хочешь ли ты с ним говорить, хочешь ли ты его видеть… — Яньлинь, поперхнувшись, сглотнула, — так мне дать ему твой номер, или… — Спасибо, Яньлинь, — Цзюнь, от охватившего его беспокойства, не позволил девушке договорить и прервал её, — не нужно, я… Я сам сейчас к нему подойду. Только с силами соберусь. — Смотри мне, Цзюнь-Цзюнь. И не упусти свой шанс, — Яньлинь назидательно протянула, — я-то уж знаю, каким ты можешь быть нерешительным. А теперь я отключаюсь. На том конце провода запищали гудки, но Цзюнь их точно не слышит. Продолжает тупо сидеть на стуле, слушать противное пиканье и пилить взглядом одну точку на стене перед собой. Чжэхань… Приехал! Он — здесь, совсем рядом. И Цзюню, чтобы его увидеть, всего-то нужно оказаться на территории лагеря. Цзюнь, словно в трансе, подходит к своему столу и вещает своему коллеге о том, что нужно срочно проверить работу строителей на новом объекте. Тот с пониманием кивает и переключает внимание на еду и выступления артистов. Цзюнь выходит наружу и двигается к «Журавлю». Земля разрыта, везде стоят ограждения и предупреждающие знаки. Некоторые здания уже деформированы настолько, что их не узнать. Чжэханя нигде не видно, но Цзюнь почему-то этому не удивляется. Ведь он душой чувствует, где именно сейчас находится Чжэхань. Привычная тропинка, ведущая по лесу, коряги и ямы, и вот где-то издалека показываются ветви ивы. Цзюнь забывает, как дышать. Делая шаг за шагом, он, кажется, даже зажмуривает глаза. А когда их всё же распахивает, он видит только спину, но узнаёт уже и её. Чжэхань, согнувшись в три погибели, пытается что-то сделать с досками и с фрагментами обрушившегося купола: то ли двигает их, то ли ищет под ними что-то. Цзюнь слышит какие-то японские проклятия, но всё это проходит мимо него, мимо его ушей, мимо его восприятия. В горле сухо и вязко, язык точно онемел, но Цзюнь шепчет одними губами: — А-Хань… И без того напряжённую спину точно простреливает спазмом. Чжэхань застывает, дёргается и, дрожа, поднимается выше. Медленно оборачивается на Цзюня и наконец заглядывает в лицо. Такими же карими, самыми красивыми в целом мире глазами. У Цзюня не хватает сил больше ни на что: ни на звук, ни на вздох. Он просто стоит и разглядывает такого взрослого, изменившегося Чжэханя. Причёска у него модная, где-то волосы уложены, где-то — выбриты, а кудри больше не вьются в беспорядке. Чжэхань в свои тридцать стал шире в плечах, крупнее, мужественнее. Но, в то же время, приобрёл какую-то японскую утончённость: на шее у него — батистовый шарф пудрового цвета, на теле — облегающая белая кофта, очерчивающая острые ключицы. Поверх неё — льняной бежевый пиджак с карманом на левой стороне груди, а на ногах — узкие светлые джинсы. — Цзюнь-Цзюнь, поверить не могу, мы… Встретились с тобой… Всё-таки встретились… — Чжэхань шепчет с придыханием, ощутимый японский акцент мешает Цзюню понимать эту речь, но всё это вмиг становится неважным. Ведь Чжэхань подходит к Цзюню ближе и улыбается, а на щеках у него появляются такие милые впадинки от ямочек. Почти такие же, какие были пятнадцать лет назад в лагере. Почти такие же, какие Цзюнь когда-то ласкал своими поцелуями. Только теперь, по истечении времени, эти ямочки соседствуют с неглубокими морщинками где-то вокруг глаз и на лбу. Цзюнь совсем не знает, что сказать. Ведь им одновременно и не о чем друг с другом говорить, и нужно рассказать друг другу о многом. — Я ждал тебя, А-Хань, — всё же произносит Цзюнь. — Я знаю… — Чжэхань виновато опускает голову ниже, — знаю, что ты не мог забыть. В нашей шкатулке ничего не осталось, потому что ты был здесь десять лет назад. И оттуда всё забрал. Почти. — Так и есть, А-Хань, — Цзюнь подтверждает сказанное, не зная, как дополнить эту пустоватую фразу. Цзюнь понимает, что будто бы разучился говорить с Чжэханем. Хотя раньше они могли беседовать безостановочно и непринуждённо. — У тебя получилось… Вылечиться? — Чжэхань огорошивает Цзюня, задавая этот вопрос без обиняков. — Думаю, ты и так знаешь ответ, А-Хань, — пожимает плечами Цзюнь. Чжэхань на это лишь тяжело вздыхает, и между ними снова повисает нестерпимая, сковывающая тишина. Почему-то диалог совсем не клеится. — Знаешь, А-Хань… На то твоё письмо… Если ты его помнишь… Я хотел сказать тебе «да», — Цзюнь признаётся Чжэханю в своём главном сожалении, что когда-то полностью разделило их, раскидало и развело в разные стороны. От произнесённого Цзюнем Чжэхань вздрагивает, как от ветра, и, кажется, лишь сильнее вжимает голову в плечи, не решаясь более поднять взгляд. — Но почему тогда… — беззвучно хрипит он. — Обстоятельства так сложились, что я не попал в Японию, а письмо твоё получил позже срока. И потом не мог тебя найти. — Цзюнь-Цзюнь… — Чжэхань всё-таки давится воздухом, и Цзюнь видит, как капли слёз начинают падать чистыми кристаллами на истлевший деревянный пол. И по прошествии пятнадцати лет, Цзюню всё так же невозможно смотреть, как Чжэхань плачет. — Не плачь, А-Хань, — Цзюнь не знает, насколько это позволительно, но он слегка касается рукой спины Чжэханя, — я сам виноват во всём случившемся. Уже начиная с этого «лечения», которое меня запутало и было мне в тягость. Я должен был всё сразу пресечь на корню. Я должен был сразу рассказать обо всём тебе, не слушать никого. Я должен был быть с тобой, несмотря ни на что, а не пытаться усидеть на двух стульях. — А ты всё продолжаешь брать всю вину на себя, Цзюнь-Цзюнь. Ничего с тех дней не поменялось, — делает вывод Чжэхань, улыбаясь сквозь слёзы, — ведь когда-то в «Журавле» ты всегда за меня горой стоял, всегда защищал меня. Хотя сейчас виноват во всём я, и не отрицай это! Сначала я думал, что тебе не нужен, а потом… Не приехал к тебе десять лет назад. Забыл об обещании, которое… Придумал сам. Прости меня, Цзюнь-Цзюнь. Прости. Последнее «прости» звучит из уст Чжэханя настолько безнадёжно, настолько обречённо и угнетающе, что у Цзюня в сердце точно застревает осколок от этого слова. Он никогда не позволит таким чернеющим от боли интонациям проскакивать в речи Чжэханя. И не за что Цзюню Чжэханя прощать. Он может Чжэханя только благодарить. — Но ты приехал сейчас. И я очень рад тебя видеть, — шепчет Цзюнь, слегка наклоняется к Чжэханю и невесомо касается большим пальцем его подбородка, — ну же, А-Хань, посмотри на меня. Чжэхань немного мнётся, а потом резко поднимает взгляд, и их глаза встречаются. Планеты точно взрываются где-то в галактике, вулканы извергаются, гром гремит, моря расплескиваются, а солнце сжигает своими палящими лучами. Всё это Цзюнь ощущает лишь за одну короткую секунду. Всё это Цзюнь видит в преобразившемся с годами, но всё ещё родном лице напротив. — Я скучал по тебе, — наконец выдаёт Цзюнь и притягивает Чжэханя к себе ближе, сжимая в объятиях. И плевать, насколько это уместно. Плевать, если Чжэхань больше не видит в Цзюне того, кого видел в прошлом. И даже плевать, если у Чжэханя уже есть кто-то другой. Сейчас единственное, чего Цзюнь хочет, — это крепко-крепко Чжэханя обнять. Почувствовать тепло его тела и раствориться в нём, забыться, расплавиться… Цзюнь вдыхает запах. От Чжэханя немного пахнет табаком, а ещё, почему-то, лотосами: наверное, пользуется средствами для ухода, что хотя бы запахами напоминали бы ему о родине. И Цзюню вдруг вспоминается, что именно лотосы цвели в той беседке, которую любили аристократы из страшилки, сочинённой когда-то давно одним пионером. Цзюню думается, что они с Чжэханем, точно пройдя целый жизненный цикл, вернулись к изначальной, отправной точке. В тот день, когда та самая страшилка была придумана. В тот день, когда они впервые признались друг другу. В тот день, когда Цзюнь заверил, что не хочет потерять себя. И он не потерял. А даже если и был когда-то на грани этого, то справился. Сегодня уж точно, Цзюнь снова в полном смысле обрёл себя. Ведь он наконец нашёл Чжэханя: его звезду, его свет, его, по правде говоря, единственную, вечную, неизменную любовь. Цзюнь еле сдерживает слёзы от всех накативших чувств, от всех мыслей. От того, что его руки наконец снова, пусть и ненадолго, пусть в моменте, но согревают Чжэханя. Как же непреодолимо Цзюнь об этом мечтал. Чжэхань, точно уловив это тонкое душевное состояние, жмётся к Цзюню плотнее, цепляется за ткань рубашки ладонями и выдыхает: — И я скучал, Цзюнь-Цзюнь… Очень скучал… Потом они молча обнимают друг друга, совсем потеряв счёт времени. Длительно, бессменно, неотрывно. И когда Чжэхань уже, кажется, хочет отстраниться, Цзюнь не выдерживает и тыкается ему носом в шею. Лишь бы Чжэхань побыл в руках Цзюня ещё немного подольше. Лишь бы хоть пока никуда не уходил. Чжэхань трепыхается, ощутив жаркое прикосновение, и от резкого движения из кармана его пиджака вдруг выглядывает алое пятно. Ведь Чжэхань забрал, спас, уберёг то, что в шкатулке предназначалось ему и только ему. Более не пытаясь разорвать их с Цзюнем объятия, Чжэхань любовно, осторожно и нежно касается пальцами красной ткани, не позволяя цветку выпасть наружу и испачкаться в грязи. В его кармане горит пион, что цветёт вечно. Такой же бессмертный и немеркнущий, как и раньше.
Примечания:
На этом заканчивается основной сюжет истории.
Далее следует дополнительная глава (экстра).
