Осколки лисьих будней

- Ну уж нет. - Как пошалить с любимым человеком, так он устал, а как во сне этим заниматься, так пожалуйста. - Нет, Чуя, со мной такое не проканает. Крепко спящий Накахара не слышал всей этой болтовни, адресованной, казалось бы, ему, но в то же время и непроизвольной, выражающей чужое недовольство и суетливость. У серьезно настроенного Дазая в общем и целом были проблемы со сном, ведь ложиться вместе с Чуей и детьми вечером было для него слишком рано, а вот когда на улице уже светало, то было самое время устраиваться на перине и предаваться ночным грезам. Такой испорченный, по мнению человека, график сказывался и на всем остальном. В частности, на их личной жизни. Не то, чтобы Дазай не находил всевозможные лазейки и не пользовался благами нынешней цивилизации и современными технологиями, чтобы докучать Чуе и на работе со своими злачными предложениями интима. Только вот и это, и порой дневные минуты, проведенные наедине, не были для Осаму лимитом. Едва Чуя оказывался в постели с желанием крепко заснуть и хорошо выспаться, лис подбирался к нему, как акула на кровь, многозначительно подпирая чужой бок своим. «Еби отсюда» - таким чаще всего бывал ответ измотанного в край человека, на чью долю за день выпадало чересчур много забот. Кроме того, что ему приходилось ехать на работу, а там весь день трудиться без передышки, нужно было заезжать по делам в другие места по городу, а потом снова ехать домой, несмотря на погоду и время суток. А дома его ожидал ёкай с не иссякающим запасом энергии и трое детишек. Накахара мог едва дышать по приезду домой, зная, что даже после ужина придется досиживать час-второй за ноутбуком, но поставил себе за правило ни за что не отталкивать ластящихся и соскучившихся детей. Да и как он мог, когда эти чертенята подлизывались едва ли не с порога: Мицуя приносил ему еще горячий чай, Тацуя прикладывал все усилия, чтобы достать до вешалки и повесить папино пальто, а Кин даже брался развязывать ему шнурки туфель? Кроме того, испытав на себе занятость собственных родителей и их попытки откупиться, наблюдая за коллегами, он не хотел становиться таким же. Поэтому, выпивая две чашки кофе подряд, садился заниматься с ними чем-нибудь - будь то учеба, или игры. Заставить их что-то прочесть было нереально, как и научить говорить, но то, что они понимали содержимое прочитанного им, было очевидно - ребята рисовали это, показывая кривые-косые иллюстрации к рассказам. Дазай, отрываясь от черт знает где раздобытой книги, все говорил, что Чуя прямо гений в развитии детей - нужно выписать ему премию какую-нибудь. Накахара предпочитал, чтобы он просто заткнулся и хоть изредка тоже прививал детям любовь к обучению и усидчивость. Отправить их в обычную школу было для него почти недосягаемой мечтой, но он, в конце концов, не сдавался – ребята заслужили возможность вкусить и другой жизни, а не только бесконечных лесных прогулок, единения с природой и магических трюков. Его лис не шибко докучал детям своим вниманием – у них были иные понятия о воспитании отпрысков. Мори, к примеру, в свое время только обучал их важным вещам, а остальное время они были предоставлены сами себе. Дазай же, в свою очередь, тоже кое-чему учил своих лисят, но его одного им не хватало. Порой в Осаму просыпались далекие отголоски жалости к спящему на ходу человеку, но что было делать, если дети души в нем не чаяли и начинали светиться, стоило им увидеть его? - Делись, Чуя, - пробормотал себе под нос шатен, устраиваясь поближе к моментально вырубившемуся полчаса назад человеку. Когда ему снились кошмары во время высокой температуры, Дазай пользовался своей способностью вводить в транс на благо – пусть он и ощущал на себе последствия психического воздействия, зато его драгоценный человек постепенно успокаивался и спал крепче, набираясь сил перед пробуждением. Умение проникать в сны не было жизненно важным для него – достаточно было уметь гипнотизировать, чтобы вертеть жертвой, как вздумается. Столетия назад Осаму, как слишком уж способный для своего возраста ребенок, быстро остывал к едва выученным фокусам. Раз-второй позабавившись с пойманным на дороге человеком, хотелось чего-то нового, да посложнее. В этом стремлении его понимали только старший брат и отец, которые сами развивались подобным образом все время. Иначе Мори не достиг бы могущественного положения тэнко, а его старшие сыновья бы не стали притчей во языцех. Причем, жуткой и пугающей - Федору боялись перейти дорогу, а Дазая старались избегать из-за извращенного озорства, переходящего границы жестокости. - Бьюсь об заклад, ты снизу, - проурчал кареглазый, вдыхая чужой запах. Лежащий перед ним Чуя свел брови к переносице, изредка постанывая и тяжело дыша через приоткрытый рот – что еще могло твориться за закрытыми веками, если не мокрые сны? Дазай намеревался отхватить и себе кусок, проникнув в чужой сон. Этому он научился сперва ради развлечения, а затем стал культивировать чисто из-за того, какое эстетическое удовольствие оно приносит. Пусть и затрачивается энергия, однако сны частенько уникальны и куда интереснее рассматривать их, порой беря участие, нежели спать самому. Осаму всегда говорил, что у него слабовата память, но в действительности в закромах этого испорченного ума хранились целые свитки информации и событий. Вылеживаясь под персиковым деревом, он порой погружался в картины чужих сновидений: у кого-то были постоянные кошмары, под завязку набитые самыми причудливыми образами, а у других в этих кошмарах появлялись только мерзкие чудища, чей вид отвращал и вызывал рвоту. Некоторые люди имели похожие сны, а у иных все всегда было интересно и красочно, будто в книге из-под пера настоящего мастера рассказов. Что было занятнее всего, со временем Дазай заприметил связь между сновидениями и тем, какими были их владельцы – после определенного периода таких забав он мог почти точно сказать, что и кому снится. Была какая-то не до конца ясная взаимосвязь меж тем, каков был человек и о чем грезил в темные часы. Глядя на Чую, ему всегда было трудно сказать, о чем его сны. Проникать в них как-то не было причин – тот всегда отключался и не реагировал ни на какие тычки, что навевало мысль об отсутствии снов. Вопреки уверенности людей в том, что они всегда их видят, Дазай точно мог сказать, что не всегда. Тому виной были и другие ёкаи, что пожирают разные ночные грезы, и некоторые человеческие болезни, и вообще много можно было насчитать причин. Человек всегда был так хрупок и непостоянен, что его почти и не было. - Однажды я увижу это и наяву, - Осаму с трудом стал сосредотачиваться на спящем, а не на своих фантазиях, мгновенно заполоняющих разум. Уже не первый день он мечтал о том, как бы подмять под себя этого человека. До их встречи он, конечно, не с одним так поступил, но Чуя ведь совсем другое дело! – А пока… Только вот его концентрация не помогала. Сколько бы он не собирал воедино волю и не направлял на четкий объект, она раз за разом рассеивалась. Списывая это на разгоряченное состояние и охватившее желание, он сел в постели, цыкая. Чуя не хотел даже во сне по-хорошему. Значит, будет как будет. - Упрямый…баран… - одними губами произнес кареглазый, прикрывая глаза. Такого уровня концентрации он достигал нечасто, ведь она требовалась только в более-менее серьезных случаях. Если бы он приложил чуть больше усилий, то мог бы проникнуть глубоко в сознание, а затем свободно и в подсознание, при желании разрушая меж ними здоровый баланс. Свести человеческое создание с ума было плевым делом, а этот способ был одним из сложных. Заморочкой, которая не стоила затраченных усилий. Разве что тот, кого он собрался бы сводить с ума, был бы его братом – там уж он бы не пожалел усилий, с одной стороны. А с другой, он итак сумасшедший, в его голову забираться не особо хотелось. - Настолько стесняешься, что даже во сне мне взглянуть не даешь, - возмущенно отозвался лис, заметив, ощутив, как крепко прижаты к макушке уши. Неужели он и не заметил, как кинул все силы на какую-то обычную забаву?.. «Если попытаться объяснить этот безумный союз не с точки зрения твоей бесшабашности и желания перекрутить все навыворот, только бы сбить с толку небеса и землю…» «Чао-какао, я не собираюсь об этом снова разговаривать.» «…то вполне здоровое и способное потомство могло получиться только потому, что кто-то из его предков тоже был лисом и влил своей крови в этот род. Более того, с этим несчастным полукровкой даже мог спариться другой полноценный лис, что усилило бы влияние на потомков.» Дазай припомнил ночной разговор с отцом на кухне. Тот подуспокоился после того, как провел время с внуками, все еще с трудом принимая то, что стал дедушкой. Но все же не бросал попыток выяснить, почему вышло так, как вышло – его сын мог заключить союз с кем-то могущественным, вырастить еще более сильных детенышей. А выбрал это. Осаму не знал, что его раздражало больше – то, как отец позволял себе спокойно называть детей ханъё или то, как он считал Чую никем. Сам молодой лис тоже, конечно, любил поиздеваться над человеком, но они друг друга понимали и это был обоюдный процесс. В случае с Мори дела обстояли немного сложнее. Даже после отдыха Дазай испытывал недовольство, пока Чуя, очевидно, примирился с ситуацией. Чему быть, того не миновать, это верно. До тех пор, пока этот выглядящий очень даже ничего старик не угрожает ничем ребятам и Осаму в том числе, Накахара был спокоен. Направленное на него чужое раздражение он уж как-то мог пережить – с таковым он сталкивался постоянно с юных лет. Почти никогда не было людей, что были бы им довольны. Карма был такой редкостью, но Чуя списывал это на возраст – что этот мальчик мог знать? А потом в его жизни объявился Дазай. Лис, который выдвигал больше всех претензий, но на самом деле принимал Чую полностью таким, какой он есть, и этим довольствовался. Возможно, слова разозленной его поведением матери были пророческими, когда она ляпнула перед пятилетним сыном, что если кто и захочет быть его другом, то это, разве, такое же несносное чудовище, как он сам. «Тебя настолько отвращают люди, что ты готов приписывать ему других кицунэ в роду, только бы полегчало?» Дазай смутно верил Мори в этом плане. Его отрицательная реакция вызвала такую же в ответ. И теперь трудно было сойтись не то, что в едином мнении, а просто успокоиться. Куда проще было молча сидеть на кухне и пить чай, а то и кофе, которое отцу так приглянулось, чем разговаривать. Той ночью, за день до ухода родителя, они снова сидели вдвоем на кухне, позже перебираясь к лесному ручью у кустов папоротника, слабо освещаемому светлячками вокруг. Подобные посиделки навевали Дазаю воспоминания о далеком детстве. Возвращали в те дни и ночи, когда папочка брал их с собой в недалекие странствия и пересказывал древние истории, захватывая все их внимание. Осаму помнил себя совсем маленьким и уже успел позабыть, как отец кормил его рыбой прямо с рук, позволяя гладиться и тереться об себя. Хоть открыто он никогда и не выражал своей благосклонности к кому-то из них, все так или иначе знали, что у него было любимое дитя. Теперь оно сидело рядом, на больших камнях, наблюдая за порхающими огоньками, едва отражающимися рябью в спешащей денно и нощно вдаль воде в ручье. «Довольно сильная аура, как для человека. Неестественный цвет волос. Не больное и все еще живое потомство аж из трех детенышей. И отсутствие животного страха перед ёкаями высшего порядка. Это, кажется, не мои выдумки.» Над этим Осаму задумался не сразу. Но теперь, сидя на кровати возле продолжающего дрыхнуть, как ни в чем не бывало, человека, он уловил суть сказанного. И правда, нынче люди почти утратили способность видеть духов и призраков, а этот продолжал встречать их на каждом шагу и реагировал так спокойно, словно это было чем-то естественным. Оно, впрочем, и было, но только не для изменившихся человеческих созданий. А вот для него… «В любом случае, он все еще простой смертный.» «Да и мы с тобой, кажется, не божественные потомки, отец.» На это, помнится, Огай хмыкнул с кривой усмешкой, а в темноте сверкнули гранатовые глаза. Опустившаяся меж белых ушей ладонь была неожиданностью, но еще более нежданным было то, что Дазай не стряхнул ее, отклонившись прочь – остался на месте, словно так и должно быть. «Знать свое место хорошо. Главное, чтобы это не ограничивало твои устремления.» Осаму мог найти общий язык с кем угодно ровно так же, как и рассориться до точки невозврата. Снова быть единого мнения с отцом было…непривычно. Еще в юношестве он любил показательно занимать полностью отличную от родительской позицию, но на деле оба знали, что это лишь протест, характерный для мальчишки. Сейчас, после настоящего конфликта, снова прийти в одну точку было как минимум необычно и даже отчасти приятно. Среди людей Дазай приобрел некой человечности и понимал чувство единения с родным существом больше, чем раньше. Только зачем было так проникаться этими глупыми чувствами, когда наступил час расставания?.. - Эх ты, - лис мягко провел ладонью по чужим распущенным волосам, а затем принялся поглаживать по грудной клетке, вдруг вспоминая, как однажды вырвал сердце из еще живого человека. – Поэтому ты тогда принял камэосу за собутыльника, м? И в лесу теряешься вдвое реже деревенских, которые тут всю жизнь провели. Так или иначе, его умудренный опытом отец сделал разумный вывод, объясняющий многие спорные моменты. И то, что Чуя однажды продолжил спокойно пить с одержимой бутылкой сакэ, не испытывая дискомфорта, и многое другое. Этой ночью Дазай внезапно сделал для себя некоторые выводы, хотя просто вознамерился удовлетворить похотливое желание и подглядеть в чужой пикантный сон. Такое, в принципе, в жизни бывает – суешь нос за остринкой, а вместо нее случается прозрение. Или может это только в жизни озабоченных лисов такое бывает?..