Кикаин

Перелет составляет примерно 11 часов. Охренеть, как долго. Примерно, как из Финляндии до штатов. За это время успеваю выпить три бокала вина, отключиться, поспать, проснуться от кошмара, где оказываюсь всё же в одной постели с Дэвидом. За мной сидит дама с ребёнком, который хнычет и периодически пинает моё кресло. Кто-то из пассажиров меня узнал, исподтишка снимают на телефоны. Начинает дергаться глаз. Надел наушники, включил музыку стараясь медитировать и правильно дышать. Мои мысли как клубок с множеством торчащих нитей. Я тяну то одну, то другую, и бросая вновь возвращаюсь к предыдущей. Дэйв. Блядь, Дэйв, только живи. Ты порой бываешь мудак-мудаком, но в целом мы ладим и ты мне действительно нужен. Без тебя рухнет всё, на чем строились мои планы последние годы. Я просто не могу представить развитие событий без Дэйва. Всё будет погано. Эллефсон. Он почувствовал власть и свободу. Он почувствовал слабость вожака, и как шакал показал зубы. Эду. Я увижу его через столько лет. Вот-вот, уже скоро. Дэйв. Кажется, он не сдаётся. Мне показалось, что несмотря на слабость, он будет биться с болезнью. Дай бог, чтобы он справился. Я буду молиться за него. В конце-концов, он совсем неплохой человек. Эллефсон. Это же было почти изнасилование. Как этого говнюка избежать, когда я вернусь из Сан-Паулу? Эду. Интересно, его волосы сейчас какой длины? Такие же мягкие и обесцвеченные? И вот так по кругу. Я вымотал себя за время полета, хотелось ходить — мне это помогает думать. Но не уверен, что другие пассажиры оценили бы такие маневры. Поэтому, когда раздался голос в репродукторе, сообщающий о приближающейся посадке, я облегченно вздохнул. В аэропорту сразу набрал номер Эду. — Где ты? — На стоянке жду тебя. Тебе что, нужны фотографы и вспышки, придурок? Забыл, что тут тебя все знают? И меня тоже. Снова серебристый смех. Выскакиваю на улицу, окидываю взглядом стоянку. Вон, невысокий и хрупкий, в кепке и темных очках, он машет мне рукой. Пробираюсь через людей, автомобили, чуть не попадаю под такси — здравствуй, Родина! Вот он. Вот его улыбка. Один зубик чуть кривой — деньги же есть, чего не поправит? Но так даже мило. Обнимаю. Прижимаю изо всех сил. Теплый, родной. Такой — мой, что в глазах пощипывает. Мы садимся в его машину и он спрашивает, выруливая со стоянки: — Ты уверен, что хочешь в отель? Тебя сразу возьмут в оборот журналисты и старые знакомые. — Ну, мне особо некуда. К родным не хочется — не выпустят из объятий все дни. Я уж лучше к ним набегом, потом. — Хочешь, остановишься в моем старом доме? Там никто не живет, но я слежу за ним, он в порядке. Использую, когда хочется от всех отдохнуть денек другой. — Да, было б славно. Давай туда. Только сначала куда нибудь поесть. В самолете гадкая еда. Тот ресторанчик, «Донна Хелена», еще работает? — Проверим, я там давно не был. И вот мы сидим в отдельном уютном кабинетике ресторана. Превосходно, никто не помешает, можно побыть наедине. Эду изучает меню, а я изучаю его. Белая рубашка ему очень к лицу. Повзрослел, возмужал. На загорелом лице все те же милые веснушки. Все также как и раньше поправляет постоянно волосы. И его вечные цепи и цепочки на шее, браслетики и кольца. Он поднимает взгляд. — Что будешь заказывать? — Возьми тоже что и себе. Делая заказ, Эду улыбается официантке, и касается ее руки передавая папку с меню. — Спасибо, милая, — говорит он. Вот это мой Эду. Всегда благожелателен ко всем, для него нет маленьких людей. Он очаровывает всех вокруг. Хочет чтобы его все любили. После ухода официантки его улыбка меркнет, и он требует: — Рассказывай. Я так понимаю, у тебя проблемы. Я мнусь. Сам себя не понимаю, это просто какой-то порыв взять и приехать к нему наплевав на осторожность, наврав Дэйву. Так не похоже на меня. — Не знаю с чего начать. — С самого начала. И я говорю. Сначала с трудом, подбирая слова и оправдывая себя. Потом, когда вместе с вкусной едой, принесли и мое любимое местное вино, язык развязывается, и я выкладываю вообще все. И про моё место при Дэйве, (он поджимает губы, прячет глаза, ему не нравится то что я говорю, но всё — так всё. Ты сам просил), и про Эллефсона, про случай в баре, (Эду вспыхивает, вижу, что злится, но он молчит, слушая мои оценки произошедшего), и в каком подвешенном состоянии сейчас нахожусь. Мне уютно рядом с ним, и я не могу не провести параллель с тем, как совсем недавно сидел в баре с Дэвидом. Небо и земля по ощущениям. — Почему ты мне так доверяешь, Кико? — спрашивает Эду, — Мы не виделись десять лет. Фактически не общались. Я помню, какой ты осторожный. Ты из тех, кто не только пробует ногой воду, прежде чем войти в нее, но ещё и потыкает в нее палкой! А тут… Вдруг я изменился, вдруг таю на тебя обиду, предам? Я смотрю в его немного раскосые глаза, и меня ведёт от его близости. Я внезапно всем телом, каждой клеткой ощущаю, что он тут, рядом со мной, реален. — Я не знаю. Эдуардо, я так устал! Если бы ты знал, как я устал молчать, прогибаться, улыбаться и позировать, не быть самим собой. Последние события, кажется меня совсем подкосили. Это наверное нервы, надо что-то попринимать, таблетки может какие… А ты, ты не предашь. Я верю тебе. И люблю. И все эти годы… — Лучше молчи. Эду берет меня за руку через стол, гладит пальцы, смотрит в сторону и о чем-то думает. Его тонкие пальцы такие нежные и теплые. Он вокалист, а не гитарист, хотя и умеет играть, но не делает этого на постоянной основе. Рассеянно поглаживает мои загрубевшие и потрескавшиеся от струн пальцы. — Поедем ко мне? , — он решившись на что-то поднимает голову и откидывает светлые волосы за плечи. — Едем.