Зарисовки по Магистру

      Осознание, что кто-то ненавидит тебя настолько сильно, что не хочет даже находиться в одном помещении не было для Цзян Чэна чем-то необычным или болезненным само по себе. Он знает, что остер на язык, что характер у него дрянной, знает, как сильно люди шепчутся у него за спиной «Нелюбимый сын», «Никто без Вэй Усяня»…       Но когда тебя ненавидит твой собственный, блять, соулмейт — это больно. Это больнее вдвойне, когда вы, черт возьми, женаты. И это приносит в бесконечность раз больше боли, когда ты абсолютно, беззаветно, так искренне и по-детски влюблен. Когда хочется просто коснуться, просто посидеть рядом, может, даже подержаться за руки. Когда так сильно порой хочется стать лепестком цветов, что нежно касаются его пальцев, хочется стать той травинкой в волосах, хочется просто быть рядом, потеряться в холодном добродушии и не найтись никогда.       А его избегают. Откровенно ненавидят, не давая не то что коснуться — стараясь даже не сталкиваться взглядом. Цзян Чэн не знал, что так будет. Не знал, что импульсивное, глупое желание быть рядом и раскрыть метку вместе с чувствами обернется… Этим. Не знал, что станет клеткой для того, кому судьбой было предназначено летать. Не знал, что брак, который должен был даровать ему крылья, подарит его любви только оковы.       Не знал… Незнание не освобождает от ответственности. Поэтому Цзян Чэн молчит. Молча закусывает губу до крови, когда за завтраком Сичень спешит уйти. Сжимается, словно ребенок в ожидании удара, когда они оказываются в одной спальне и Сичень безукоризненно вежливо, абсолютно холодно желает спокойной ночи и уходит.       Цзян Чэну больно. Плохо. Обидно до слез и злости. Цзян Чэн смирился. Он не просит ни о чем, не ограничивает Сиченя в общении с кем-то, с мазохистским удовольствием представляя, как у того появляется любимый человек, а потом у них появляются дети, которые… На этом моменте фантазия обычно стопорилась и давала несколько итогов — либо Сичень уйдет от него, либо ему придется принять малышей за своих. Цзян Чэн уже почти даже не против…       И все так просто и сложно, что ему остаётся только слегка вздохнуть и отпустить. Все так невозможно, что он тихо зарывается в одеяла, сжимаясь в клубочек и плача, откровенно рыдая от ощущения безысходности. Все так тяжело, что он сдается, решает, что еще немного, еще месяц и он предложит Сиченю развод. Лучше вновь смотреть издалека и задыхаться от монолитной плиты их связи, давящей, давящей на него все сильнее, чем так, когда вместо связи давит вина, боль, горечь и разбившееся сердце. До конца разбитое, насовсем.       Цзян Чэн просто хочет отдохнуть. Он хочет, чтобы все было ясно и понятно, чтобы не было этих тяжелых, болезненных чувств, чтобы не было «а что, если…» в голове, чтобы не было дел Ордена, чтобы… Чтобы не было его самого. Цзян Чэн хочет забыться во сне, где он может быть счастлив в объятиях родной души, где он может вновь смеяться счастливо, от души, где он может трепетно касаться чужих рук и лица, а в ответ на него будут смотреть теплые золотые глаза, а он будет тонуть, тонуть, тонуть… Цзян Чэн уже думает, что было бы неплохо умереть, если по ту сторону смерти его ждет вечный сон. Цзян Чэн немного мечтает об этом.       И не имеет права. У него ответственность за Орден, за учеников, за людей на Пристани Лотоса, пусть и давит могильной плитой не хуже связи. У него нет наследника, что мог бы заняться этим после его смерти. Он не имеет права сейчас умирать, пусть даже малодушно хочется иногда. Поэтому он ест. Пьет воду, когда от еды тянет блевать, и снова запихивает в себя все с миски. Поглубже, в самую глотку, чтобы не вылезло, как та ничтожная привязанность, разрушившая жизнь его любви. Поэтому он спит. Даже когда от кошмаров трясет, когда простыни промокают от холодного пота, даже когда хочется плакать по утрам, что проснулся, что не умер во сне. Поэтому Цзян Чэн живет. Ему нельзя умирать, как бы не хотелось.