Зарисовки по Магистру

      Цзян Чэн до сих пор помнил, как сходил с ума от собственной беспомощности, когда маленький А-Лин плакал, метался в бреду. Как почти плакал от удушающего ощущения бесполезности, когда он болел и все время плакал, а Цзян Чэн ничем, совсем ничем не мог помочь. Лекарь делал все возможное, но вылечить даже простую простуду по щелчку пальцев невозможно. Помнил, как прижимал горячего младенца к себе, как качал его, успокаивал, не отходил ни на минуту, не спал ночами. Как все бумаги несли в его цзинши, потому что он отказывался отходить от ребенка. Как он решал дела Клана и Ордена, сидя рядом со спящим племянником и стараясь не шуметь.       Он до сих пор помнит то безумное отчаяние, тот дикий страх потерять последнего родного человека. Потом, когда А-Лин Цзинь Лин подрос, он гонял его, не жалея ни сил, ни времени, ни самого Цзинь Лина. Он знал, что единственный способ доказать окружающим, что ты чего-то стоишь — это наглядно показать свою силу. Он знал, что эти злые шепотки заткнутся только тогда, когда он покажет свою силу. Он не хотел, чтобы Цзин Лин умер, потому что Цзян Чэн не обучил его, как выжить.              Потому что Цзян Чэн опять не успел.       Он помнил, как неумело держал А-Лина на руках, не обращая больше внимания на шепотки и взгляды. Он больше не тот подросток, зависящий от мнения окружающих. Он не будет ломать себя в угоду чужих мнений, не будет трястить от паники, пытаясь угодить окружающим. Да, он отчаянно боялся отдавать Цзинь Лина в руки нянек и учителей, везде носился с ним, неумело держал на руках и кормил, отложив дела Клана. Он боялся, очень-очень боялся, что Цзинь Лин, как и остальные, исчезнет, покинет его. Поэтому укачивал, баюкал, целовал и обнимал, когда тот плакал. Поэтому учил твердо стоять на ногах, читать, писать и разговаривать, не приводя в дом учителей. Поэтому строил из себя грубого, нелюдимого и холодного, лишь бы А-Лин не привязался к нему.       Но раньше, когда А-Лин был совсем маленьким, он не мог, просто физически не мог отойти от него, сходя с ума от беспокойства. Поэтому и на Собрания Орденов он долгое время не ходил, отправляя заместителя. А когда приходил, то везде носил с собой маленького Цзинь Лина — или на руках, или в корзинке.       И он до сих пор полыхает ушами, когда вспоминает один случай. Ему тогда пришлось отойти от А-Лина, а тот, проснувшись и не увидев дядю рядом, расплакался, и ни у кого не получалось его успокоить. Цзян Чэн, едва вернувшись, встрепенулся и поспешил к ребенку, поднимая его на руки и покачивая. Но малыш закрыл глаза и не видел, что дядя рядом, поэтому Цзян Чэн, отчаявшись, начал петь. У него с детства был талант к пению, но это, как считала мама Цзян Чэн, не занятие для будущего Главы. С возрастом появились бархатные нотки, и иногда, оставаясь один, он тихо напевал под нос. А-Лину же нравилось, как он поет и он сразу успокаивался, поэтому Цзян Чэн запел, не замечая, как люди вокруг застыли, очарованно вслушиваясь в грубоватый голос. Цзинь Лин уже спустя несколько минут перестал плакать, а совсем скоро задремал. Цзян Чэн обернулся, постепенно понижая голос и затихая, но резко оборвался, увидев, какими взглядами на него смотрят другие Главы. Щеки вместе с ушами покраснели, и Цзян Чэн, прижав спящего ребенка к груди, поспешил удалиться, вежливо попрощавшись, несмотря на смущение.