Devil with a cause

Конечно, Чонгук провел всю прошлую неделю в окопах, но неоспоримая правда такова: истинная сила платинового блонда не проявляется до второго дня Sowoozoo. Юнги и Чонгук не говорят о том, что с ними сделало полное выступление Daechwita, но они оба заперлись в своих комнатах той ночью и вышли примерно в одно и то же время, раскрасневшиеся, с торчащими в разные стороны волосами. Однако знание того, что они оба кончили одновременно, никак не гасит огонь, бушующий в венах Чонгука. На следующий день, прямо перед шоу, Хосок решает отрезать длинную челку. —Из-за отбеливания мои концы стали слишком ломкими», — жалуется он, пока нуна-стилист убирает с его лица бывшую челку и закалывает волосы назад. Чонгук тихо оплакивает потерю. У него были мечты после шоу, понятно? Он собирался запутаться руками в челке Хосока, как это сделал Чимин, хотел крепко сжимать его, пока его челюсть не размякнет, а губы снова сложатся в эту восхитительные, расслабленные надутые губы… …за исключением того, что он собирался сделать это, двигая Хосока вверх и вниз по на своем члене. Но хорошо. Тогда ему придется придумать что-то еще. К счастью, он быстро перестает оплакивать что-либо, как только начинается концерт. Они абсолютно круты в Chicken noodle soup, да, даже Сокджин с его совершенно нелепым движением, которое заставляет Чонгука задыхаться от сильного смеха. Самое главное, что-то в Хосоке внезапно освобождается после исполнения его собственной песни на сцене, полной людей, как будто его наконец-то выпустили из клетки и выпустили в мир. Чонгук за эти годы усвоил одну вещь: Хосок витает, когда чувствует поддержку, вырастает крылья, когда он со своими людьми, и теперь все они рядом с ним. Он думает, что знает, что чувствует; знает, как важно для Хосока делиться всеми своими успехами с остальными, знает, что он всегда беспокоился обо всех, но, должно быть, это было что-то совершенно другое, когда все собрались вместе для его песни, чтобы выставить напоказ то, над чем он усердно работал, не для Бантан, а для себя. Он сияет так, как Чонгук никогда не видел его раньше, сияющий, уверенный в себе и такой полный удовлетворения, и это, в сочетании с волосами, которые преследуют Чонгука в его кошмарах… Ну, это требует решения. — Хён, я уже говорил тебе, как восхитительно ты выглядишь? — громко говорит Чонгук после шоу, когда все собрались в гримерке. Глядя прямо на Хосока, кажется, что он ослепляет, как будто он смотрит на маяк. — Всего около двадцати тысяч раз только за последние два дня, Джей-Кей, — сухо отвечает Хосок, но кончики его ушей все еще краснеют, и это придает ему совершенно восхитительный вид. — Очевидно, этого было недостаточно, потому что ты, кажется, не веришь нам, — небрежно говорит Юнги, развязывая шнурки на ботинках, и когда он смотрит Чонгуку в глаза, тот вопросительно поднимает брови. Юнги просто кивает, и вся система Чонгука переходит в гоночный режим. — Думаю, нам просто нужно заставить тебя поверить нам, — весело говорит Чонгук. — Ага, что мне делать, когда ты такой? Хосок жалуется. — Прими это, — пожимает плечами Чонгук, и Хосок закатывает глаза, но его рука подлетает ко рту, лицо у него довольное. Макияж над его губой начал тускнеть, небольшое пятно выцветшего красного сияет сквозь трещины его в остальном безупречного основания, и помимо огня, горящего его южной области, неописуемое чувство пронзает Чонгука прямо в груди: потому что это его хён под этим слоем макияжа, версия Хосока, который позволяет себе быть уязвимым с ними настолько, насколько он способен, версия Хосока, которой Чонгук видит когда тот просыпается утром, прежде чем переодеться и надеть свою маску айдола. Чонгук отчаянно хочет целовать все его лицо, пока его кожа не покраснеет везде, куда он сможет дотянуться. Он получает свой шанс позже той ночью. Они все принимают душ, один за другим, все, кроме него и Юнги, расходятся по своим комнатам. Сознание того, что сегодня та ночь, даже если они этого не обсуждали, сжигает Чонгука изнутри, и внезапно его спортивные штаны кажутся ему слишком тяжелыми, слишком теплыми в середине лета. Он выворачивается из них, оставаясь только в огромной пижаме и боксерах. Он небрежно бросает спортивные штаны на спинку дивана и обнаруживает, что Юнги смотрит на него, приподняв бровь. —Что? , — невинно спрашивает Чонгук. Юнги открывает рот, несомненно, чтобы сказать что-то очень раздражающее, но затем Хосок выходит из душа, одетый только в обтягивающие зеленые шелковые шорты, которые ничего не делают, кроме как подчеркивают нужные места, и что-то внутри тела Чонгука щелкает, как натянутая ловушка. Слишком тесно. Хосок прислоняется к дивану с изможденным выражением лица, а под кожей Чонгука гудит, выплескивается адреналин, который у него всегда бывает после концерта, но без фанатов, без реального взаимодействия трудно найти надлежащую отдачу. Он не одинок в этом, он знает; обычно Хосок — это вялая энергия, растекающаяся по множеству поверхностей после шоу, но Чонгук может видеть отражение собственного разочарования в его выражении лица. Понятно, что его хён недоволен, и что? Нельзя это так оставлять.