Зарисовки по Магистру

      Ему ничего не нужно было. Он ничего не просил и не требовал. Просто смотрел издалека и изредка задыхался от той нежности, накрывающей с головой. Он привык.       Привык, что отец уделяет все внимание Вэй Ину, а Цзян Чэну перепадают только капли, пропущенные им. Привык, что мама требует результатов, навыков, идеальности. Привык, что все шепчутся за спиной, мол, это тот самый Цзян Ваньинь, которого Глава Ордена любит меньше, чем бродяжку с улицы. Привык, что Вэй Ин, не стараясь, всегда будет лучше него, до кровавых мозолей отрабатывающего каждый удар.       Это все было так привычно, что почти перестало болеть. Сердце остро кололо на мгновение, но почти сразу отпускало. Оно больше не ныло неделями от того, что отец сначала поприветствовал Вэй Ина, а не его. От того, что мать не смотрит с гордостью. От того, что Вэй Ин, играючи, просто от нечего делать, осилил то, чего он не смог достичь даже через месяц. От того, что шидзе ласково улыбается не только ему. От того, что кто-то крикнул в спину «нелюбимый сын».       Ему потребовался месяц, чтобы принять Вэй Ина. Год — чтобы перестать обращать внимание на разницу в отношении и слухи за спиной. Два — чтобы принять смерть всех близких и перестать обращать внимание на ноющее сердце.       Иногда у Цзян Чэна появлялось ощущение, что и сердца у него тоже больше нет. Но потом он вспоминал тех, кто уже ушел, и понимал — оно есть. И оно горит от тоски по любимым. По тем, кого он никогда не увидит. Оно очень тепло ощущается, когда Цзян Чэн думает о племяннике — том милом малыше, который назвал его «папа», а Цзян Чэн потом час не мог выбраться из истерики. Оно буквально тает, стоит только увидеть его.       Это было так привычно — ловить крохи чужого внимания, смотреть недолго и издалека, нежно улыбаться краешками губ и тихо растворяться в любви. Он не просил и не требовал чего-то. Зачем? В чем виноват Сичень, чтобы ему в довесок к Клану и лучше бы почти мёртвому брату, добавилась еще и головная боль в виде этой нелепой любви Цзян Чэна? Это ведь проблема Цзян Чэна и только Цзян Чэна, что он влюбился в него.       И, так уже повелось, в их мире у каждого человека появлялась метка, позволяющая отыскать родственную душу. Метка была в виде имени соулмейта и она пульсировала, когда рядом находился соулмейт, а когда обладатель врал своей половинке — кровоточила, болела, ныла, воспалялась и долго не проходила. Еще, если соулмейт причинял боль своими словами, это сказывалось и на метке — она, опять-таки, начинала болеть и кровоточить. На самом деле, это был довольно странный момент, потому что «причинить боль словами» — довольно расплывчатая формулировка. Самым забавным был тот факт, что появлялась она по неизвестной причине и, как ни странно, могла быть не взаимной. Она могла появиться в пять лет, а могла и в пятьдесят пять. Могла быть у одного человека, но не у другого. Но за несколько минут перед смертью человека, она показывалась на руке. Цзян Чэн думал, что это было проклятие Богов. Вот только, кто так сильно обидел высших существ, что они так разгневались?       У самого Цзян Чэна она появилась… Он уже и не помнил, когда. Просто в один день на руке появился не только тонкий слой ленты, обвивающей запястье, но и бинт, на всякий случай пропитанный заживляющей мазью. Все же, иногда ему приходилось врать Сиченю, да и по натуре ему легко причинить боль, пусть он и не показывает этого, а ходить потом со стекающей кровью он был не намерен.       А сейчас… Сейчас Сичень смотрит виноватыми глазами и очень аккуратно говорит. Бесит. Просто раздражает, неимоверно прямо. И какой черт дернул Сиченя прийти на источник именно тогда, когда Цзян Чэн распутывал бинт. Хотя известно какой, Вэй Ин зовут. Он ничего, черт возьми, не просил. Молчал, не требовал, лишь нежно оглаживал взглядом и отворачивался, уходя. Ласково улыбался, стараясь, чтобы никто ничего не понял. Но Вэй Ин же самый умный. Он же самый, сука, наблюдательный. Он же знает Цзян Чэна с детства, умеет читать его эмоции и мысли, умеет распознавать настоящие чувства за маской грубости, которую он перенял от матери. Он же видит его насквозь, поэтому никогда не обижается и не злится на него. Знает, что Цзян Чэн на самом деле не хочет обидеть. Чертов Вэй Ин.       Цзян Чэн не знает, что сказать Сиченю, чтобы тот перестал смотреть на него, словно он хрупкая ваза, которую тот случайно разбил. Чтобы снова смотрел своими теплыми глазами спокойно, равнодушно, немного заинтересованно и дружелюбно. Чтобы говорил без опаски, не боясь сделать больно случайными словами. Чтобы просто забыл об этом, нашел свою половинку и был счастлив. Он знает, что Сичень не хочет любви. Что он не желает метку соулмейта, не хочет, чтобы она появлялась у него и связывала с другим человеком. Что он боится ее, что желает жениться по расчету на спокойной и красивой девушке, которая будет уважать его и воспитывать их детей в правилах Ордена и любви. Сичень сам сказал это Ваньиню, немного дрожащему тогда от боли, поэтому сам Цзян Чэн не настаивает, не говорит о своей метке и не требует особого отношения.       Он помнит, как его родители были несчастливы в браке, построенном на одной только метке, да на выгоде Орденам. Он помнит, как ломало его мать, которая любила отца. Помнит, как она пыталась требовать, настаивать, пыталась добиться тепла. Помнит, как она едва слышно, напевно рассказывала о том, какими прекрасными были их отношения до раскрытия правды о метке. Он не хочет повторять ее судьбу.       Поэтому, не выдержав его тоскливого взгляда, он затащил Сиченя в свои покои и с силой приложил о стену, рыча сквозь зубы:        — Забудь. Забудь ты уже то, что видел тогда. Я столько лет молчал, потому что мне это неважно. — Ложь болью отозвалась в метке, но он проигнорировал ее и глазом не моргнув. В пыточной Вэней было больнее. — Я просто хотел, чтобы мы могли общаться как раньше и остаться друзьями. Я не желаю, чтобы ты смотрел на меня глазами побитой псины и говорил с опаской. Поэтому просто забудь про эту гребанную метку и говори свободно! Надоел хуже Вэй Ина! — В глазах напротив промелькнуло что-то темное, и его впечатали спиной в ту же стену.        — А мне не плевать на метку! Я не желал раскрытия правды, потому что думал, что это не взаимно, но, увидев метку, решился. И не смей отказывать! — Сичень рванул ворот одежд, показывая аккуратное «Цзян Чэн» под ключицей. Цзян Чэн задохнулся от шока, а Сичень, словно разом потеряв весь запал, уткнулся лбом ему в плечо. — Я не настаиваю на немедленном ответе или браке. Не хочу отношений, где один одержим, а второй терпит это, будучи птицей в клетке. Поэтому мы попробуем. Три месяца. — Он поднял руку, показывая цифру немного дрожащими пальцами. — Мы попробуем быть вместе три месяца. Попробуем подстроиться под чужой характер и снять собственные маски. Просто постараемся.        — Хорошо. — Цзян Чэну потребовалось довольно много времени, чтобы совладать с голосом, дрожащим и беспомощным, чтобы получилось хотя бы немного похоже на спокойствие. Заставить ноги твердо стоять на земле и не прижиматься к стене он даже не пытался, заранее догадываясь, что это бесполезно. — Но я не желаю, чтобы один из нас хотел что-то попробовать, а второй просто не может отказать. Поэтому мы должны установить границы. — Мозг, заточенный под внезапные события, закаленный болью войны, сам искал решения, минуя растерянного хозяина.