Две безнадёжности по цене одной

Сяо Синчень открывает глаза, но ничего не видит. Вот абсолютно ничего. — Привет, даочжан, — смеётся тьма. Нехорошим таким, знакомым смехом. В поместье Чан Сяо Синчень наслушался его досыта. Что случилось? Где Сун Лань? Почему вокруг темно, как в сюэяновом сердце? — Ну же, даочжан! Я знаю, ты очнулся. Приличные люди здороваются, когда с ними разговаривают. Сяо Синченя больно тыкают пальцем в ребро — так злой и беспечный ребёнок проверяет, жив ли ещё кузнечик, прежде чем оторвать ему последнюю лапку. В горле першит, приходится сделать усилие, чтобы ответить: — Здравствуй... Сюэ Ян. Перед именем голос постыдно вздрагивает, и тьма вокруг ликует — Сяо Синчень ощущает её ликование так сильно, словно кто-то плеснул ему в лицо кипятком. Ещё вчера они с Сун Ланем конвоировали преступника в Башню Кои, дабы предать справедливому суду за те злодеяния, которые Сюэ Ян сотворил в поместье Чан. Что же произошло? Сяо Синчень пытается сосредоточиться, вспоминая. Да, кажется... — У тебя был какой-то порошок? Звучит вопросительно, но это не вопрос. Тьма снова хохочет: — И был, и есть. Эх, даочжан, ну кто так обыскивает? Когда обыскиваешь, догола надо раздевать, — смех становится особенно ехидным, потому что Сяо Синчень чувствует, как кровь приливает к щекам. Похоже, Сюэ Ян прекрасно видит в окружающей беспробудной тьме. Или эта тьма — персональная, для одного только лишь глупого даоса, не знающего правил личного досмотра преступников? — А потом, — вдохновенно вещает Сюэ Ян, — одежду надо выдать другую, и заколки все повытаскивать... Хотя одежды можно и никакой не выдавать, так сложней всякие склянки и мешочки прятать по рукавам. Ты это учти на будущее, даочжан, а то с тобой пока никакого интереса развлекаться. «Я здесь не для твоего развлечения!» — хочется крикнуть Сяо Синченю, но вместо этого он холодно интересуется: — Стало быть, ты готовишь мне какое-то будущее? — Даочжа-ан! — ликует тьма. — Вот умеешь же мозгами шевелить, когда припрёт! Сразу уловил суть. Сюэ Ян медлит секунду, а затем голос его неуловимо меняется. Теперь он полон ласкового яда, который разбойник торопится влить в уши неудачнику, вынужденному его выслушивать: — Перейдём к делу, даочжан. У меня к тебе... предложение. Да ты не волнуйся, — прежнее мерзкое хихиканье никуда не делось, успокоиться Сюэ Ян может лишь на короткое время, — заняться парным совершенствованием не предложу. Хотя... Голос стихает — похоже, разбойник всерьёз обдумывает новую забаву. Сяо Синчень чувствует, как по спине пробегает невольная дрожь. Сюэ Ян способен опошлить даже самое светлое и чистое, осквернить любое таинство своим грязным языком, окровавленными руками — самим собой, всем тем, что составляет его сущность! Сяо Синчень из последних сил пытается заставить себя не судить и не осуждать. Оказывается, это куда сложней делать связанным и ослеплённым, нежели в тишине обители, под руководством Баошань Саньжень. Открытие из тех, что кажется очевидным... но только когда оно уже сделано. — В любом случае, даочжан, расклад такой: вы со своим драгоценным другом — занятно, что ты о нём всё ещё не спросил, я думал, поперёк всего кинешься выяснять, — у меня в руках. Оба связаны, меридианы запечатаны, глаза считай что выколоты. Это усёк? Сяо Синчень кивает. В груди страшным огненным цветком распускается стыд. «Занятно, что ты о нём всё ещё не спросил»... Сюэ Ян умеет видеть слабые места противника и бьёт по ним безо всякой пощады, даже не пытаясь притвориться, будто играет честно. — Славненько... — голос вновь стихает, но на сей раз пауза иная — словно говорящий сомневается в следующих словах. Иллюзия, разумеется, — чтобы Сюэ Ян да сомневался? — но Сяо Синчень бросается в атаку: — Говоришь, Сун Лань жив? Но как я могу тебе верить? Вы в дороге не очень ладили... Преуменьшение, страшное преуменьшение. И ошибка: чувствуется, как тьма скалится острыми клыками, разозлённая и готовая укусить в ответ. Но что же поделать, если юный преступник и драгоценный друг возненавидели друг друга с первого же шага, пройденного совместно? Нет, Сун Лань и ранее не был настроен по отношению к Сюэ Яну дружелюбно: сложно благожелательно улыбаться, глядя на оставшиеся во дворе поместья Чан изуродованные трупы. Но во время пути... Сяо Синчень понимает: его драгоценный друг привык, что каждый должен нести ответственность за себя и свои деяния. В Байсюэ, судя по скупым рассказам Сун Ланя, ответственность пронизывала всю жизнь, являясь краеугольным камнем учения, его основой. Ответственность разумная, однако неумолимая. Сюэ Ян отвергает саму мысль о какой бы то ни было ответственности. Он вёл и ведёт себя, словно беспечный, избалованный ребёнок, не понимающий разницу между облитым чаем ханьфу и залитым чужой кровью поместьем. Возможно, он и впрямь не осознаёт самого факта существования этой разницы, внезапно думает Сяо Синчень, и от этого предположения содрогается. Тьма тем временем прекращает бесноваться и по-кошачьи фыркает: — Моего слова тебе мало, даочжан? Я всегда держу слово, если уж сподобился его дать. Вот, обещал вырезать весь клан до последней собаки — результат ты видел, — в голосе Сюэ Яна звучит искреннее и несомненное самодовольство, дикое и от того ужасно правдивое. Сяо Синчень не знает, что ответить, застывает белоснежным камнем лишь на секунду, но этого довольно: тьма шипит, как вода, вылитая на камни очага, и даочжана грубо хватают за руку. Дёргают, понуждая встать: — Идём. Чего копаешься? Я тебе глаза испортил, не ноги! И не мозги, — снова приглушённый смех. — Мозги ты себе размягчил сам. Увы мне, никак не могу претендовать на эту заслугу. Вот твой дружок, можешь ощупать. Тычок в спину — и Сяо Синчень валится прямо на мерно вздымающуюся грудь Сун Ланя. Быстро откатывается в сторону, опасаясь причинить другу излишнюю боль и не желая идти против его воли — чужих прикосновений Цзычень не любит. Однако тело под руками даже не вздрагивает. — Я его усыпил, а то как проснётся, как начнёт зыркать! Ах-ах, страшно! Темнота явно издевается: Сюэ Ян не боится ни Диюя, ни Небес, а уж людей и подавно. Сяо Синчень решает не обращать внимания. Он торопливо проверяет течение ци по меридианам друга. С запечатанной собственной энергией это удаётся сделать лишь отчасти, но... кажется, всё в порядке, за исключением глаз. В глазах же... Сяо Синчень отдёргивает руки, точно обжёгшись о тьму — ядовитую, плавящуюся дрянным дурманом. Что делать, как вылечить? — Никак, — Сюэ Ян, похоже, читает чужие мысли. — У тебя то же самое, к слову сказать. О себе бы позаботился, даочжан, куда тебе сейчас других спасать, себе помоги для начала. — И как же я могу помочь себе? — сдержанно интересуется Сяо Синчень. Обмануть не удаётся ни себя, ни похитителя: сердце сначала замирает, точно кролик, попавший в силки, а затем начинает бешено биться, на шее вздувается жилка, которую Сюэ Ян легонько трогает, явно забавляясь. — Не подскажешь? — О, это просто, даочжан, совсем просто. Нужно остаться со мной на некоторое время. Ну, скажем... — тьма тихонько хмыкает, не то удивляясь самой себе, не то продумывая новую каверзу: — Эх, даочжан, я бы тебя и на пятьдесят дней оставил — по числу убитых в клане Чан, но жаль, не могу: дела ждут. Да и отбывать день за каждого — много этой падали чести. Давай по десятку считать, так что пять дней всего получится. Что скажешь? Что сказать? Сяо Синчень не знает, что тут можно сказать. Чего хочет от него разбойник, зачем ему эти пять дней? И что потом? Он снова, точно наяву, видит залитый кровью двор, разодранные трупы... Людей, которых Сюэ Ян, похоже, и людьми-то не считал. Распорядился их судьбой жестоко и беспощадно, а теперь... теперь что, пытается предложить Сяо Синченю каким-то образом искупить чужие грехи? Но разве такое возможно? Видимо, растерянность написана на лбу Сяо Синченя слишком крупными иероглифами. Сюэ Ян шумно вздыхает: — Правила игры и вправду просты, даочжан, даже такой, хм, просветлённый, как ты, сумеет понять. Ты остаёшься со мной. На пять дней. Все эти пять дней делаешь то, что я скажу, не отлынивая и не пререкаясь. Взамен я возвращаю твоего драгоценного дружка в ту кротовью нору, из которой он выполз — как её там, Байсюэ? — а на шестой день доставляю туда же тебя. Тебя от слепоты избавлю, его — нет, уж извини. Впрочем, можешь не извинять, так даже забавней будет. Откажешься — ты проиграл. Передумаешь в ходе игры — ты проиграл. Сделаешь, как я сказал — молодец, отпущу честь по чести. — Зачем тебе это? — вырывается у Сяо Синченя. Тьма довольно и сыто усмехается: — Хочется. Даочжан, ты прям совсем наивный, наивней цыплёнка уж точно — те своих собратьев только так топчут и заклёвывают, сам видал. Я всегда, — тон Сюэ Яна меняется, теперь он говорит звонко, зло и весело, — всегда делаю только то, что мне хочется. Чувствуется в сказанном некая недоговорённость, но пока Сяо Синчень не может даже предполагать, где именно Сюэ Ян лукавит. Вместо этого даочжан ещё раз воспроизводит в памяти условия безумной сделки и твёрдо говорит: — Я не стану причинять вреда ни людям, ни животным. Если ты мне это прикажешь — я тотчас откажусь, и мне всё равно, что ты со мною за это сделаешь. Сяо Синчень ждёт чего угодно — ярости, боли, угроз — но только не весёлого и довольного смеха: — Хорошо, очень хорошо! — видя недоумение пленника, Сюэ Ян поясняет, хихикая: — Торги — это хорошо, это правильно. Давай торговаться. Чего ещё хочешь? «И много народу с тобой могло свободно торговаться?» — мелькает в голове у Сяо Синченя непрошеная мысль, но он отгоняет её. Не время пока. Пока есть возможность, нужно выставить как можно больше условий, оградить себя от как можно большего числа проявлений безумия этого странного человека — раз уж он настроен держать слово. Сяо Синчень старается не думать о том, что уже проиграл, согласившись играть по правилам безумца. Он никогда ранее не пытался торговаться с кем бы то ни было, отдавая людям себя всего, без остатка, и ничего не требуя взамен. Он нравился людям, нравился искренне, вызывал уважение и у знати, и у простонародья, и в ответ сам любил людей, отдавая им себя всего, без остатка. Он никогда ранее не встречал чудовищ, подобных Сюэ Яну. Новый опыт болью отзывается в сердце и глазах. Увы, выторговать возвращение глаз Сун Ланю не удаётся — Сюэ Ян наотрез отказывается даже обсуждать подобную возможность. Не нравится ему и идея поменять судьбы и забрать глаза Сяо Синченя. — Ладно, даочжан, — наконец говорит он, — настырный же ты! Я дам тебе шанс вернуть твоему дружку зрение. Потом, когда сам отсюда выйдешь. Реальный шанс, без дураков. Воспользуешься — молодец, ну а нет — значит, нет. — И для этого мне придётся... — Хватит! — тьма рычит всерьёз, основательно разозлённая. — Потом узнаешь, что тебе придётся сделать и чем пожертвовать. Ага, значит, жертвы всё-таки будут. Что ж... предсказуемо. Сюэ Ян не способен на благородство. — Это куда больше, чем я планировал тебе дать, уж поверь мне! Сяо Синчень верит. Когда дело касается подлости и коварства, слову босяка из Куйчжоу верить вполне можно. На этом торги подозрительно быстро сворачиваются. Сяо Синченя оттаскивают от друга, и довольный Сюэ Ян ласково-задушевно (куда только подевался разъярённый рык!) спрашивает: — Даочжан, а если я скажу тебе никуда не деваться, пока сплавляю в Байсюэ твоего премерзкого дружка, ты не денешься? — Он не премерзкий, — начинает было возражать Сяо Синчень, но Сюэ Ян быстро прерывает: — Хорошо, предостойный! Так денешься или нет? — Мы договорились. Куда я от тебя уйду? Кроме того, я даже не знаю, где мы и что ждёт меня за дверью... если, конечно, здесь есть дверь. — Уфф, даочжан, так скучно! К тому же мы договорились, начиная с завтрашнего дня, а пока ещё сегодня. Вот что... — Сюэ Ян чем-то шуршит, в воздухе пряно и остро пахнет травами, — давай-ка я... Сяо Синчень хочет возразить, но не успевает. Тьма из глаз растекается по всему телу, движения замедляются, мысли путаются, и последнее, что чувствует даочжан — как его подхватывают чьи-то уверенные горячие руки. — А дверь здесь есть, — слышит он смутно знакомый голос и проваливается в сон без сновидений.