Кикаин

Старый дом Эду такой же как он сам. Весёлый — в каких-то разноцветных половичках и забавных масках на стенах, светлый, настоящий. Я бросил сумку, и растерянно сел на деревянный стульчик у маленького стола на кухне, что располагалась внутри дома у самого входа. Да, старый дом семьи Фаласки. С тех пор, как не стало его матери, он перешёл к нему, и он не стал от него избавляться, хотя тут и бедный район. Эду не бросает и не предаёт несмотря ни на что. Я глажу ладонью льняную скатёрку, Смотрю на старое фото в рамочке на столе и думаю о том, что будто не было всех этих лет, и я снова молод, вот сейчас войдет донна Эстер и погонит меня мыть руки перед ужином. Но вместо этого напротив садится её сын, Эду, он скрещивает руки на столе сцепляя в замок пальцы. — Знаешь, мне её так не хватает. Мама столько нам дала с братом, несмотря на ту жуткую бедность, в которой жили. Она не могла найти времени для нас, но так старалась заработать деньги, чтобы мы были не хуже других. Он поднимает голову и испытующе глядит на меня. — Почему ты не позвонил, когда её не стало? Мне не остаётся ничего другого, как подойти, и опустившись на пол, положить голову ему на колени. — Потому что я мерзавец. — Нет, ты не такой. Он гладит меня по волосам. — Наверное не знал, или занят был, потом забылось, да? — Зачем ты меня оправдываешь? Я всегда делаю только то, что выгодно мне. Я карьерист и подонок. А ты всегда улыбаешься, всех любишь и прощаешь. Мы как свет и тьма. Противоположности. — Эй, Кико, перестань. Я бы хотел быть как ты. Искать обходные пути, делать всё идеально на благо близких, даже если надо где-то быть нечестным. Я же, как идиот, вечно ищу признания и любви. Лащусь как кошка. Похвалите меня, скажите, что я хороший! — Это из детства, ты же знаешь. — Да, тебя твоя юность научила быть прагматичным и циничным, а меня — искать одобрения. Когда мама впахивала на трёх работах, ей было не до нас. Я помогал, как мог, брался за всё, ждал, что она меня похвалит. А она так редко замечала мои старания. Но когда замечала и говорила: «Ты молодец, сын», тогда я был самым счастливым человеком. Я беру его ладони и целую их. Целую каждый палец. Прикладываю теплые небольшие ладони к своим щекам. — Ты молодец, Эду. Ты живёшь правильно. По совести. И за это я тебя люблю. За это в том числе. И просто за то что ты — это ты. Он смотрит мне в глаза и я впервые за долгое время ничего из себя не строю. Я такой как есть, и это просто потрясающее и освобождающее чувство. Мягкие губы накрывают мои, и словно ток проходит через всё тело. Эти поцелуи такие… Чистые? Невинные? Я не знаю. Они не такие, как те, которыми одаривал меня Дэйв. В них нет жадности и напора. Наверное это просто любовь. Глажу его шею путаясь в длинных блондинистых прядях, провожу руками по груди, пытаясь расстегнуть пуговицы. У меня ничего не выходит, потому что, как с удивлением замечаю — руки трясутся, словно у больного паркинсоном. Эду улыбается краешком губ. — Пошли. Он поднимается и подаёт мне руку. Меня и правда всего колотит, когда встаю, это замечает и он. — С тобой всё хорошо? — Да. Просто переволновался. Нервы. Мы проходим темный длинный коридор, в конце которого когда-то была комната, которую он делил с братом. Мы и сейчас направляемся туда. Я не обращаю внимания на интерьер, но сознание фиксирует, что вроде бы всё так же как и было. Я словно тряпка. Именно теперь, когда должен быть мужчиной, должен подхватить его на руки и покрывать поцелуями, должен ошарашить его страстью и любовью — меня словно отключило от управления собственным телом. Просто стою, смотрю на него и меня подтряхивает. Эду вздыхает и улыбается снова. Он всегда улыбается. Такие славные ямочки на щеках, они делают его улыбку такой робкой и нежной. В Ангре часто шутили, что он похож на девчонку с этими его выбеленными волосами, которые он постоянно поправляет, с открытой и немного растерянной улыбкой, любовью к украшениям. — Ну что с тобой поделать, горе ты моё. Иди ко мне. И он так бережно раздевает и целует, гладит и ласкает меня, окаменевшего, словно самое дорогое сокровище. А у меня из глаз просто медленно текут слезы. Пытаюсь их остановить и не могу. — Ну что ты, что ты, — шепчет он. — Что-то не так? Ты не хочешь? — Я мотаю головой, потом киваю, сбиваясь. — Всё так. Хочу. Прости. Это эмоции. Мы стоим обнаженные в полумраке его детской комнаты. Он на пол-головы ниже меня. Хрупкий и сильный духом. Тянет меня на постель. — Ты не против, если я нарушу наши правила, и буду сверху? , — спрашивает он. — Всегда хотел этого, а ты не позволял. — Всё что угодно, всё что ты хочешь, шепчу в ответ и задыхаюсь, чувствуя прикосновение его члена к своему. Это нежное потирание, и шепот в ухо, рождающий дрожь где-то внутри груди: — Я так ждал тебя. Утыкаюсь ему в шею, вдыхаю родной запах — почему он всегда пахнет разнотравьем? Как будто валялся на летней траве на лугу? Сейчас к нему примешивается ещё и древесный запах какого-то дорогого парфюма. Прикасаюсь к его спине, глажу, фиксируя то, какие у него острые лопатки и всё та же нежная и тонкая кожа, отзываюсь на поцелуи, выгибаюсь в ответ на ласки. Мурашки бегут от частых поцелуев, которыми он покрывает мое лицо. Между поцелуями он повторяет моё имя. И трётся, трётся о меня бёдрами подаваясь навстречу, сводя с ума. Буря чувств, эмоций, которые не хочется сдерживать, и я не буду их сдерживать, черт возьми! Мне хочется кричать и хочется плакать. Я забыл, что такое быть с любимым человеком. Я забыл, что такое секс по любви, а не по расчёту. Меня выносит окончательно. — Господи, да трахни же меня уже, Эду! Пожалуйста!!! — Чччеёрт, у меня нет смазки. Прости, я ступил, сейчас что нибудь придумаю! — Забей! — Но… — Забей, говорю. Он деликатно и тихо сплёвывает на ладонь смазывая себя, опускает руку направляя член. Он не слишком большой. Он меньше, чем Дэйв, это я точно помню. Мне совсем не будет больно. Толкается в меня. И аххх… Запрокидывая голову выгибаюсь и вместе со стонами вырываются рыдания. Слезы освобождения, которые я не могу сдержать потоком льются из уголков глаз, неприятно затекая в уши. Как будто открыли шлюзы, и со слезами я отпускаю всё, что камнем лежало на сердце. Дергаюсь, стараясь насадиться на него до конца, преодолевая небольшую боль и получая наслаждение от его проникновения и близости. Эду целует мои глаза. Его волосы, как покрывало падают на моё лицо. До чего он красивый! Боюсь, что его пугает моя истерика, но не могу остановиться. — Кико, солнышко, ну что ты, что ты, все хорошо, это я. Я люблю тебя, — повторяет он задыхаясь, двигаясь, подхватывая мой бешеный ритм. — Эдуууу...... — Кико...... Мне понадобилось рекордно короткое время, чтобы кончить. Я даже не прикоснулся к члену. Оргазм был подобен личному концу света. Я был — и вот меня нет. Только краем сознания ловлю, как ещё двигается он, и как вскрикивая падает лицом в подушку и рычит в нее. Дальше словно в тумане. Прихожу в себя в его объятиях. Он сидит на постели и укачивает меня, обнимая за талию и плечи, как ребенка. У меня все лицо мокрое, чувствую, что опухли глаза и ужасно хочется пить. Мягко высвобождаюсь, вытирая лицо ладонями, прячу глаза — мне так неловко за то, что я тут устроил. Но боже, какое облегчение, каким свободным и счастливым я себя сейчас чувствую!