Две безнадёжности по цене одной

— Даочжа-ан! Эй, даочжан! Ну всё, пора приходить в себя. Давай уже, тьфу! Не думал, что окажешься таким неженкой. Сяо Синченя хлопают по щекам — несильно, пытаясь разбудить, возможно, поиграть, но никак не унизить. По крайней мере, так может выглядеть «не унизить» в представлении Сюэ Яна. На лицо льётся холодная вода. Сяо Синчень, к бурной радости похитителя, отфыркивается, морщится, чихает. Сюэ Ян ликует: — Вот, так намного лучше. Давай мы тебе это внутрь зальём, а не за шиворот. Или предпочитаешь вино? — Благодарю, — голос даочжана спросонья хриплый, а в горле и впрямь сухо. — Я не пью вина. Впрочем, если захочешь —выпью. Но предпочту воду. Какое-то время Сюэ Ян молчит. Затем в рот даочжану тычется горлышко тыквенной фляги-горлянки. Всё-таки вода. Свежая и прохладная, настоящий подарок для недавно отравленного человека. Сяо Синчень с наслаждением делает несколько глотков. Улыбается. Пускай ситуация дикая, но любую заботу надо принимать с радостью — так учила наставница. Молчание начинает напрягать, поэтому Сяо Синчень разрывает его сам. Отдаёт флягу со словами признательности. Ему отвечают фырканьем: — Блажной ты, даочжан, вот как есть блажной. Думал — притворяешься, но нет. Хорошо. Значит, я не ошибся. В чём он не ошибся, почему радуется? Даочжан открывает было рот, чтобы спросить, но Сюэ Ян, оказывается, ещё не договорил: — Ну а я выпью вина. Да и пожрать не помешает. Ну-ка, вставай, пойдём. Сюэ Ян, похоже, ничего не умеет делать размеренно и степенно. Вот и сейчас Сяо Синченя вздёргивают наверх поспешно, суетливо тащат за собой, кое-где обстукивая его руками и бёдрами углы. По дороге Сюэ Ян неумолчно треплется, перескакивая с темы на тему. Так Сяо Синчень узнаёт (словно ему хотелось это знать!), что еда без конфет — это не еда, а вот конфеты без всего остального — очень даже; что когда носильщик соли и носильщик хвороста в Ланьлин Цзин поспорили за шкуру, судья приказал эту шкуру пытать, и от ударов на ней выступили крупинки соли, а носильщик хвороста признался во вранье; что если подарить врагу книгу, пропитанную мышьяком, то скоро можно ждать хороших новостей — конечно, если враг грамотный, и поэтому лучше дарить эротику с картинками, её-то точно раскроют; что мир не крутится вокруг блядских даосов, но вот как-то раз... Похоже, Сюэ Ян впитывает знания, словно губка — воду. Знания, временами, очень специфические, но всё же... Сяо Синчень чувствует, как голова идёт кругом. Наставница ведь говорила, что тяга к знаниям — признак человека благородного и великодушного! Если Сюэ Ян увидит благородство, он не поймёт, что это такое. И съест. Или выпьет. Или пропьёт. От мыслей, приходящих в голову, Сяо Синченю и смешно, и стыдно. Нельзя судить людей, говорила наставница. Кто он, чтобы судить Сюэ Яна? Всего лишь глупый пленник... Настроение портится, воспоминания заставляют захлебнуться воздухом. Почему они с Сун Ланем оказались так слепы, так беспечны? Почему и вправду не обыскали... пусть не так мерзко, как описывал «правильный обыск» Сюэ Ян, но хотя бы с большим старанием? А ещё следовало слушать Сун Ланя и не развязывать разбойнику руки, когда тот возжелал справить малую нужду. Заклинатель, не крестьянин какой! Потерпел бы. Хотя... может, и крестьянин. О прошлом Сюэ Яна Сяо Синчень знает прискорбно мало. Равно как и о том, какая безумная обида послужила причиной гибели клана Чан. Может, оттого и рвётся из уст, из сердца непрошеное: — Зачем ты это сделал? Надо отдать Сюэ Яну должное: он моментально чувствует, что речь идёт не о похищении двух даочжанов. Тьма вокруг Сяо Синченя взлетает полынными крыльями, болью отдаётся в глазах, бушующим приливом проходит сквозь запечатанные меридианы... Голос же у разбойника становится до страшного спокойным и даже медоточивым: — Ты человек многограмотный, даочжан, и преисполненный достоинств. Я тебе отвечу. Но сначала и ты дашь мне ответ на один вопрос, договорились? Сердце даочжана трепещет выброшенной на берег рыбой, чуя беду, но он старается говорить в тон: — Мы договорились ещё вчера. Могу ли я поступить иначе, чем ты мне скажешь? — О. Мы и впрямь заключили сделку, — сквозь мёд легчайшим дуновением полынного ветра проступает насмешка. — Отрадно в кои-то веки повстречать человека, не забывающего о своих обязательствах. И я о своих не забываю, — а вот теперь из шёлковых ножен совсем чуть-чуть, на полпальца, выскальзывает клинок, чтобы снова скрыться под обманчивой нежностью. — Но сначала еда. Садись, давай, чего стоишь, будто неродной? — Не вижу, куда садиться. Ты же лишил меня зрения. — Ах, надо же совсем позабыл, — ехидное веселье плещется в чаше, но ещё не переливается через край. — Тогда прошу даочжана меня простить... Ответить Сяо Синчень не успевает, да Сюэ Яну и не нужны ответы. Разбойник в своей стихии: ухватить, развернуть, надавить на плечи, в последний момент сунуть за спину подушку, легчайшими касаниями убедиться, что добыче удобно... Сяо Синченю внезапно становится смешно. Это вот такие у Сюэ Яна представления о пытках? Нет, тут же подсказывает память, что такое пытки, разбойник понимает прекрасно, куда лучше, чем Сяо Синчень. Безглазые, насаженные на колья, выпотрошенные мертвецы во дворе клана Чан тому свидетели. Тем временем Сюэ Ян находит себе новую забаву: Сяо Синченя кормят с рук, кусок за куском, вдумчиво и, пожалуй, напористо. На попытку отказаться рычат: — Я, даочжан, только потому в нашем поединке не победил, что ветер подул, тебя из-под Цзянцзая вымел. И как ты, такой тощий, ещё метёлку свою поднимаешь, я уж молчу про Шуанхуа? Ешь давай, не выводи из себя. По всему чувствуется, что строгость напускная и Сюэ Яну сейчас просто нравится беззлобно ругаться. Сяо Синчень тем временем представляет себе картину: ветер, машущий впустую Цзянцзай, он сам, улетающий в небеса подобно воздушному змею, недоумевающее лицо Сюэ Яна, — и не может удержаться от хихиканья. Благо, последняя всунутая в рот порция риса уже пережёвана и проглочена. Сюэ Ян замирает змеёй, готовой к броску, и смех сам собой исчезает. Да что на этот раз Сяо Синчень сделал не так? — Прости, — говорит на всякий случай даочжан, и тьма отвечает коротким: — Угу... Кормление продолжается, но уже вполовину не так радостно — словно Сюэ Ян торопится расправиться с проблемой. Наконец тарелка пустеет — или разбойнику окончательно надоедает эта игра. Сослепу не разберёшь. Пока Сяо Синчень не слишком тяготится окружившей его тьмой. Ему хватает других ощущений — тёплых и сильных пальцев на своих запястьях, чириканья птиц где-то вдали, запаха и вкуса риса с мясной подливой... Но Сяо Синчень понимает: так будет не всегда. Что ж... если верить разбойнику, нужно продержаться лишь пять дней. Затем зрение вернётся. Сяо Синченю немного стыдно — Сун Ланя Сюэ Ян недолюбливает куда сильней, и страдать драгоценному другу придётся куда больше. Но если есть шанс вернуть ему зрение — Сяо Синчень сделает всё возможное. И невозможное, наверное, тоже. — Так вот, о моём вопросе... — голос Сюэ Яна вырывает из размышлений, и Сяо Синчень садится прямо, готовый поговорить. Наверняка босяк выдумает какую-нибудь гадость либо пошлость, но вытерпеть будет можно, нужно лишь представить себе, что это храмовое упражнение на укрощение чувств. — Ты, даочжан, человек образованный и того... высокодуховный. Стало быть, сумеешь мне помочь. — Ты мне льстишь... — начинает было Сяо Синчень, но его затыкают резким: — Не перебивай, я только начал! Что ж, выбора нет, придётся слушать. — Я давно заметил, даочжан, что люди интересуются причинами моих поступков лишь когда я этих самых людей в канаву спихиваю, или кишки из брюха вытягиваю, или, ну, к примеру, зрения лишаю. Тогда всем сразу интересно, с чего бы это Сюэ Ян такой злой заделался и нельзя ли это как-то исправить. Ну, там, пожалеть Сюэ Яна, попытаться его понять, оправдать перед кем-нибудь... Но стоит тем, кто спрашивает, из канавы выбраться — ну, или излечиться, прозреть, брюхо заштопать, — и как бабка пошептала: никому ничего не интересно, ах ты ж босяк и пакостник, ничто не оправдает твоих чудовищных и выдающихся по гнусности деяний. Вот почему так, а, даочжан? Сяо Синчень чувствует себя так, словно «босяк и пакостник» одним точно поставленным ударом вышиб из его груди весь воздух. Потому что в отзвучавших только что злых словах сквозит чистая, беспримесная правда. Конечно, Сюэ Ян и правду может использовать, как извращённое оружие, но она не станет от этого ложью. Сяо Синченю невыносимо стыдно. — Эй, даочжан, ты чего? — в голосе Сюэ Яна проскакивает лёгкое изумление. — Я тебя не отравил, часом? Отравил, думает Сяо Синчень, пока загрубевшие руки с мозолями от меча удивительно бережно, хотя по-прежнему бесцеремонно, проверяют здоровье даочжана: одна укладывается на лоб, вторая щупает пульс, параллельно считывая, насколько застоялась в меридианах ци. Ты отравил меня своей отвратительной правдой, Сюэ Ян. Правдой обо мне и о таких, как я. Подумать только, Сяо Синчень ведь считал себя великодушным и просветлённым! Человеком, благорасположенным ко всем людям одинаково. Одной своей репликой Сюэ Ян смешал небо и землю, и теперь Сяо Синчень чувствует себя неспособным отличить одно от другого, а от того не менее духовно грязным, чем стоящий перед ним человек. Который, к слову, растерянно бормочет: «Вроде, в норме всё», но Сяо Синчень чувствует, как слабеют и разжимаются печати, блокирующие течение ци. — Это ненадолго, — тут же предупреждающе вскидывается Сюэ Ян. — Просто, чтобы ты не загнулся раньше времени. Эх, даочжан, ну почему ты слабый-то такой, а? Ежели покусал кто — ну или ты сам бегал и кусал кого, весь замучился от беготни, — так лежал бы себе где-нибудь, пилюли жевал, в потолок чинно пялился, а не за разбойниками гонялся, точно укушенный... а, ну да. Понятно всё теперь. Укусил кто-то психованный. Ты мне скажи, кто, я схожу да разберусь, будет знать, как праведных даочжанов за неприличные места цапать. И вот что делать с этим человеком? Сяо Синчень и сам не замечает толком, как снова начинает хихикать. — Ладно, — подводит итог разбойник, — что бы там у тебя ни было, твоя ци скоро всё залечит. Ты, наверное, отдохни пока, потом языками почешем. Стыд, отогнанный было грубыми шутками Сюэ Яна, вспыхивает с новой силой. Сяо Синчень стискивает руки, под закрытыми веками, посреди тьмы, вспыхивают огненные цветы. — Я... не готов ответить на твой вопрос и, наверное, никогда не буду готов. Прости меня. Пожалуйста, прости. — Да ты чего, даочжан? Ну не готов и не готов, я ж его так задал, в порядке приятной беседы. Слушай, а может, ты перегрелся? Вот сейчас Сюэ Ян лжёт. Он хотел ударить и ударил, просто, видать, не рассчитал. Насколько Сяо Синчень успел в нём разобраться, разбойник никогда и ничего не делает вполсилы. Вот и рубанул сплеча, теперь удивляется, почему игра не выходит такой весёлой. — Прости за то, что взялся судить, не разобравшись. За мою самонадеянность и гордыню. В этом я был неправ. Не в оправдание, а лишь из-за... в порядке приятной беседы, — Сяо Синчень чувствует, как оседает на языке полынная горечь правды, — скажу, что, возможно, ответ на твой вопрос таков: мы все люди и все несовершенны. Блуждаем со свечой впотьмах, воображая, будто свеча и есть солнце. Считаем себя всезнающими, хотя сами разбираемся в жизни хуже малой цикады. Потому и берёмся судить, хотя не имеем на то права. Как-то так. Не знаю, правдив ли мой ответ, я нынче ничего уже не знаю. Прости заодно и моё невежество. Тьма молчит. По-прежнему ядовито, но ещё и растерянно. Наконец Сюэ Ян выдыхает: — Ну ты и... блажной. Ладно, даочжан, в порядке приятной беседы, — Сюэ Ян, не сдержавшись, фыркает, и Сяо Синчень несмело улыбается в ответ. Беседа у них и впрямь выходит какая-то... наиприятнейшая изо всех возможных: — Так вот, в порядке именно её, беседы, то есть, отмечу: ответ на вопрос я получил. Ну да, дурацкий, но сам виноват. Ибо какой-то умник сказал: не спрашивай портного об охоте, а охотника — об изготовлении шёлка. А может, этим умником, который такую заумь брякнул, был я, вот только что, — снова короткий смешок, похожий на звон меча во тьме. — Переобщался с тобой, даочжан, набрался всякого, как блох с псины. У тебя блохи есть, даочжан? Нет, не отвечай, я тебе сам скажу: есть, но это особенные блохи, учёные. Они твою кровь сосут, от этого науки набираются, а потом начинают по нормальным людям прыгать, и те входят в ум. — Ты хотел сказать, сходят с ума? — удерживаться от громкого хохота становится всё сложней. — Вот ещё! Именно входят в ум, точнее, ум входит в них при помощи блох. Ты, даочжан, не смотри, что блохи маленькие, они столько ума впрыскивают, что у людей столько головы нету, чтоб весь ум вместить, потому и мелют чушь всякую. Сюэ Ян мелет эту самую чушь, совершенно не стесняясь, мелко-мелко, в труху и в пыль. Насколько Сяо Синчень успел понять, это означает, что Сюэ Ян растерян и лихорадочно соображает, как же ему поступить дальше. В конце концов в темноте слышится глубокий вздох, мрачное ругательство, а затем Сюэ Ян без долгих предисловий приступает к рассказу о мальчике, который очень сильно любил конфеты. История хлещет Сяо Синченя по сердцу не хуже гусуланьского дисциплинарного кнута. Он сам не понимает, как успевает выдохнуть: — Хотел бы я быть там, с тобой! — И что бы случилось? — грубость в голосе Сюэ Яна трескается, точно стекло, за ней скрывается чистая, беспримесная боль. — Сколько тебе лет тогда было? Ну, влепили бы кнутом по обоим, а ты б ещё, небось, спасать меня кинулся, гуи его знают, успел бы отскочить от повозки или нет. Сдох бы, как есть сдох, я б двоих не потянул, а ты ж небось ещё и жрёшь... Эй, ну чего ты? Вот дурак! Сяо Синчень чувствует, как чужой рукав — жёсткий, неприятный на ощупь, — прижимается к его лицу, вытирая что-то мокрое. Слёзы? Он умудрился разрыдаться? Впрочем, плакать над бедой маленького мальчика совершенно не стыдно. — Дурак, — повторяет Сюэ Ян, и вытаскивает Сяо Синченя из-за стола. — Пошли умываться, что ли. Беда с вами, даочжанами, никогда не знаешь, что в следующий момент учудят... — И многих ты даочжанов знал? — Сяо Синчень рад сменить тему. Сюэ Ян грубо хохочет: — Пока двоих, мне хватило. Всё, вот кувшин, давай полью. Во время умывания Сюэ Ян тараторит без умолку. «Сильно растерян», — мелькает в голове у Сяо Синченя и исчезает за ненадобностью. Ну да, Сюэ Ян растерян. Никто и никогда не плакал над его болью. Никто не спрашивал у маленького мальчика, насколько это больно — колесом телеги по руке. Мысль об этом обжигает внутренности, на глаза снова наворачиваются слёзы и приходится плеснуть на лицо лишней воды. — Сюэ Ян... мне жаль. — Да понял я уже, понял! Ты, главное, успокойся. Вот блажной... — А ещё мне жаль, что я не могу одобрить твою месть. Послушай... — Сяо Синчень жестом утихомиривает взметнувшуюся было тьму. Странно, но ему это удаётся. — Ты был прав, отомстив главе клана. Ты мог и был вправе забрать его палец, руку, даже жизнь... наверное. Но я не могу принять, что ты вырезал целый клан. Я не знаю, прав ты был или нет, ибо ты абсолютно прав, обвиняя меня в жестокосердности и душевной глухоте. — Когда это я тебя так приложил? — бормочет тьма глухо и немного озадаченно. — Ты прав в том, что не мне тебя судить. Не мне выносить приговор. Разве я знал о твоём детстве? Разве я спросил? Но... прости, душа моя противится и тому, чтобы оправдать тебя. Сяо Синчень опускает голову и ждёт... ждёт чего угодно, кроме звонкого, злого, но безумно искреннего смеха. Именно безумно, и именно искреннего. — Ах, даочжан, даочжан... Ты такой... даочжан! Ну чего пригорюнился? Всё ты правильно сказал. Я злой, ты добрый, я инь, ты ян. Гармония, яогуй её заешь! Кончай хлюпать носом, я лично всем доволен. Ты подходишь. — Для чего? — голос даочжана вздрагивает, и тьма вокруг ликует: — Я тебе разве не сказал? Для того, чтобы меня убить.