Экстра
22 февраля 2023 г., 13:22
***
За всё время своего проживания в Цзянси Цзюнь успел ощутить переменчивость весенней погоды в этой провинции. Однако, в этом году Небеса точно благоволили ему и его идее. Дожди были мелкими, скорее грибными. Ветер не завывал, а майское солнце ещё не грело так беспощадно, как летом: засухи и жары не предвиделось. Тем не менее, после вырубки леса на территории лагеря место, где раньше была беседка, стало самым солнечным и защищённым от тени во всём новопостроенном парковом комплексе. Именно таковым было итоговое решение Цзюня. Просмотрев миллионы проектов, прикинув самые различные варианты строительства, он остановился именно на парке: зелёном, просторном, со скамейками, ларьками с уличной едой, тропами, аллеями и кустарниками. Цзюнь подумал, что «Журавль» всегда был тесно связан с природой, и эта связь не должна была прерываться. Теперь же лагерь превратился в один из самых крупных парков в провинции и привлекал множество туристов со всего Китая: ни Цзюнь, ни Яньлинь не ожидали столь ошеломительного успеха их нового начинания. Сегодня же, в этот погожий весенний день, посетителей было особенно много, ведь в парке открывалось ещё одно место для посещения. Необычное, с прекрасными видами на воду, в обрамлении пышных алых бутонов. И Цзюнь отчего-то очень сильно переживал, всё же… Он полностью сам продумал план постройки, впоследствии днями и ночами контролировал рабочую бригаду, ответственную за строительство, и теперь наконец был готов открыть своё архитектурное сооружение для гостей. Но посвятил Цзюнь эту зону в парке лишь одному человеку. И именно его реакция на такой сюрприз волновала Цзюня более всего прочего. За утро Цзюнь успел несколько раз обойти пока ещё пустующий объект вдоль и поперёк, чтобы не допустить ни малейшей оплошности. Проверил чистоту рам в сводах деревянной беседки, устойчивость стола и скамеек. Провёл пальцами по узорчатым изразцам, украшавшим беседку изнутри, а также опрыскал водой из пульверизатора пышущие цветением пионы, придавая им яркое поблёскивающее сияние. Их было много, они были везде и поражали взгляд буйством красного. Они точно укутывали беседку собой, создавали неповторимый контраст с голубым, чистым небом, распростёршимся над ними. Цзюнь сначала очень переживал, что цветы не зацветут и не приживутся в климате Цзянси, но, наверное, пионы одобрили его замысел. Ведь как иначе было объяснить такое удачное стечение обстоятельств? Погода была идеальной для их роста, а сами цветы были настолько красивыми, богатыми и сочными, что, Цзюнь был уверен, могли бы посоперничать с теми их собратьями, что цвели в Лояне. Старая беседка была снесена. Но на её месте теперь стояла беседка новая: пусть и лишённая многолетней истории, но довольно умело повторяющая традиционные формы своей предшественницы. Поблизости с беседкой всё так же стояла ива, но теперь не укрывала её, а скорее была дополнением к цельной композиции: чтобы можно было посадить пионы, Цзюню пришлось подобрать место с менее влажной почвой, а, значит, в отдалении от водоёма. Пионовая беседка — эта мысль пришла к Цзюню спонтанно после того решающего дня в его жизни, что подарил им с Чжэханем новую встречу. После того дня, что дал им ещё один шанс открыть друг друга заново и снова друг друга любить. Чжэхань увёз искусственный цветок вместе со шкатулкой к себе, в Японию. А Цзюнь считал, что в этом месте просто обязан был быть пион: в том или ином виде. В месте, где Цзюнь Чжэханя полюбил. Только пятнадцать лет назад у Цзюня не было ни возможностей, ни средств подарить Чжэханю что-то дорогое и монументальное. Это был бесценный по своей сути, но, всё же, один цветок. Теперь же Цзюнь мог подарить Чжэханю цветение сотни, даже тысячи пионов. Почти всё было готово к открытию. Но перед тем, как впускать других посетителей, Цзюнь хотел побыть в беседке с Чжэханем наедине. Оставалось только встретить Чжэханя в аэропорту: об этом они договорились ещё в марте. Когда планы строительства обновлённой беседки стали уже вполне реальными и осязаемыми, Цзюнь намекнул Чжэханю о том, что готовит «небольшой» подарок, но для его получения Чжэхань обязательно должен в мае прибыть в Китай. Хотя бы на пару дней. Чжэхань, конечно же, всё с тем же свойственным ему почти детским воодушевлением и интересом к сюрпризам, обещал приехать. Цзюнь бросает взгляд на строгие дорогие часы на кожаном ремешке: чтобы успеть к прилёту самолёта из Токио, ему уже нужно было выезжать. Чжэхань, конечно, будет очень уставшим после ночного рейса, но Цзюнь верит, что силы на небольшую прогулку Чжэхань всё же найдёт. А после Цзюнь сразу же отправит его к себе в квартиру отсыпаться, а сам поедет на работу. Цзюнь садится в машину, уже «предвкушая» двухчасовую поездку по пробкам до аэропорта Наньчан Чанбэй, и решает написать Чжэханю сообщение. Пусть прочитает он его не сразу, раз в самолёте связи нет, но зато получит весточку от Цзюня, лишь только ступив на землю. А-Хань, я выезжаю за тобой в аэропорт. К моменту получения тобой этого сообщения, я уже буду стоять в зале ожидания. Узнаешь меня по деловому костюму: я прямо с работы. Надеюсь, дорога будет свободной и не испортит моих планов. Лёгкой тебе посадки! Целую, Цзюнь. Довольный собой, Цзюнь убирает телефон в карман пиджака и уже заводит мотор, как вдруг его слух пронзает звук сообщения на телефоне. Странно, Чжэхань же не должен сейчас ответить… Может, это не он? Цзюнь-Цзюнь! Прости, пожалуйста, что не написал тебе ранее. Сегодня ночью получил звонок от организаторов, в планах появилось ещё несколько концертов. И мне пришлось подрываться, чуть ли не с постели, и сдавать билет до Китая, чтобы он не сгорел. Всю ночь я, конечно, не спал и очень злился, что наша с тобой встреча сорвалась. Хотел написать тебе с утра, да вот только меня прямо-таки разрывают звонки, уточняющие детали выступлений. Сейчас у меня вроде как перерыв, а вечером мы будем давать концерт на окраине Токио. Мне очень жаль, любимый, что так получилось. Ведь мы с тобой договаривались и планировали. И ты обещал мне какой-то сюрприз. Но я обязательно приеду, когда закончится эта непонятно откуда взявшаяся серия концертов. Позвонишь мне сегодня, ближе к ночи? Я очень по тебе соскучился и хочу тебя услышать! Чжэхань. Цзюнь тяжело вздыхает и падает головой прямо на руль машины. Их встреча с Чжэханем не состоялась! Снова! Так обидно! Ведь Цзюнь готовил всё это лишь для возлюбленного. А Чжэханя даже не будет на открытии беседки… Их с Цзюнем самого сокровенного места. Но Цзюнь, конечно же, Чжэханю позвонит. Созваниваться они старались каждый день, когда оба управлялись со всеми делами. Благо, разница во времени между Китаем и Японией была всего один час. Цзюнь уже привык засыпать под смеющийся голос Чжэханя, что с наступлением ночи становился всё более осовёлым и вялым, всё чаще прерывался зевками. Но Чжэхань упорно не бросал трубку и не заканчивал разговор. Цзюню вообще казалось, что, если бы он сам не отправлял Чжэханя спать, переживая за его здоровье, тот бы мог проболтать хоть целую ночь. Но всё равно было обидно. Ведь Цзюню хотелось не только слышать Чжэханя перед сном, но и видеть. Обнимать его крепко-крепко и шептать всякие нежности на ухо, а не в трубку телефона. Цзюнь на самом деле злится, но понимает, что не имеет на это права. Ведь сколько раз он сам не приезжал, когда Чжэхань звал в Японию: будь то на какие-то концерты, что были для Чжэханя так важны, будь то на праздники, будь то просто так, потому что Чжэхань хотел Цзюня увидеть. Они также договаривались, покупали билеты, а потом у Цзюня неожиданно случалась командировка, или происходила какая-нибудь неурядица на работе, где его присутствие было обязательным. Они так и встретились вживую лишь раз, осенью. И больше увидеться у них не получалось. Хотелось рвать волосы на голове от досады: казалось бы, они снова обрели друг друга, но вновь спотыкались и терялись из-за отношений на расстоянии, что Цзюню давались, признаться, довольно трудно. Да, теперь они повзрослели, и переживания их отличались от тех, что были раньше. Теперь Цзюнь не волновался о том, не решил ли Чжэхань «встать на правильный путь и вычеркнуть его из своей жизни». Теперь Цзюнь сокрушался от того, что хотел бы жить вместе с Чжэханем, как настоящая семья. Делить быт, находиться под одной крышей, встречать любимого с концертов. И Цзюнь был к этому готов: назвать Чжэханя своей семьёй. Возраст уже располагал к серьёзным отношениям, а вот обстоятельства — не очень. Жить на две страны было очень обременительно и трудно. Но другого выхода просто-напросто не было. Тем не менее, Цзюнь собирается с силами и пишет Чжэханю ответ: пытается казаться радостным и не отчаявшимся, не хочет Чжэханя расстроить и заставить чувствовать вину. Ведь Цзюню казалось, что Чжэхань всё равно винит себя за их вынужденную разлуку, несмотря на все доводы Цзюня о том, что Чжэхань ни в чём не виноват. Я всё понимаю, А-Хань. Ничего страшного. Спасибо, что сообщил мне. Обязательно поговорим с тобой вечером, и ты мне расскажешь, как прошли твои выступления! А сюрприз тебя обязательно дождётся! Желаю тебе удачи сегодня! Знал бы ты, как бы я хотел послушать твою игру! Люблю тебя, Цзюнь. Ответ приходит незамедлительно: очевидно, Чжэхань держал телефон в руках и ждал, чтобы узнать, как Цзюнь отреагирует на столь печальную новость. Ты успокоил меня, Цзюнь-Цзюнь! А то ведь я места не находил себе от того, что разрушил наши планы. Но я правда ничего не мог с этим поделать. Кстати, как там эта засранка Мори? Освоилась на новом месте? Тебя-то она точно слушается, в отличие от меня! Но, знаешь, без неё в квартире стало как-то тихо и даже одиноко. Хотелось бы, чтобы вы оба были здесь со мной. Как тогда, осенью. Уже жду нашего вечернего разговора, Чжэхань. Цзюнь спохватывается: дома Мори наверняка изнывает от скуки. Можно было бы вывести её на прогулку, раз уж планы так резко поменялись. Мы сейчас идём гулять с Мори-чан, А-Хань. А по поводу одиночества… Я бы тоже очень хотел быть сейчас с тобой. Но я уверен, скоро у тебя появится время для поездки в Китай. И мы наконец увидимся. До вечера, Цзюнь. Цзюнь всё-таки заводит машину, но едет не в аэропорт, а в свою собственную квартиру, в которой живёт один. Родители теперь не встречали его дома, зато встречал кое-кто другой. Дверь отворяется, и с ног его сбивает уже ставшее любимым рыжее бедствие. — А ну, хватит, Мори, сидеть! Ох, Небеса, ты запачкаешь мне весь костюм… Собака же никак не меняет своё поведение: лишь смотрит преданными глазами на своего хозяина и продолжает облизывать ему ботинки и края брюк. Цзюнь тихо вздыхает и присаживается на корточки, тут же начиная почёсывать шёрстку сиба-ину за ухом. Нет, долго злиться на свою Мори-чан Цзюнь не может. Мори удовлетворённо рычит, а потом заваливается на бок, свешивая язык. — Нет, ну совсем распоясалась! — смеётся Цзюнь, — погладить тебя, да? Ладно-ладно, иди сюда, лапу давай… Вот! Хорошая девочка! Наконец получив достаточно внимания и ласки, Мори отползает от Цзюня дальше, поднимается на четыре лапы и, немного склонив голову, глядит на него вопросительно. — Гулять с тобой идём, — поясняет Цзюнь, тряся перед мордочкой ошейником и поводком, — в парк. А пока давай нацеплять ошейник… А ну, сидеть, куда побежала?! Побегав за своей подопечной по коридору и всё-таки нацепив на неё ошейник, Цзюнь вместе с Мори, гордо виляющей хвостом, наконец выходит на улицу. Мори ведёт его вперёд, несётся с какой-то бешеной скоростью, а Цзюнь задумывается, откуда в ней столько энергии. Но излишняя порою активность всё же сочеталась в Мори со свойственной сиба-ину любовью неподвижно смотреть на горизонт, любуясь красотой природы. Мори тоже была частью одних из самых светлых воспоминаний в жизни Цзюня. Оставшаяся после прошлых хозяев квартиры Чжэханя в Токио, она стала его вынужденной соседкой. Да вот только справляться с питомцем у Чжэханя получалось плоховато: он как-то признался Цзюню, что еле управляется с собакой, и вообще, кошек он любит больше. Зато в Цзюня Мори, можно сказать, «влюбилась с первого взгляда». И после двух недель отпуска, что Цзюнь провёл вместе с ней и с Чжэханем в Японии, Мори уже жалобно скулила, не желая расставаться с Цзюнем. Чжэхань, смотря на эту картину, видимо, сдался и отправил «предательницу-японку» вместе с Цзюнем в Китай. Благо, авиалинии позволяли перевозку животных. Так, Мори стала неотъемлемой частью жизни Цзюня: он покупал ей множество всяких игрушек, кормов и прочих «собачьих радостей», а она всегда с огромной любовью ждала его дома. Но иногда, как Цзюню казалось, «японка» всё же скучала и по родине, и по Чжэханю. До паркового комплекса Цзюнь доходит пешком, а, вернее, долетает вслед за сиба-ину. Та, наконец освободившись от пут ошейника, начинает бегать по просторным лужайкам, а сам Цзюнь устало плюхается на скамейку возле пионовой беседки и с болью смотрит на бутоны. Любуется ими в одиночестве. Снова один, снова вдали от Чжэханя… — Эй, Цзюнь-Цзюнь! — чей-то весёлый голос выводит его из горьких дум, — ты что кислый такой, я не поняла? А где Чжэхань? — Он не приехал, Яньлинь, — тихо отвечает Цзюнь, — будем открывать беседку, как обычно. Как и любой другой объект. — А… Почему? Что-то стряслось? — Яньлинь тут же притихает, присаживается к Цзюню и начинает аккуратно поглаживать его по спине. — Он занят. Концерты, — Цзюнь невнятно пожимает плечами, — я не знаю, когда он теперь сможет приехать. — Как жаль! — Яньлинь, надув губы, хмурится, — ведь ты так старался, Цзюнь-Цзюнь! В этот проект душу вложил всю… Бедные рабочие, что попали на строительство этой беседки! Ты же как их там всех… Никому не позволял бездельничать! Они мне потом ныли, что начальник им совсем не давал продыху, и просили повысить зарплату! Цзюнь смеётся: да уж, Яньлинь всегда удавалось его развеселить, даже в самые тяжёлые жизненные моменты. — Я хотел, чтобы всё было идеально. — Оно так и получилось, Цзюнь-Цзюнь, поверь мне, — Яньлинь осторожно проводит пальцами по алым лепесткам, и они тут же отдаются лёгким качанием, — эта беседка — невероятная красота. А когда ты рассказал мне, что вы, оказывается… Это место под ивой давно уже обнаружили, так вообще! Твой подарок приобретает такой глубокий смысл! А как романтично! Чжэхань должен тебя ценить! Цзюнь снова заходится смехом, а Яньлинь улыбается и опять начинает подбадривающе гладить его по спине, явно довольная произведённым эффектом. — Хочу здесь пофотографироваться, Цзюнь-Цзюнь! Можно? Вокруг пионов… Оденусь только соответствующе, — Яньлинь тем временем продолжала расхваливать беседку, а заодно и организовывать себе фотосессию на зависть всем подругам. — Можно, конечно, Яньлинь. Вообще, беседка эта будет открыта для свободного посещения. А если будет нужно, мы выделим специальный день, закроем её, и ты сделаешь снимки, — Цзюнь поясняет всё это в спокойной манере и краем глаза наблюдает за запыхавшейся Мори-чан, что, кажется, входила в «созерцательную» стадию своего досуга: выставив передние лапы вперёд, с интересом, почти не моргая, она уставилась на один из алых бутонов, над которым летала белая бабочка. Рядом была лучшая подруга, рядом была любимая собака, но на лице у Цзюня всё ещё пробегали нотки печали. Конечно, столь ожидаемая им встреча оборвалась, и все его усилия, чтобы удивить возлюбленного, тоже пошли коту под хвост. — Цзюнь-Цзюнь… Ну что ты так грустишь? Слышишь, не унывай так, — Яньлинь всеми силами пыталась вернуть Цзюню позитивный настрой, — а может тебе… Плюнуть на всё и взять отпуск? Снова, как тогда, а? Ты же сколько раз уже отпуск не брал, у тебя дней много накопилось… Возьми отпуск и рвани к нему, Цзюнь-Цзюнь! Цзюнь на это лишь горько улыбнулся: к сожалению, оставить работу он сейчас не мог. Обязанностей по различным проектам было слишком много. А вот осенью прошлого года он всё-таки выкроил время на отпуск, и отпуск этот стал самым счастливым в его жизни. После их летней встречи в «Журавле», Чжэхань уехал буквально через пару дней. Оказалось, он был в Китае проездом, а вообще направлялся в Корею на концерт. Когда радость от того, что они друг друга увидели спустя года разлуки, немного поулеглась, на обоих тут же накатила волна неловкости: обнимали они друг друга совсем не по-дружески, зато очень и очень долго. А ведь они… По правде говоря, больше не были парой. Они, по сути, вообще были друг другу почти никем. Между ними разверзлась огромная пропасть длиною в года, и чтобы её преодолеть, ещё нужно было постараться. Тогда Чжэхань пригласил Цзюня к себе в Японию, как «старого друга по лагерю», а у Цзюня как раз был отпуск осенью. Чтобы не нарушать границ дозволенного, Цзюнь посчитал, что поездки в несколько дней будет достаточно, хоть у него и было в запасе почти две недели. Потом Цзюнь мучительно долго собирался в путь. Не знал, какие вещи взять: какова погода в Японии, можно было судить только по прогнозам, но они редко бывали точными. А ещё, Цзюнь не знал, чем они с Чжэханем будут заниматься, насколько формально нужно одеться, и вообще… Цзюнь не знал, в каком образе его хотел бы видеть Чжэхань, а это, почему-то, казалось Цзюню очень и очень важным. Другой проблемой был сувенир. Естественно, Цзюню следовало привести с собой в Японию что-нибудь, что послужило бы памятным подарком для Чжэханя. Но снова, что следовало Чжэханю подарить? Чтобы, с одной стороны, его не обязывать ни к чему, а с другой — чтобы подарок был качественным и полезным? Цзюнь изломал всю голову, но, благодаря Яньлинь, сумел всё-таки подобрать подходящий вариант: бабочку и пояс к фраку глубокого, бардового цвета. Подаркам, к слову, Чжэхань невероятно обрадовался и пообещал надевать их только на самые важные и особенные выступления. Сам Чжэхань подарил Цзюню набор для чаепития японского производства. Очень хрупкий, изящный и утончённый. Набор включал в себя чашку, блюдце и ложечку. Тогда Цзюнь ещё не знал, что этот подарок он оставит у Чжэханя в квартире, на случай своего туда возвращения. «Дружеская» поездка у Цзюня продлилась ни больше, ни меньше, три дня. Сам он, признаться, всё это время постоянно засматривался на Чжэханя. Ловил себя на том, что изучает черты его лица. Всё те же, но какие-то совсем другие: обаятельные, острые. Цзюнь всё чаще понимал, что тонет в глубоком взгляде Чжэханя и запоминает его мелкие, плавные, такие притягательные движения. Цзюнь смотрел на Чжэханя и чувствовал, как сердце начинает биться чаще, пускается вскачь, а желание коснуться накатывает с неимоверной силой. Но, в то же время, Цзюня разрывали сомнения: ведь они с Чжэханем узнавали друг друга заново. И Цзюнь очень боялся, что память его воспроизводит того, другого Чжэханя. Что любит он всего лишь образ прошлого, а сейчас… Были ли эти чувства сейчас направлены на нынешнего Чжэханя? Не на память, не на воспоминание? Любил ли Цзюнь взрослого, тридцатилетнего, уже умудрённого опытом Чжэханя? Или всё же любовь Цзюня осталась там, в другой жизни, где Чжэхань — ещё совсем молодой юноша, такой бесстрашный, порой резкий, но ещё неопытный, нежный и невинный? Цзюнь всегда был склонен к тревогам и излишнему самоанализу, а потому эти мысли просто снедали его изнутри и не давали наслаждаться поездкой полноценно. Ведь Цзюнь понимал, что просто дружбы между ним и Чжэханем быть не может. Но он также не был уверен, что ему стоит сделать первый шаг в сторону более близких отношений. Всё решилось в один из вечеров, когда они по привычке рассказывали друг другу о работе, о событиях из жизни, а также вспоминали лагерные истории пятнадцатилетней давности. Возможно, тогда они немного переборщили с сакэ. Ведь как ещё можно было объяснить то, что Чжэхань, ничего Цзюню не говоря, а лишь смотря исследующим, испытующим взглядом, просто сел ему на колени и поцеловал. Долго, цепко, безмерно и страстно. Так, что Цзюнь почти сразу же потерял голову. Чжэхань всё так же, не удосужившись предоставить объяснений, углублял поцелуй, гладил Цзюня по плечам, а потом потянулся пальцами к краям футболки, явно желая избавиться от неё. Это немного отрезвило Цзюня, хотя после столь жаркого поцелуя он весь напрягся, и ему явно хотелось большего. — А-Хань… Ты не думаешь, что мы совершаем ошибку? — тем не менее, почти неслышно выдыхает Цзюнь, — мы же… Между нами всё было так давно, а сейчас… Я же тут всего третий день! Ты… Не знаешь нового меня, А-Хань. Как и я не знаю нового тебя, если уж говорить честно. — Возможно, ты прав, Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань внимательно смотрит Цзюню в глаза, точно пытаясь понять, ощущает ли Цзюнь то же самое, — но даже если это — ошибка… Я всё равно хочу, чтобы она произошла. Даже если это всего лишь на один раз, и даже если нас впоследствии ждёт расставание. Даже если мы с тобой не сойдёмся. Я просто хочу, чтобы это случилось. А ты… Хочешь? Цзюнь громко сглатывает: он, конечно, очень хочет. Сколько раз он мечтал об этом в своих самых сокровенных мыслях, когда Чжэхань был вдали! Но Цзюнь не желает ранить Чжэханя и не желает пораниться сам. Не хочет оступиться, не хочет разочароваться, не хочет усложнять. Цзюнь боится поверить в пустое. Цзюнь боится ответственности. — Давай дадим нам шанс, Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань, горячо шепча, обдаёт кожу Цзюня пылким дыханием и коротко целует в пульсирующую венку на шее, — а там — будь что будет. И сегодня ночью… Давай не будем думать ни о чём. Просто будем друг у друга, м? Эта фраза растекается раскалённым оловом по всему телу, пробуждает в Цзюне воспоминания о том, как давным-давно Чжэхань писал ему письма. Как он признавался Цзюню в самых искренних, самых прекрасных чувствах, и просил о том же самом: просто друг у друга быть. От этих образов из прошлого у Цзюня щиплет глаза. А ещё от того, что он всё-таки исполняет просьбу Чжэханя. Отпускает всю ситуацию, заталкивает сомнения подальше и ныряет в омут с головой. Сам прижимает Чжэханя ближе и впивается губами в губы. Чжэхань невнятно мычит в поцелуй, плотно закрывает глаза и вжимается пальцами в плечи Цзюня сильнее. Цзюнь задирает Чжэханю футболку, почти полностью оголяя спину. Проводит ладонями где-то у поясницы, а с губ Чжэханя срывается уже не мычание, а самый настоящий блаженный стон. И с этим звуком, полным жажды близости, к Цзюню вмиг приливает кровь. Щёки горят, и без того сбитое дыхание спирает, а тело изламывает дрожь наслаждения. Цзюню так приятно, как ему едва ли было за эти пятнадцать лет. Цзюню так невероятно, как ему может быть только рядом с Чжэханем. Ловким движением Цзюнь скидывает с Чжэханя футболку и медленно проходится ему по линии роста волос к шее. Чжэхань в нетерпении вздрагивает и лишь потом ныряет пальцами ниже. Так обольстительно прикусывает губу и ласкает сначала заинтересованным взглядом, а потом и живыми касаниями оголённые плечи Цзюня, солнечное сплетение и кубики пресса на животе. Всё это заставляет Цзюня умирать и возрождаться, взлетать и падать, и у него вырывается такое хриплое и оборванное: — А-Хань… — М? — Чжэхань вновь поднимает руки и пальцами дотрагивается до щёк и скул Цзюня, — что такое, Цзюнь-Цзюнь? — Небеса… Это просто невозможно… Невыносимо, А-Хань… — у Цзюня не хватает никаких сил смаковать эти уничтожающие, такие чувственные, но слишком медленные ласки. — Невыносимо… Плохо? — Чжэхань хитро улыбается, сам уже зная ответ. Цзюнь не остаётся в долгу и тут же вовлекает Чжэханя в проникновенный поцелуй. Одной рукой за загривок прижимает его к себе, а второй тянется к резинке на его штанах. И наконец прикасается так, как хотелось. Хватается крепче и помогает Чжэханю освободиться. — Хорошо, А-Хань… Так хорошо, что с ума сойти можно, — не сбиваясь с заданного ритма, Цзюнь признаётся в том, что ощущает, честно. Ускоряясь, целует Чжэханя везде, где только может. Чувствует его всего: запах и вкус его кожи. И продолжает окончательно и бесповоротно терять рассудок. Вздохи Чжэханя перемешиваются с глухими восклицаниями, пока наконец он не дёргается, протяжно выдохнув и чуть было не упав с коленей Цзюня прямо на пол. Но у Цзюня получается удержать Чжэханя в своих объятиях. Чжэхань учащённо дышит Цзюню в шею, проводит ладонями по вспотевшей спине и бокам, а потом оглаживает снизу. И уже от одного прикосновения у Цзюня сносит всё самообладание: он и без того сдерживался слишком долго. Не в силах подавить стон, он захлёбывается и шепчет: — Да, А-Хань… Пожалуйста… Чжэхань угукает и дарит Цзюню ещё пару раззадоривающих касаний, а потом вдруг останавливается, отняв руку. Цзюнь недовольно хмурится: ему совсем не хочется, чтобы это прекращалось. Ему вообще хочется, чтобы эта ночь, когда они «есть друг у друга», никогда не заканчивалась. Цзюню хочется, чтобы они могли быть вместе всегда. Чжэхань же вглядывается Цзюню в лицо потемневшими от страсти глазами: — Цзюнь-Цзюнь… А хочешь, мы… Зайдём чуть дальше? От такого предложения глаза у Цзюня невольно округляются, сердце переворачивается где-то в грудной клетке, а язык точно отнимается. И Цзюнь снова не может вымолвить ничего, кроме одного единственного: — А-Хань… — Пойдём, — Чжэхань, слегка подрагивая то ли от волнения, то ли от предвкушения, встаёт на ноги и тянет Цзюня за собой куда-то вглубь квартиры. Они заваливаются на мягкую постель, снова целуя друг друга: то крепко-крепко, то обрывисто и нестройно. Губы и руки взаимно блуждают по телам обоих, и Цзюнь не знает, сколько бы ещё выдержал эту сладкую пытку. Ему до помутнения жарко, душно, больно, отчаянно. Голова у Цзюня раскалывается, шумит, а пальцы предательски дрожат, но скользят бережно и осторожно, расслабляют. И тогда Чжэхань наконец выдыхает, притягивает Цзюня ближе и заставляет полностью растаять, погрузиться и потеряться в себе. Неспешно двигаясь и постепенно распаляясь, Цзюнь замечает, как лицо Чжэханя розовеет и вытягивается, а сам он весь выгибается от удовольствия. — Цзюнь-Цзюнь… — Чжэхань, приникая к Цзюню, то ли зовёт его, то ли просто посылает это имя, снова заставляющее чувствовать себя по-настоящему любимым, куда-то в пустоту. — Да, А-Хань? — Цзюнь говорит с трудом: в нём всё разрывается и горит. Он, склоняясь над Чжэханем, усиливает напор и, дабы отвлечь, мягко целует в губы. Вместо ответа Чжэхань направляет, проталкивает руки Цзюня куда-то вниз, между их телами. Движение продолжается, и в какой-то момент темп становится таким, что за ним уже никак не поспеть. Цзюнь сдаётся, позволив наконец долгожданному облегчению напоить каждую клеточку, а Чжэхань застывает. То ли от сладостных ощущений где-то внутри, то ли от очередного взрыва неги, что ладони Цзюня принесли вновь. — А-Хань… — Цзюнь отстраняется от Чжэханя и чувствует, как сердце затапливает непередаваемая нежность. Он позволяет себе трепетно и аккуратно убрать влажные пряди волос со лба Чжэханя. Тот благодарно улыбается в ответ на жест заботы, всё ещё сбивчиво дышит и смотрит на Цзюня самозабвенно и искренне. Приподнимается, обвивает Цзюня руками, вжимаясь всем телом. И, что бы это ни значило, Цзюнь обнимает Чжэханя в ответ. Гладит его по голове, целует в висок и понимает: как хорошо, что они вместе. Сейчас, в настоящем, именно в этот момент. И Цзюнь, несмотря на свои первичные опасения, почему-то уверен, что теперь они с Чжэханем будут друг у друга долго. Теперь они будут друг у друга всегда. Утро они также встречают вместе, переплетая пальцы, соприкасаясь лбами и не в силах оторваться даже во сне: ведь теперь они не хотели отпускать то, что снова обрели. Цзюнь, проснувшись раньше Чжэханя, будит того поцелуями в нос, в щёки, в шею, во впадинку за ухом, и наслаждается счастливым смехом, слетающим с любимых губ. Чжэхань же, кажется, не прочь продолжить начатое ночью: ведь смех его вскоре сменяет интонацию на более низкую и глубокую, губы тянутся к губам, а руки опускаются всё ниже. Однако, солнце из окон слепит слишком ярко, раздражая и заставляя щуриться, а из соседней комнаты вдруг доносится громогласный истошный лай. — Ох, эта негодница… — вымученно тянет Чжэхань, — наверное, надо покормить собаку. — Конечно, надо, А-Хань! — возмущённо восклицает Цзюнь, — мы вчера совсем позабыли о бедном животном. Тоже мне, хозяева! А она ведь нас даже не потревожила… — Мори-чан — умная девочка, — Чжэхань пожимает плечами и оставляет ещё один быстрый поцелуй у Цзюня на губах: кажется, последний за это утро, — ты займёшься собакой, а я — завтраком. Цзюнь согласно кивает и чувствует, как Чжэхань поднимается с постели. А потом потягивается, зевает и разминает затёкшую шею. Цзюнь не может смотреть на это без умиления, а Чжэхань вдруг останавливает взгляд где-то на стене, и все краски вмиг сходят с его лица. — А-Хань, что-то случилось? Плохо себя чувствуешь? — Цзюнь встаёт вслед за Чжэханем и встревоженно его осматривает, прикладывает руку ему ко лбу, — бледный весь… Хочешь, я и завтрак нам приготовлю, а ты ещё полежишь и отдохнёшь? Чжэхань мотает головой, перехватывая пальцы Цзюня у своего лица и бегло целуя костяшки: — Всё хорошо, Цзюнь-Цзюнь. Спасибо тебе за заботу, — он пододвигается ближе и смотрит на Цзюня умоляюще и горько, — просто увидел календарь и неожиданно понял, что ты… Уже сегодня вечером должен улетать обратно в Китай. А ведь мы, кажется, вот только-только с тобой встретились! И только вчера… Фразу Чжэхань не заканчивает и в смущении отводит взгляд, но Цзюнь понимает, что он хочет сказать. По правде говоря, Цзюнь и сам полностью позабыл про этот свой рейс и про то, что поездка его, на самом-то деле, подходит к концу. И пусть Цзюнь не знает, имеет ли он на это право, но расставаться с Чжэханем так скоро он не желает. Сглотнув, Цзюнь произносит: — А-Хань… Если честно, у меня отпуск сейчас в самом разгаре… Он две недели идёт. Хочешь, я… Сдам билеты и останусь с тобой подольше? Чжэхань на это изумлённо ахает: — Ты ещё спрашиваешь, Цзюнь-Цзюнь! — он притягивает Цзюня к себе за талию, — конечно, хочу! Оставайся со мной, Цзюнь-Цзюнь! Побудем с тобой вместе! Я тебе столько интересного в Японии покажу! Сейчас же осень, время Момидзи! Ты просто обязан это увидеть, поедем с тобой в Киото любоваться на клёны. Там самые красивые клёны, Цзюнь-Цзюнь! А здесь, у нас, я свожу тебя на телевизионную башню! Там просто сногсшибательный вид на смотровой площадке! А ещё… — Хорошо, А-Хань, я понял. Поедем во все места, куда ты хочешь. Ты только не забывай дышать, — добродушно усмехнулся Цзюнь: всё-таки, привычка говорить без умолку осталась у Чжэханя ещё со времён «Журавля». — Начнём с охоты на клёны, — немного продышавшись, всё же подытожил Чжэхань, — поэтому, нам нужно плотно позавтракать. До Киото ехать около двух часов. А ещё, я соберу нам что-нибудь для пикника. Определив планы на день, Чжэхань поплёлся заниматься готовкой, а Цзюнь отправился кормить скучающую и голодную сиба-ину, не забыв при этом погладить её, а потом и пообниматься с питомцем. Мори-чан просто растапливала его сердце, и Цзюнь невольно удивлялся, почему раньше не задумывался о том, чтобы завести собаку? Со следующей по пятам Мори, Цзюнь зашёл на кухню. По комнате разносился какой-то непередаваемый аромат, и Цзюнь, не в силах справиться с любопытством, заглянул в кастрюльку, за которой пристально следил Чжэхань. В густом бульоне плавали водоросли, овощи и кусочки тофу, и Цзюню почему-то показалось, что где-то он уже видел это блюдо. Но где он мог его видеть? Какой-то японский суп на завтрак, такого он нигде не встречал. Тем не менее, представший перед глазами кулинарный изыск казался до боли знакомым. — Мисосиру, Цзюнь-Цзюнь, — пояснил Чжэхань, помешивая ингредиенты деревянной ложкой, — я же сказал, что нам нужно хорошо поесть перед долгой поездкой. А он очень питательный. Что-то вроде традиционного японского завтрака. — Очень интересно попробовать, А-Хань! Меня научишь готовить? — Цзюнь приобнял Чжэханя за плечи. — Научу, конечно! И ты будешь готовить вместо меня, — Чжэхань хихикает, представляя свой «гениальный план», — а я буду бездельничать, вот. Цзюнь тоже смеётся в ответ на эту шутку, уже готовый осваивать новые кулинарные навыки. А неожиданно подбежавшая Мори с непониманием смотрит на слишком весёлых хозяев, пока не подаёт голос, точно повторяя за ними. Клёны же, как Чжэхань и уверял, действительно поразили Цзюня своей умопомрачительной красотой. Алые, точно огоньки, живые, точно капельки крови, они укрывали собой каждый миллиметр парка в Киото. Цзюнь фотографировал открывшееся ему природное чудо света на память, а ещё фотографировал Чжэханя: улыбающегося самой волшебной на свете улыбкой, такого изящного в лёгком пальто оливкового цвета. Чжэхань прижимал к себе букет из опавших кленовых листьев и выглядел до невозможности органично в этой осенней сказке. Во время пикника помимо каких-то привычных закусок, взятых из дома, Цзюнь успел насладиться даже таким деликатесом, как момидзи-тэмпура, и по-настоящему прочувствовать вкус этого кленового празднества. А Чжэхань, кажется, всё никак не мог насмотреться на кленовые листья, что держал в руках: разглядывал их острые уголки, прожилки и узоры и, наверняка, вдохновлялся на создание мелодии, что отражала бы в себе непревзойдённой красоты осенний пейзаж. — Ты даже к еде не притронулся, А-Хань, — упрекая, назидательно заметил Цзюнь, — поешь что-нибудь. И дай мне пока вблизи посмотреть на листья. Чжэхань коротко хохотнул, точно ему вспомнилось что-то донельзя приятное, но ничего не сказал. Протянул Цзюню букет, а сам приступил к трапезе. При ближайшем рассмотрении листья казались ещё более прекрасными. Даже несовершенства и кривые полосы на них будто создавали целые вселенные. Будто каждый листок имел свою личную историю, которую так и хотелось узнать: разглядывая, прикасаясь, вдыхая прелый аромат. Особо не задумываясь, Цзюнь перевязал веточки листьев между собой, чтобы букет держался крепко и не рассыпался, а Чжэхань всё-таки не удержался от комментария: — Цзюнь-Цзюнь, а ты не растерял навыки, — он указал пальцем на получившуюся композицию, а потом на свою шею, — точно галстук повязываешь. И листья такие же алые! — Это точно, А-Хань, — Цзюнь печально улыбнулся добрым воспоминаниям из детства: кажется, это было уже очень и очень давно, — держи, это — тебе. Чжэхань с радостью принял «улучшенную» версию букета: — Возьмём к себе домой, — он подмигнул Цзюню и улыбнулся уголком губ, — в вазу поставим, пусть напоминает об этом дне. И букет из алых листьев действительно напоминал об их совместном любовании клёнами и услаждал взор. А ещё, он точно окрасил настроение последующих дней отпуска: в повседневности, спокойствии и любви Цзюнь находил самое настоящее удовлетворение. Днём они с Чжэханем выходили гулять по району вместе с Мори. Дома же, развалившись на диване в объятиях друг друга, они смотрели телевизор. А иногда, Чжэхань играл Цзюню, показывая результат своих трудов за всё то время, когда для Цзюня звучала лишь тишина, а звуки фортепиано утихли навсегда. Но и они вернулись в его жизнь, и с каждой проигранной мелодией Цзюнь ощущал себя всё ближе к Чжэханю. Цзюнь наслаждался музыкой, а Чжэхань, закончив с игрой, всегда Цзюня спрашивал о чувствах и идеях, что та музыка приносила. И, хоть Цзюнь и сомневался, что в его словах есть хоть толика глубинного музыкального понимания, Чжэхань всегда слушал внимательно и серьёзно, точно делал какие-то мысленные пометки для себя: — Я так рад, что снова могу играть для тебя, Цзюнь-Цзюнь, — после очередного проигранного произведения, как-то признался Чжэхань, — мне кажется, за время твоего отпуска я наберусь вдохновения на все предстоящие гастроли! — Мне очень приятно это знать, А-Хань, — встав с дивана и подойдя ближе к фортепиано, Цзюнь положил свои ладони поверх ладоней Чжэханя, что ещё лежали на клавиатуре, — мне только в радость тебя слушать, А-Хань. Твоя музыка… Я же ещё когда тебе говорил: ты очень талантливый. Знаешь, наверняка многие китайские музыкальные учреждения сейчас, после всех твоих выступлений по Азии, завидуют, что упустили такого способного музыканта. Чжэхань улыбается, мелко царапая Цзюню кожу короткими ногтями: — А мне всё так же приятно слушать, когда ты меня хвалишь, — смеётся он, а потом вдруг резко задумывается, — знаешь, Цзюнь-Цзюнь… Иногда мне и вправду кажется, что ничего не поменялось. А иногда кажется, что поменялось слишком многое. — И мне, А-Хань… Если честно, кажется то же самое, — Цзюнь наклоняется к уху Чжэханя и говорит почти шёпотом, — нам с тобой есть, что вспомнить… То время, оно не забылось. Но также мы можем строить нечто новое и не зацикливаться на прошлом. Никто не говорит, что будет легко, но… За всё это время, пока я здесь, А-Хань, я понял, насколько сильно ты мне нужен. Мы, как ты говорил, дали нам шанс. Попробовали, попытались, и, кажется… Вполне успешно? — Очень даже, — тихонько соглашается Чжэхань. — И мы теперь, получается… Вместе? Я бы хотел, чтобы… — голос у Цзюня против воли дрожит, ведь так волнительно обозначать этот статус. Но Цзюнь хочет получить от Чжэханя то самое «да». То самое «да», что он ждал так долго. Чжэхань оборачивается к Цзюню и, притягивая его лицо ближе к своему, выдыхает: — Я бы тоже хотел, Цзюнь-Цзюнь… Тоже бы хотел, — так странно, кажется, они — уже взрослые люди, а оба не могут найти в себе силы говорить прямо. — Я люблю тебя, А-Хань, — Цзюнь, всё-таки, решается сказать откровенно: и это признание так легко слетает с его губ, что наконец раскрепощает Цзюню сердце от недосказанностей. Цзюнь говорит Чжэханю о своей любви, не думая и точно срываясь с обрыва. Вместо ответа Цзюнь получает долгий и нежный поцелуй, который, наверное, в то бесценное мгновение говорит громче любых слов. Вечером они, как Чжэхань и хотел, поднимаются на телевизионную башню Токио. Издалека башня поражает Цзюня контрастом белого и оранжевого, на фоне темнеющего вечернего неба. Зайдя внутрь, они ходят по магазинам, разглядывают витрины, смеются и наслаждаются прогулкой. Даже посещают синтоистский храм, находящийся прямо внутри башни. Цзюнь дивится не только необычному расположению храма. Он дивится вообще всему, что происходит в нём. Ведь Цзюнь, в отличие от Чжэханя, до этого никогда в синтоистском храме не был. И ему кажется, что черпаки для мытья лица и рук, дощечки, божества ками придают особенную магию моменту. Богатый праздничный ужин в ресторане с видом на город завершает посещение башни. Столик — вдали от чужих глаз. Темнота укрывает их, и Цзюнь даже позволяет себе накрыть руку Чжэханя своей, хоть и очень переживает о том, как тот отреагирует на подобное действие. Переживает, что, несмотря на сумерки, кто-то может увидеть лишнее. Чжэхань же не разрывает прикосновение и относится к нему вполне спокойно, как к норме вещей. Второй рукой он держит дорогую сигарету и, время от времени выпуская изо рта дым, поглядывает на Цзюня каким-то несказанным взглядом: томным, выразительным, счастливым… Влюблённым. Эта мысль отдаётся в душе Цзюня теплом. Эта же мысль сопровождает его дома, когда приятный вечер переходит в не менее приятную ночь. Впервые с того момента, когда Чжэхань сделал первый шаг и решил рискнуть, безрассудно и легко Цзюня поцеловав. Но теперь они точно знали, что их ждало впереди. Теперь это была уже не она: пусть честная и искренняя, но всё ещё попытка обрести друг друга. Теперь это было нечто тонкое, близкое, вечное, что делало их связь как возлюбленных крепче. Аромат сигарет смешался для Цзюня с запахом свежести недавно принятого душа. Он укрывал его собой со всех сторон, пока руки Чжэханя творили что-то донельзя вожделенное и приятное, губы щекотали, а тело вторгалось, загораживало, сливалось. Задыхаясь от ощущений, что Чжэхань ему дарил, поддерживая, целуя в плечи и держа стройный ритм, Цзюнь невольно вспоминал ту ночь в беседке, когда впервые доверился Чжэханю. Вспоминал и понимал, насколько сильно всё отличалось в этот раз: тогда Цзюню всё равно приходилось направлять Чжэханя, переживать неуверенность и боязнь совершить неверный шаг. Тогда Цзюню приходилось брать всё на себя. Теперь же Цзюнь чувствовал себя в руках Чжэханя полностью защищённым, а ещё… До жути желанным. И это не могло Цзюню не нравиться: такому Чжэханю хотелось открываться, хотелось вверяться. До самого последнего содрогания, до самого последнего вздоха, до испития ночи и друг друга до дна. И, когда всё заканчивается, Цзюнь сквозь дымку сна прижимается к Чжэханю и думает, как он счастлив быть с ним, делить моменты любви, и неважно, что, неважно, как… Главное, что с ним. С тем, с кем всегда было и будет сердце Цзюня. Очередное утро в родных объятиях прерывает неожиданный телефонный звонок: разомлевший Цзюнь не может заставить себя разлепить глаза и перестать нежиться в постели, а Чжэхань, всё же, поднимается с кровати и уходит с телефоном на кухню, чтобы не потревожить возлюбленного. Возвращается Чжэхань с озадаченным выражением на лице, и это сразу помогает Цзюню проснуться: — Что-то случилось, А-Хань? — он присаживается на краешек кровати и, укрываясь, набрасывает одеяло на спину. Чжэхань приземляется рядом, кусает губы и берёт Цзюня за руку: — Слушай, Цзюнь-Цзюнь… Знаешь, кто звонил? — Кто? — Цзюнь очень боится услышать что-то страшное, ведь явная нервозность со стороны Чжэханя не предвещает ничего хорошего. — Мама звонила, она… Хочет зайти меня проведать, — тихо произносит Чжэхань. Цзюнь прокашливается, понимая, о чём Чжэхань хочет попросить: — Я понял, А-Хань. А когда она придёт? — Да уже сейчас… Сказала, уже выехала. Она живёт в соседнем районе Токио. Я купил родителям здесь квартиру, когда обосновался в Японии… — Чжэхань гладит Цзюня по руке. — Что ж, тогда я сейчас быстро соберусь и пойду куда-нибудь погулять, — Цзюнь уже хочет встать, но Чжэхань останавливает, крепче сжимая Цзюню пальцы. — Нет, Цзюнь-Цзюнь, подожди, я… Наоборот хотел, чтобы ты остался. Цзюнь, услышав такую просьбу, удивлённо поднимает брови, а Чжэхань, заметив замешательство, тут же начинает тараторить без умолку: — Если ты не хочешь, не готов, и всё такое, я не настаиваю и не тороплю события. Просто я хочу показать, что ты… Что мы… Что у меня серьёзные намерения, Цзюнь-Цзюнь. — А твоя мама, получается… — Да, Цзюнь-Цзюнь. Моя мама всё знает про меня и меня поддерживает, — утвердительно кивает Чжэхань, — отец тоже знает… Но относится равнодушно и отстранённо. Почти со мной не общается теперь, но хоть без скандалов. — Ты решил признаться? Почему? — интересуется Цзюнь. И вопрос этот, кажется, ставит Чжэханя в тупик. Он отворачивается от Цзюня и начинает бегать глазами по комнате. Цзюнь чувствует, что Чжэханю очень неудобно отвечать. Может, он поднял неприятную тему? Надавил на больное? Цзюнь уже хочет начать извиняться, как вдруг Чжэхань всё-таки говорит: — Был повод, Цзюнь-Цзюнь. Не думаю, что ты хочешь об этом слушать, — он кладёт Цзюню голову на плечо и вздыхает, — мои неудачные попытки забыть тебя. Но они все в прошлом! Чжэхань заверяет Цзюня со всем запалом, и Цзюнь верит Чжэханю. Но, в то же время, совсем крохотный укол обиды и ревности задевает неконтролируемо, и догадка складывается сама собой: — Тот японец, о котором ты когда-то писал мне в письме? — Цзюнь и сам удивлён, что помнит это, но память, видимо, очень вовремя подкинула воспоминания, — с которым вы вместе на фортепиано играли? Чжэхань, кажется, поражён тем, что Цзюнь вот так вот попал в точку. Он стремительно краснеет и опять начинает кусать губы: — А ты меня очень хорошо знаешь, Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань пытается перевести всё в шутку, — с тобой никаких интриг. — Это было легко предугадать, — хмыкает Цзюнь, — признаться, я, прочитав то письмо, уже тогда почувствовал, что японец этот — не такой простой. Только имя его забыл. — Аканэ, — подсказывает Чжэхань, всё ещё тушуясь и внимательно наблюдая за реакцией Цзюня. — Ах, да, точно, — Цзюнь, вспомнив имя, легонько хлопает себя рукой по лбу, — господин Си. Прямо-таки осенний иероглиф. Подходит под сезон Момидзи. У Цзюня почти вырывается, что, наверняка, Чжэхань когда-то и клёнами любовался с этим своим Аканэ, но он вовремя одёргивает себя: даже если это и так, они — уже взрослые люди, и ревность не должна застилать Цзюню глаза. Их отношения должны быть крепкими и доверительными, и Цзюнь сделает всё, чтобы они такими были. Конечно, Цзюнь не хочет думать о том, что когда-то Чжэханя целовал другой, но это — жизнь. Всё же, с Цзюнем Чжэханя тогда ничего не связывало. Цзюнь невольно погружается в размышления, а Чжэхань же, видимо, принимает молчание за обиду и тут же начинает оправдываться: — Цзюнь-Цзюнь, знаешь, если тебе интересно… Он почти сразу… — Чжэханю тяжело говорить, но, в то же время, видно, что он уже давно копил это в себе и хотел поведать о своей ране именно Цзюню, — я почти сразу, как мы познакомились, понял его отношение ко мне. Сначала пытался присмотреться к нему. Думал, вдруг слюбится, ведь, как я считал, ты не хотел быть со мной, да и не мог. Но сердце всё равно рвалось к тебе. Всегда рвалось, Цзюнь-Цзюнь. — А-Хань… — Цзюнь хочет остановить Чжэханя. Хочет сказать, что уже неважно, убедить, что былое их больше не побеспокоит, но Чжэхань, вырвав руку из руки Цзюня, прикладывает ему палец к губам: — Не перебивай, Цзюнь-Цзюнь. Дай договорить, — Чжэхань надрывно сглатывает, — я потом осознал, что не хочу играть в самообман, да и по отношению к нему… Это было нечестно. Я чётко провёл между нами черту, и… Потом узнал, что ты собираешься в Японию. Это стало для меня последней каплей. Тогда я не выдержал и написал тебе, умоляя вернуться ко мне. На этом моменте по лицу Чжэханя начинают катиться глухие слёзы, с которыми выходила застарелая, но сильная-сильная боль. Цзюнь примерно понимает, что было дальше: сам весь дрожит, слушая откровения Чжэханя. А потом поворачивается, нежно обнимает любимого и накидывает на него одеяло. Так, что теперь оно укрывает обоих: — Но ты… Ты не ответил мне, Цзюнь-Цзюнь… — Чжэхань смаргивает слёзы прямо на ткань футболки Цзюня, — тогда… Мне так было плохо, так грустно, ты не представляешь, я… Я думал, ты забыл. Думал, ты и знать меня не хочешь… А может, ты там вообще женился, у тебя теперь семья, и нет мне места рядом с тобой… Цзюнь слушает всё это и невольно вспоминает те времена, когда именовал свою природу болезнью: с одной стороны, ему смешно от тех глупейших заблуждений. Из-за того, что верил повсеместной лжи, царящей вокруг, и сам же клеймил себя неполноценным. А с другой стороны, ему страшно и боязно. От того, сколько боли сам себе причинил. От того, сколько ненависти излил на самого себя. Если бы не Чжэхань, что открыл Цзюню глаза своей любовью, если бы не их встреча, случившаяся в «Журавле» пятнадцать лет назад… Что бы было с жизнью Цзюня? Наверняка, случилось бы то, о чём Чжэхань сейчас и говорил: мучился бы Цзюнь с нелюбимым человеком, лишь бы угодить семье, обществу, партии и своим теперь навсегда поверженным внутренним демонам. — И я… — Чжэхань тем временем продолжал свой рассказ, — от отчаяния, наверное… Позволил ему себя утешить. И сам же разрушил все стены, что между нами возвёл. Прости меня, Цзюнь-Цзюнь. Если бы я знал, что ты меня искал… Если бы я знал, что ты меня не отверг… Я бы никогда… Никогда, Цзюнь-Цзюнь… Чжэхань стискивает Цзюня сильнее, утыкается носом в шею, и всё не может остановить свой плач. И Цзюнь с ужасом понимает: Чжэхань винит себя во всём и сам же себя полосует. — Не плачь, А-Хань, я на тебя не злюсь. Нисколечко, — Цзюнь начинает укачивать Чжэханя, — слышишь, душа моя? Зачем ты так винишь себя? У меня ведь тоже… Разные знакомства были. И в этом нет ничего страшного. — И что из этих знакомств вышло? — гнусавит Чжэхань. Цзюнь задумывается: — Если честно, то ничего не вышло. Ничего серьёзного. — Вот именно, Цзюнь-Цзюнь. А то, что у меня было… Было вполне серьёзно. Думаю, ты и сам понимаешь, раз я даже рассказал близким, — Чжэхань поднимает на Цзюня заплаканные глаза, — Небеса, какой же я идиот… Мало того, что позабыл приехать в «Журавль», так ещё и предал тебя. Ладно бы, у меня настоящие чувства к Аканэ были. А их ведь не было, Цзюнь-Цзюнь. Как бы я ни старался себя в обратном убедить. Была симпатия, конечно, было приятно его внимание. Но это совсем не то, что я чувствовал с тобой, Цзюнь-Цзюнь! Но я всё равно зашёл с ним так далеко, так запутался во всём этом, что… Мы ведь даже жить с ним стали вместе! Чжэхань на секунду замолкает, видимо, вспоминая эти события, и переводит дыхание: — Потом, когда съехались… На почве музыки у нас с ним было много ссор. Всё же, одно дело репетировать вместе, а музицировать, живя под одной крышей, — это совсем другое… Хотя, ты знаешь, Аканэ мне всегда уступал. И вообще во всём мне потакал. А я поступил ужасно. И с ним, и с тобой. Его обманывал, изображая любовь, а тебе изменил и даже не попытался тебя искать. Даже не заподозрил ничего странного во всей сложившейся ситуации, хотя про Тяньаньмэнь трубили ото всюду! Я даже не справился о твоей безопасности, о твоём здоровье, хотя надо было! Переехал из Осаки и даже не прислал тебе своего нового адреса… Хотя бы как знакомому, так, на всякий случай. И столько лет мне понадобилось, чтобы понять, что дальше так продолжаться не может. Тогда я предложил Аканэ расстаться. Он уехал куда-то в Европу. И после Аканэ я уже никого так близко к себе не подпускал. Потом мне предложили поехать на гастроли по Азии, и я всё же вспомнил про «Журавль». Спустя столько времени… Чжэхань снова всхлипывает, а Цзюнь старается всячески успокоить: лишь бы только Чжэхань больше не плакал, лишь бы всё происходящее не переросло в истерику. — Ну что ты, А-Хань? Хватит, — Цзюнь поглаживает Чжэханю спину, — ты меня не предавал, ведь ты не мог знать, что со мной случилось из-за Тяньаньмэнь. Ты думал, что всё кончено. Я бы, в твоей ситуации, тоже так подумал. И как здесь найти силы писать? Да и зачем писать, когда всё в прошлом? А касаемо Аканэ… Ну, видимо, ты хотел дать ему шанс и ответить на его заботливое отношение. Но не смог обмануть своё сердце. Только не делай из себя монстра, А-Хань. Всё хорошо. Я тебя принимаю с твоим прошлым, я тебя люблю и больше никогда никому не отдам. — Правда? — в глазах у Чжэханя плещется самая искренняя радость. — Конечно, А-Хань. Конечно, правда, — Цзюнь мягко вытирает с лица возлюбленного последствия слёз, — иди умойся, а я пока приготовлю нам что-нибудь. А то скоро прибудет госпожа Чжан. — Так ты… Останешься? — Останусь, А-Хань. Если ты этого хочешь. Постараюсь произвести на госпожу Чжан хорошее впечатление, — посмеивается Цзюнь, — ведь она, я уверен, за тебя очень волнуется. А потому не захочет доверять сына кому попало. Но ты меня поддерживай, ладно? — Конечно, Цзюнь-Цзюнь! — Чжэхань подрывается и целует Цзюня по очереди в обе щеки, — конечно, любимый! Чжэхань, счастливый и окрылённый, явно сбросивший с себя оковы прошлого, пропадает в ванной, а Цзюнь, не забыв отсыпать корма Мори-чан, старается приготовить что-то более-менее стоящее для них самих. Он немного волнуется перед предстоящей встречей, но сам теперь понимает, что хочет представить Чжэханя семье. Мать знает, нужно ещё поведать отцу, и вот когда Чжэхань приедет в Китай… Но Цзюнь оставляет все эти размышления о будущем на потом. Пока ему нужно было представить себя перед мамой Чжэханя в лучшем свете. Время пролетает слишком быстро, и, когда в дверь раздаётся звонок, Цзюнь только-только заканчивает приводить себя в порядок. Он еле-еле успел умыться и почистить зубы, уложить волосы, побриться и подобрать подходящий наряд. — Сынок, я так соскучилась! — госпожа Чжан сразу же кидается обнимать сына, — как у тебя дела тут? Опять до ночи сидишь за инструментом? Она скептически оглядывает Чжэханя с ног до головы: — Ведь ты похудел. Опять не ешь ничего и готовить не собираешься! — Ну, мам… Что ты начинаешь, а? — Чжэхань отмахивается, но Цзюнь видит, что ему дорога забота со стороны госпожи Чжан, — проходи, скорее, раздевайся. Я тебя… Познакомить кое с кем хотел. Тогда Цзюнь наконец выглядывает из-за плеча Чжэханя. И, право слово, ощущает себя мальчишкой: наверняка краснеет и теряется. — Добрый день, госпожа Чжан, — здоровается Цзюнь. — Добрый, добрый, — госпожа Чжан как-то задумчиво смотрит на Цзюня, точно сканирует его глазами, а Цзюню от этого не по себе. Ей что-то не понравилось в его виде? Он что-то забыл? Позволил себе бестактность? Мысли о своих возможных промахах роются у Цзюня в голове, пока госпожа Чжан наконец не ахает и не расплывается в улыбке, взмахнув руками: — А ведь нас и знакомить не надо, А-Хань! Цзюнь, из Сычуани, да? Однажды вожатый в «Журавле». Я правильно помню? Цзюнь поражается одновременно и феноменальной памяти госпожи Чжан, и тому, что, наверное, выглядит свежо и молодо. Это приятно знать, но, в то же время, Цзюнь представить не может, как госпожа Чжан отреагирует, узнав про «новый статус» бывшего вожатого. — Да, госпожа Чжан, вы правы… Это — я. — А-Хань, друг приехал к тебе погостить? — госпожа Чжан, наконец расправившись с верхней одеждой, проходит в квартиру, — а что же он не приезжал раньше? — Мы потеряли связь, но, когда я ездил на гастроли и был в Китае… Речь Чжэханя прерывает громкий лай, доносящийся из кухни: — Мори-чан! — любовно восклицает госпожа Чжан, и Цзюнь радуется, что, по крайней мере, у них есть уже одна общая тема для обсуждения, — чайник закипел, да? Она всегда начинает лаять, когда он кипит. Я умираю с голоду. Пойдёмте, мальчики! Госпожа Чжан деловито берёт обоих под локти и ведёт в сторону кухни. Какое-то время они проводят в тишине за едой, а Чжэхань, кажется, собирается с силами, пока по его взгляду Цзюнь не понимает: сейчас наступит ключевой момент. Цзюнь ставит чашку на блюдце и выпрямляется, посылая Чжэханю улыбку. — Мама, я… Всё-таки хотел бы тебе Цзюня представить. Госпожа Чжан поднимает взгляд от тарелки и заинтересованно смотрит на сына. — Цзюнь мне не просто друг, мама, — Чжэхань нервно сглатывает, — я… Просто хотел, чтобы ты знала, что теперь я не один, и… — Вот как, — она, прерывая речь Чжэханя, протягивает это полным подозрения голосом, а у Цзюня от такого тона пробегает холодок по коже, — и давно ли? Почему-то я вижу Цзюня с тобой в первый раз. — Давно, мама, — тихо шепчет Чжэхань и, поджав губы, повторяет, — очень давно. Ещё до Аканэ и до Японии. Госпожа Чжан пытается что-то сопоставить в голове, хмурится, а потом прикрывает рот рукой и поднимает на Цзюня ошарашенный взгляд: — Небеса! Неужели… И Цзюню от этого взгляда хочется провалиться сквозь землю от стыда: почему-то сразу в красках вспоминается, как когда-то, пятнадцать лет назад, они так же сидели втроём за чаем. Госпожа Чжан была такой же активной и жизнерадостной, они с Чжэханем так же любили друг друга, но вот кое-что отличалось. То, что в этот раз госпожа Чжан знала правду. И Цзюню было бы куда легче, не узнай его госпожа Чжан. А теперь, когда Чжэхань раскрыл все их секреты, что она о Цзюне подумает? Что он когда-то давно воспользовался своим положением старшего, чтобы относиться к Чжэханю так, как не положено? Что это из-за него, из-за Цзюня, когда-то давно её сын ступил на «кривую дорожку»? После услышанного лицо госпожи Чжан застывает в онемевшем выражении. Но Цзюнь, тем не менее, пытается справиться с волнением и вполне уверенно произносит: — Да, госпожа Чжан, вы верно догадались. Как Чжэхань и сказал, после лагеря мы потеряли друг с другом связь на долгие года. Многое случилось, но то, что между нами было… Оно осталось, — Цзюнь неосознанно трёт пальцем деревянную поверхность стола, да так сильно, что остаются ранки, — вы, конечно, можете мне не верить, но я хочу вас успокоить. Я обещаю заботиться о Чжэхане и всегда быть с ним рядом. Цзюнь бросает взгляд на Чжэханя и замечает, как в глазах возлюбленного начинают плескаться тёплые блики, а губ касается еле заметная улыбка: кажется, Чжэхань был по-настоящему тронут этим обещанием. Мимо внимания госпожи Чжан, естественно, тоже не проходит то, как её сын весь расцвёл и преобразился от одних лишь слов. Маска холодности спадает с её лица, и она смеётся: — А Цзюнь всё так же говорит очень складно: как и надлежит дипломату, — отсмеявшись, она вдруг принимает серьёзный вид и заглядывает Цзюню в самые глаза, прожигая так, точно пытаясь Цзюню донести, что с ним будет, не сдержи он своего обещания, — но это не просто красивые слова. Надеюсь, так и будет, и ты не отступишься от сказанного, Цзюнь-Цзюнь. Столь близкое обращение из уст госпожи Чжан ласкает Цзюню слух, и он, по сути, получив одобрение, не может не чувствовать себя невероятно счастливым. Госпожа Чжан ни в чём его не обвинила и приняла, в качестве спутника жизни Чжэханя. Похоже на сказку: особенно если вспомнить, как Цзюнь в свою бытность вожатым думал, что госпожа Чжан его возненавидит, стоит ей узнать чуть больше о его «тёмных помыслах». — Конечно, госпожа Чжан. Даже не сомневайтесь, — Цзюнь широко улыбается женщине. — Я, кажется, уже давно тебе говорила называть меня тётушкой? — она лукаво прищуривается, — или лучше… Мамой? Цзюнь невольно вспыхивает от такого «заманчивого предложения», а Чжэхань давится чаем и возмущённо восклицает: — Мама, ну, хватит! Что ты, в конце концов! — А что? Разве я в чём-то не права? — госпожа Чжан заливисто смеётся, — ну ладно-ладно, остановимся пока на тётушке, только не возмущайся… И у Цзюня вмиг плавится сердце, и Цзюню всё происходящее так сильно напоминает их чаепитие в «Журавле» в восемьдесят шестом: госпожа Чжан всё так же интересуется делами Чжэханя, а тот, словно шестнадцатилетний подросток, протестует от «вторжения в личное пространство». Между Чжэханем и госпожой Чжан чувствуются крепкая связь и любовь. И Цзюнь рад, что может теперь по праву быть частью их семейных взаимоотношений. Когда своеобразная перепалка матери и сына наконец заканчивается, госпожа Чжан снова обращает взгляд на Цзюня. — Что ж, Цзюнь-Цзюнь, расскажи-ка мне, чем ты живёшь, чем занимаешься? — она поддерживает подбородок ладонями, явно готовая оценивать Цзюня по каким-то своим критериям, — ты всегда был очень старательный, я помню. Наверняка, добился многих успехов? Прокашлявшись, Цзюнь весь подбирается и начинает свой рассказ: о том, что несложившаяся дипломатическая карьера вылилась в повышение квалификации по экономике, и о том, что теперь Цзюнь руководит крупнейшей в Китае строительной фирмой. Госпожа Чжан на это удовлетворённо кивает, и вот уже через некоторое время начинает расхваливать Цзюня: — Прекрасно, прекрасно! Ты молодец, Цзюнь-Цзюнь, что не сдался и нашёл себя в другом деле. Тем более, таком прибыльном! И дипломатические навыки тебе здесь пригодились! — Спасибо за добрые слова, тётушка, — Цзюнь немного стесняется от такого потока комплиментов. — А А-Хань, как и сказал мне тогда, когда я к нему в лагерь приехала и вас встретила, поступил в консерваторию. Не без приключений, конечно, но поступил. Ну, думаю, ты знаешь. — Знаю, тётушка. Музыка вашего сына просто волшебна, и пока я гостил в Японии… — Цзюнь, протянув руку, слегка касается спины Чжэханя, приобнимая, — у меня была возможность её вновь услышать, да, А-Хань? Тот кивает, оборачиваясь на Цзюня и посылая улыбку, а госпожа Чжан вдруг спохватывается: — Кстати, А-Хань, а как же твоя поездка? Ты поедешь? Раз Цзюнь-Цзюнь тут у тебя гостит… — Мама, а я ведь и забыл! — Чжэхань выглядит очень удивлённым, — про поездку-то! — Неудивительно, ты всегда всё забываешь, А-Хань. Всегда в своём мире, — госпожа Чжан добродушно усмехается, — так ты откажешься? — А что за поездка, А-Хань? — тем временем спрашивает Цзюнь. — На Тадзава-ко, — объясняет Чжэхань, — ну, знаешь, озеро такое… Очень известное в Японии. Семь часов езды на машине от Токио. На самолёте — быстрее. Там вот источники, они очень полезные, целебные. Проживание и другие расходы я, конечно, сам оплачиваю, но за счёт филармонии, где я играю, — процедуры для рук и пальцев, и всё такое. — В таком случае, езжай, конечно, А-Хань! Это очень важно. И для твоей деятельности, и для твоего здоровья, — Цзюнь всеми силами убеждает Чжэханя, — а я поищу билеты в Китай на это время. Поеду домой. Чжэхань тут же опускает грустный взгляд и молча буравит глазами коленку Цзюня, пока госпожа Чжан вдруг не говорит: — А-Хань, ты же всё равно сам туда едешь, своим ходом. Без других музыкантов. Может, вам поехать с Цзюнем вместе? — госпожа Чжан предлагает, еле заметно улыбаясь и с теплотой поглядывая на обоих. — А ты ведь права, мама! Мы можем поехать вместе! — Чжэхань тут же принимает воодушевлённый вид, — Цзюнь-Цзюнь, поедем, а? Я уже был там, красота невероятная! И не дело это — ты пока был в Японии, посмотрел только Токио и Киото! А мы с тобой поедем на север. Заселимся в рёкан. Ты наверняка ни разу не жил в рёкане! — Нет, А-Хань, не жил, конечно. Слышал только о таких гостиницах. А озеро… Звучит отлично! — Цзюнь кивает и аккуратно касается руки Чжэханя, — поедем. Нужно только заказать билеты. Чтобы не терять время, предлагаю полететь. — Да, Цзюнь-Цзюнь, ты прав. Время нам нельзя терять… И поездка на озеро становится последним ярким воспоминанием Цзюня за его отпуск, проведённый в Стране восходящего солнца. Глубокие купальни и живительные источники, умопомрачительная природа северной Японии, и, конечно же, Чжэхань. Такой домашний и в то же время утончённый в юкате серого цвета, деловито расхаживающий с кружечкой зелёного чая по их крохотному, но уютному гостиничному номеру, где почти всё пространство занимают два футона, сдвинутые в один. Они гуляют вокруг чистейшего, как слеза, синего-синего озера, дышат свежим воздухом, и совершенно так же, как когда-то совсем давно в «Журавле», Чжэхань показывает Цзюню тайные, скрытые от чужих глаз места, которые он уже успел заприметить во время своих предыдущих поездок сюда. Эти места оставили в сердце Цзюня неизгладимый отпечаток. Ведь там, в день отъезда, они сидели вместе до наступления глубокой ночи, обнявшись, и смотрели на закатное солнце, утопающее в озёрной глади. — Кстати, Цзюнь-Цзюнь, — тихо прошептал Чжэхань, слегка подняв голову с плеча Цзюня, — а ты знаешь, почему это озеро не замерзает даже в лютые морозы? — Почему, А-Хань? — Среди местных ходит такая легенда, — заговорщическим тоном начал Чжэхань, а Цзюнь вдруг почувствовал, точно сидит на низеньком стульчике в корпусе пятого отряда, вокруг открывших рот от предвкушения малышей, и готовится слушать очередную будоражащую кровь страшилку, — говорят, что в водах озера живут два дракона. И они так сильно любят друг друга, что теплота их сердец прогревает озеро. Потому оно и не покрывается коркой. — Романтично, но не научно, — усмехнулся Цзюнь. — Не веришь? — Чжэхань сердито прищурился, смотря на Цзюня, — а ведь ты и в богиню Мацзу не верил! В ту, что правит водами вблизи Цзянси! Пока Чжэхань продолжал «обвинять» Цзюня в скептицизме, Цзюнь смеялся и думал, что, даже если драконов и не существует, в его сердце точно расцветает такая же, как у них, любовь, способная растопить льды и сдвинуть горы. И Цзюню тогда казалось, что эта любовь окажется сильнее всего: сильнее самолёта, что вечером следующего же дня отправил его в Китай. Сильнее нескончаемой печали в глазах Чжэханя, которыми он Цзюня провожал, сильнее их прощальных объятий прямо в зоне вылета. Сильнее невыполненных обещаний и сорванных планов. Чжэхань обещал приехать в Китай на Новый год в феврале: сначала в полубреду, когда шептал обещания лежащему на футоне Цзюню, целуя, стекая всё ниже к груди и медленно распахивая ворот чёрной юкаты возлюбленного. Потом уже серьёзно: дома, если можно так выразиться, в Токио, перед отъездом, когда помогал Цзюню собирать вещи. А также готовить к перелёту немного ошалевшую от всего происходящего с ней Мори-чан. Но это, естественно, не получилось. Хоть в Японии Новый год и праздновался по европейскому стилю, важность традиционных дат сохранялась. И в это время не могло не быть тематических концертов, посвящённых празднеству. Сам Цзюнь тоже не смог поехать в Японию на Новый год, ведь работать приходилось даже на выходных. И хоть несколько дней нужно было выделить на визиты к родственникам. В начале марта они тоже взаимно приглашали друг друга, но всё досадно обрывалось в самый последний момент. Тем не менее, в майский визит Чжэханя Цзюнь отчего-то верил всем сердцем. Возможно потому, что в этот раз он подготовил такой изумительный сюрприз. Возможно потому, что он наконец закончил работать над перестройкой «Журавля», того места, что когда-то свело их вместе. Закончил не просто с перестройкой — с обновлением, что точно вдохнуло в бывший лагерь новую жизнь. И новое дыхание их отношениям подарила бы вторая с осени живая встреча. Ведь Цзюнь так соскучился по присутствию Чжэханя! Но и в этот раз всё пошло наперекосяк, и Цзюню пришлось мириться с тем, что было. Открытие беседки прошло на «ура», посетителей было море, и Цзюнь был уверен, что беседка обещала быть очень прибыльным объектом, способным дать огромный рост их конторе. Но вряд ли это смогло бы полностью искоренить боль от сегодняшней несостоявшейся встречи с Чжэханем: слишком уж Цзюнь этого ждал. И слишком тяжело было принимать суровую реальность. Дома Цзюнь заваливается на покрывало и устало прикрывает глаза. На самом деле, сегодня, после столь трудного рабочего дня, он не в силах даже готовить. Мори-чан, забравшись на кровать, ловко подбирается ему куда-то под локоть, и Цзюнь начинает бессознательно гладить довольно урчащую собаку. А ведь сегодня он ещё должен позвонить Чжэханю. И должен звучать бодро и радостно. Чтобы возлюбленный там вдали не волновался. Цзюнь переворачивается куда-то на бок и сладко зевает. Мори-чан же спрыгивает с кровати и ложится где-то у изголовья. И Цзюню отчего-то кажется, что совсем рядом звучит смех Чжэханя, и в самую душу смотрят любимые медово-золотистые глаза. В кухне пахнет недавно сваренным мисо-сиру, а из окна смотрят малоэтажные маленькие домики. Такие, какие окружали Цзюня в токийском тихом районе, где они когда-то жили с Чжэханем. Цзюнь, кажется, был там всего две недели, но прикипел к тому месту всем своим существом. Помнил каждый уголок в квартире, помнил всё, что окружало дом, — двор, магазинчики. Помнил приветливых соседей и продавцов, с некоторыми из которых сумел познакомиться, несмотря на языковой барьер. Там было хорошо, тепло, не одиноко и счастливо. Там было так, как Цзюню бы хотелось, чтобы было всегда. Так, как, кажется, никогда не будет. Громкий лай выводит Цзюня из дымки болезненного сна, и Цзюнь готов поклоны отбивать Мори-чан за то, что она его разбудила: ведь он уснул! И пропустил бы созвон с Чжэханем. Цзюнь берёт в руки телефон, уже желая набрать номер возлюбленного, как вдруг аппарат вибрирует, оповещая о новом сообщении. Цзюнь с интересом вчитывается в текст. Добрый вечер, господин Гун! Прошу прощения, что беспокою Вас так поздно. Были переговоры с коллегами, и не смог написать вам раньше. Вас беспокоит Ямада Рёске, из Японии. Мы когда-то работали с Вами вместе над проектом водоканала в Наньчане. Я сейчас снова в Китае, и мне посчастливилось сегодня попасть на открытие Вашей беседки с пионами. Знаете, это просто великолепно! Проект ожидает потрясающее будущее! Я уже давно думал над этим, ведь наше сотрудничество всегда было плодотворным. Но эта беседка неземной красоты, что я увидел сегодня, подвигла меня написать Вам при первой же возможности. Мы бы хотели предложить Вам партнёрство. А именно, открытие филиала в Японии под Вашим руководством. Таким образом, Ваша фирма могла бы значительно расширить географию и влияние. А также мы бы хотели, чтобы Вы взялись за подобный пионовой беседке проект. Возможно, это могла бы быть беседка с деревьями сакуры где-нибудь в Токио. Как смотрите на это предложение? Я понимаю, что Вам нужно подумать, ведь открытие офиса предполагает долгосрочный переезд в Японию. А контролировать всё это, думается, нужно будет Вам, как руководителю. Жду от Вас ответа! С уважением, Ямада Рёске. Цзюнь читает это сообщение несколько раз и не может поверить: нет, он, конечно, знал, что беседка стала одним из самых выдающихся объектов, но, чтобы настолько… Чтобы она настолько восхитила коллег, Цзюнь не предполагал. Но что ещё больше приводит его в состояние неописуемой радости, так это перспектива открытия офиса в Токио. Ведь Цзюнь готов взяться за это дело. Готов стать руководителем новой ячейки, передав бразды правления конторой в Китае Яньлинь. И пусть с Китаем его многое связывало, Цзюнь был готов уехать надолго. Цзюнь был готов переехать, ведь там у него было место, где он будет жить. Ведь там у него был и дом, и семейный очаг. Уже его, собственный, а не родителей. Цзюнь, конечно, будет приезжать, чтобы их проведать. Но теперь он также будет частью другой семьи, где он уже не сын и не ребёнок. Цзюнь скажет, что уезжает по работе, но и про Чжэханя не будет скрывать, ведь раньше он уже рассказывал о возлюбленном родителям, которые, как Цзюню тогда показалось, были очень озабочены его одиноким статусом. От предвкушения у Цзюня сводит пальцы, и он даже не сразу замечает, что телефон снова начинает вибрировать: Чжэхань позвонил сам. — Цзюнь-Цзюнь! — голос у Чжэханя обиженный, — ты обещал мне позвонить, почему не набираешь? — Прости, А-Хань, нужно было прочесть письма по работе… — Цзюнь всё ещё никак не может отойти от переворачивающего всё вверх дном известия. — Ладно-ладно, ты чего? Я же несерьёзно, — смеётся Чжэхань, — как у тебя дела сегодня, Цзюнь-Цзюнь? Как работа? У Цзюня буквально отнимается язык, а сердце колотится, вырываясь из груди и стучась о рёбра. Мысли никак не складываются в нечто единое, и Чжэхань, кажется, на том конце провода замечает смятение Цзюня: — Что-то не так, любимый? — А-Хань, я… — Цзюнь даже не знает, с чего начать, — хотел тебе кое-что важное рассказать. Сам недавно узнал и думаю теперь, что мне ответить на такое предложение. Цзюнь понимает, что просто обязан поведать Чжэханю, и как можно скорее: ведь, чтобы назвать это место домом, Цзюнь должен убедиться, что в доме его действительно ждут. — Что за предложение? — судя по тону, Чжэхань напрягается. — Я тебе… Отправлю сейчас, — Цзюнь пересылает Чжэханю письмо и ждёт, пока тот прочтёт содержимое. Секунды текут мучительно долго, и Цзюнь уже готов лезть на стену от тягостного ожидания. Совсем тихо и хрипло из трубки наконец доносится голос Чжэханя, и Цзюнь вздрагивает: — А ты… Что сам хочешь ответить? Ведь это — серьёзно. Тебе нужно будет переехать в Японию, — голос у Чжэханя дрожит от самых разных эмоций: от страха, удивления, непонимания, и от желания Цзюня в чём-то убедить, — надолго. И в этом «надолго», что звучит из уст Чжэханя, так отчётливо читается «желательно, навсегда». — Я хочу согласиться, А-Хань, — на выдохе произносит Цзюнь, — я хочу уехать к тебе, и… — Приезжай, Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань от волнения даже не даёт Цзюню договорить, — ты же знаешь… Я очень по тебе тоскую. И очень тебя жду. — А-Хань, но, как ты сам сказал… Это — надолго, не на две недели, — Цзюнь всё ещё не верит своему счастью, — я, можно сказать, перееду к тебе жить. Ты же понимаешь? — Понимаю, — в голосе Чжэханя сквозит улыбка, — и именно это меня и радует. Мне кажется, у нас всё получится, Цзюнь-Цзюнь. Ведь мы оба этого хотим, разве нет? И это предложение в таком случае — просто подарок судьбы. — А-Хань… — всё внутри Цзюня плавится от осознания того, что их желания, как и видение совместного будущего, совпадают. Чжэхань же тем временем задорно смеётся: — Кстати, Цзюнь-Цзюнь, как я из письма понял, пионовая беседка была сюрпризом? Цзюнь на секунду застывает и только тогда понимает, что выдал Чжэханю секрет того, во что теперь превратилась беседка с ивой на территории «Журавля». Цзюнь вздыхает: ничего не остаётся, кроме как признаться. — Да, А-Хань. Мы сегодня открывали её. Она заменила ту, старую, полностью развалившуюся, нашу… — Я помню, Цзюнь-Цзюнь. Наше место. — Так вот, беседку с пионами я хотел сегодня перед открытием показать тебе. Ведь она для тебя, А-Хань. Для тебя только, — совсем тихо Цзюнь сознаётся в том, кому посвятил своё архитектурное творение, — но своей неосторожностью я испортил весь сюрприз. — Один сюрприз испортил, зато другой сюрприз удался, Цзюнь-Цзюнь. Я до сих пор не могу поверить, что ты уже так скоро окажешься со мной, — Чжэхань тянет мечтательно, и Цзюнь буквально перед глазами может видеть, как тот в блаженстве потягивается на постели, — на какое число ты возьмёшь билет? Я должен подготовить дом к твоему приезду. — Думаю, завтра я отвечу господину Ямада. Потом нужно будет решить некоторые вопросы здесь и собраться. За неделю я должен управиться, А-Хань, — Цзюнь отвечает на вопрос чётко и рационально. А вот Чжэхань, кажется, несмотря на конкретику Цзюня, был расположен к игривым провокациям: — Буду ждать… — Чжэхань, по ощущениям, совсем не скромно приставляет палец к губе, — вот, Цзюнь-Цзюнь, если бы ты уже сейчас был со мной и лежал бы тут рядом, знаешь, что бы я сделал? От одной такой манящей интонации Цзюня всего бросает в пылающий пот, и тело точно превращается в туго натянутую струну. — А-Хань, не сегодня, прошу тебя. Завтра на работу, а сегодня я хочу поспать, — Цзюнь выдаёт всё это скороговоркой, срываясь на конце фразы. Чжэхань смеётся, говоря, что «сжалится, так уж и быть». Немного рассказывает о своём сегодняшнем выступлении, а потом наконец произносит: — Иди тогда спать, Цзюнь-Цзюнь. У тебя сегодня был напряжённый день. И я тоже пойду. — Обычно это я тебя отправляю спать, — ехидно замечает Цзюнь, а потом меняет свой тон на заботливый, — так сильно устал за сегодня, А-Хань? — Есть немного, — Чжэхань признаётся честно, — после концерта ещё нужно было управиться с делами по дому. Цзюню очень жаль, что Чжэхань так изматывает себя: в принципе, как изматывает себя и сам Цзюнь. Но теперь Цзюнь знал, что всё изменится. Ведь вдвоём им будет легче успевать везде и делить обязанности. — Не забудь сфотографировать беседку с пионами! Покажешь мне, когда будешь в Японии. И чтобы с разных ракурсов! — тем временем, наставляет Цзюня Чжэхань, — посмотрим с тобой фотографии, а в самом Токио пойдём гулять по беседке, где растут деревья сакуры… — А-Хань, она будет готова не так скоро, — Цзюнь возвращает Чжэханя с Небес на землю, — это же долгосрочный проект! — Да знаю я, знаю, — незлобно бурчит Чжэхань, — что уж, и помечтать, что ли, нельзя? Всё равно когда-нибудь пойдём гулять туда. Первыми. — Конечно, А-Хань. Сначала я покажу беседку тебе. — То-то и оно! — Чжэхань говорит громко и вовлечённо, но уже зевает, — ладно, Цзюнь-Цзюнь. Спокойной тебе ночи. Позвони мне завтра с утра, как проснёшься. — Обязательно, А-Хань. Сладких снов, душа моя. — До завтра. Целую тебя. На своём «удалённом» поцелуе Чжэхань отключается. Цзюнь же быстро принимает душ и наконец растворяется в мягких объятиях постели. Сон довольно быстро настигает его, приближая очередной день, полный хлопот и забот. Ещё несколько часов — и на небе появится отдающее алым Солнце, возвещая о наступлении рассветного часа. Но Цзюнь знает — через неделю это Солнце будет всходить для него несколько раньше. Там, в далёкой земле, где день наступает скорее, чем где-либо в мире, новое Красное Солнце будет пробиваться сквозь холодную, темноцветную ночную дымку для них обоих. И вот так просыпаясь бок о бок, крепко держась за руки и вдвоём купаясь в сиянии нового дня, они вместе будут идти вперёд под солнечными лучами.
