Кикаин

— Ты понимаешь, что это был нервный срыв? — Эду подаёт мне чашку кофе с молоком и взяв вторую, залезает на постель рядом со мной. Он помнит, что кофе с молоком я пью только с ним. Это как знак доверия — густой, мягкий и сладковатый кофе. Как и сам Эду. Молочно-белый, горячий, но не обжигающий. Располагающий к доверию и долгим историям. Согревающий. Такой домашний. — У тебя часто такое бывает? — спрашивает Эду, отпивая свой глоток кофе. — Если ты про слёзы, то впервые, — я отпиваю кофе, пряча глаза. А вот руки часто трясутся в последнее время. — Ты слишком многое держишь в себе. Так нельзя. — Наверное. Но история с Эллефсоном, это была последняя капля, у меня просто крышу сорвало. Почему я и приехал - хотелось просто сбежать куда глаза глядят. — И сердце привело тебя на родину. Эду мягко улыбается. — Нет, к тебе. Держим паузу. Тишина не напрягает. С ним приятно даже просто молчать. — Тебе бы держаться подальше от этого Дэвида, — говорит он теребя прядь своих волос. — То что ты рассказываешь, это ни в какие ворота не лезет, всему же есть предел! — У меня есть одна идея, но она ещё не до конца проработана. Эду забирает у меня из рук чашку с кофе, ставит на пол рядом с кроватью. — Поделишься? Может я что-то подскажу. — Он страшный бабник — ни одной юбки не пропустит. И вся информация в телефоне. Он постоянно в нём торчит. Я точно знаю, что он ведёт переписку, и если бы получить скрины, или что-то достоверное и сделать слив, то думаю, у него будет подгорать жопа, и будет не до меня. А может повезет, и там окажется что-то настолько грязное, что Дэйв его вышибет из группы. Хотя это вряд ли. Да и вообще, существование группы сейчас под вопросом. — Получи доступ к телефону. Не знаю как. И доступ к паролям. Если у нас будет выход на облачное хранилище, то остальное — дело техники. У меня есть надёжные ребята из бедного квартала, очень талантливые программисты и верные поклонники, я в них уверен. Хотя, при полном доступе, даже я смог бы это сделать. — Спасибо, Эду. Не представляю, как это организовать, но я постараюсь. Нахожу его руку в складках простыней и провожу пальцем по ладони. — А если позволить ему приставать к тебе и дать увидеть это Мастейну? , подаёт он новую мысль. — Нет, с Дэйвом я не буду играть в эти игры. Я не должен быть замешан. — Щадишь его чувства? — Не то чтобы… — Понятно, просто стараешься обезопасить себя от любых подозрений. Как ты относишься к нему вообще, тебе не противно? — Да нет, он… Ну, нормальный. И это просто работа. — Как в юности с теми американскими гринго? Я морщусь. Эду знает обо мне слишком много. — Да, примерно так. Только ставки намного выше. — Мне кажется, он тебя любит, судя по твоим рассказам. Береги его чувства, не рань, раз уж ты с ним. Ох Эду, ну как можно быть таким правильным! Обнимаю его и прижимаю крепко к себе. Спрашиваю негромко: — У тебя был кто-то после меня? — Ни до, ни после. Ты единственный. Потому что других таких нет. Ты что же, думал, я по рукам пойду после расставания? У меня хватало других дел. Когда голос пропал… Это было ужасное время. Турнули из группы, пропал голос, умерла мама. И ты исчез совсем. Было… Тяжело. — Прости. Чувство вины камнем ложится на душу. — Да что уж… Я справился. — Ты такой молодец! Сильный и стойкий. Я по привычке ищу нужные слова, которые расположат ко мне человека, знаю, что с Эду это не нужно, но привычка, ничего не поделаешь. Он опускает голову мне на плечо. — Спасибо. На самом деле я ужасный трус. Когда фанаты и пресса стали насмехаться над тем, как я лажал на выступлениях, думал, руки на себя наложу. Хорошо, брат помог, поддержал. — Да, семья это важно. Я поглаживаю его плечо на котором вытатуированы пионы. Помню, как насмехался над этим рисунком, дразнил его, что он, как девчонка с этим цветочками. А сейчас нравится. Так хорошо с ним. Так спокойно, хочется забрать с собой и быть вместе. Жаль, что это невозможно. Как он пахнет… Такой родной! Не удержавшись, кусаю его за предплечье и получаю затрещину. — Ты охренел? — Не, я просто понимаю каннибалов. Он перебивает: — Ты меня пугаешь. То нервный срыв, то это… — Нет же, дослушай! Когда любишь человека, то хочешь быть с ним неразлучным. У каннибалов отличный способ проявить свою любовь. Ты съедаешь возлюбленного и он навсегда с тобой! Смотрю на него и смеюсь. — Ты придурок, — смеётся он в ответ. — Я и забыл, каким придурком ты можешь быть! Хочу тебя огорчить — каннибализм так себе способ быть вместе с любимым. Это ненадолго. — Почему? — Ну сам подумай. Сутки- двое, не больше. А потом… Он издает губами непристойный звук. — Эдуууу! Ржу и валю его на постель. — Ты не лучше меня! Все такой же мальчишка! Валяемся, щекотим друг-друга, смеемся, и в шутку боремся на постели, кто окажется сверху. Ну конечно же я. Я крупнее и сильнее его. Запыхавшиеся и растрёпанные, я сверху, удерживаю его за тонкие запястья над головой. Смех затихает сам собой. Любуюсь его лицом и губами. Склоняюсь и целую, а Эду весь подаётся навстречу, губы такие мягкие, юркий язычок проводит по моим губам. — Хочешь? — шепчет он. — Всегда хочу тебя, — шепчу в ответ. Я всё же раздобыл смазку. Метнулся на кухню, и за неимением ничего лучшего, подошло рафинированное масло. Не лучший выбор, но мне не хотелось причинить ему боль. Я до сих пор помню наш тот далёкий, первый раз, как он стискивал зубы упрямо преодолевая боль, потому что хотел, чтобы мне было хорошо, видя, что ласки ртом и руками уже не приносят полного удовлетворения. Помню те слезинки в уголках глаз, которые я вытирал и просил: «Потерпи, мой хороший, я скоро», не желая останавливаться, хотя и понимая, что мучаю его. Поэтому сейчас всё было иначе. Я долго готовлю его, лаская, пока он не начинает задыхаться в моих руках от желания. Потный лоб, влажные волосы, бешено пульсирующая жилка на шее. Его зажмуренные глаза и жаркий шёпот: — Пожалуйста, прошу… И тогда я взял его. С такой осторожностью и нежностью, как никого и никогда, отслеживая на его лице все эмоции. Его сведённые брови, сжавшиеся губы, сбившееся дыхание — и я останавливаюсь, нашёптывая ему слова нежности и любви, целуя и поглаживая. Продолжаю лишь когда он снова расслабляется и готов принять меня. Узенький до невозможности — да, я верю, что после меня никого не было, открывающий для себя заново этот вид любви. Крепко сжимаю в объятиях, прижимаясь к его телу, ложусь сверху всем весом. Хочу чувствовать его всего, соприкасаться везде. Оба потные и скользкие, одуревшие от желания соединиться и стать одним целым. Его белое и мое смуглое тело. Свет и тьма. Кофе с молоком. Он бьётся подо мной наращивая темп, вскрикивает и просит впиваясь ногтями в мои плечи — Сильнее, ещё! Я ускоряюсь вбиваясь в него, чувствуя, как он сжимает меня там, внутри себя. И схожу с ума от чувств, нежности и страсти. Приподнимаюсь на руках. — Приласкай себя! Жадно смотрю на то, как его рука опускается к животу, и он обхватывая свой член ускоряет приближение оргазма. Ноги широко разведены, и он такой красивый, бесстыдно открытый, весь мой в этот момент! Мы финишируем почти одновременно, сливаясь в едином крике, и стоне. Белые тугие струи пачкают его живот и руки и мне хочется облизать его. Не отказываю себе в этом. Выйдя из него, слышу потрясенный вздох, спускаюсь поцелуями, и вылизываю моего любимого, ощущая соленый вкус спермы и его пота. Обняв кладу голову ему на живот и отключаюсь. Меня будит телефонный звонок моего смартфона. Тянусь за ним и вижу, что это видеовызов от Дэйва. Суетливо ношусь по комнате натягивая футболку и пытаясь привести шевелюру в порядок. Эду проснувшись сонно с недоумением смотрит на меня. Прикладываю палец к губам, прося его не выдавать своего присутствия, нажимаю кнопку ответа. Беседа не занимает много времени. Дэйв интересуется, все ли у меня в порядке, что случилось, отчего я так неожиданно рванул в Бразилию. Вру про дела семьи, интересуюсь его здоровьем и ходом лечения. Обещаю скоро приехать, заняться новым альбомом и репетициями. Дэйв предлагает остановиться у него дома. Соглашаюсь не думая — отличное решение, чтобы держать Эллефсона на расстоянии! Дэйв рассматривает обстановку вокруг меня, интересуется где я нахожусь, и я вновь вру, что сейчас у сестры. Прощаясь, Дэйв говорит, что любит, и делая паузу ждёт того же в ответ. Я ловлю боковым взглядом, как на меня устало и горько смотрит Эду, и не колеблясь говорю — Я тебя тоже люблю, милый! Посылаю воздушный поцелуй. Я противен сам себе. Но так надо. Эду встаёт и собирая вещи начинает одеваться. — Пролемы? , — я кидаю выключенный телефон на кровать и подхожу кладя руку ему на поясницу. Он сбрасывает её и разворачивается, со злостью и раздражением бросая мне: — Ты б определился всё же, кого ты любишь! — Это ты определись! Ты сам сказал — щади его чувства! — Но не при мне же говорить это, у тебя есть совесть, Энрике?! — Слушай, не нравится, мог выйти из комнаты, чтобы не слушать! , завожусь я. — Я вообще-то в своём доме, с чего мне куда-то выходить? — Да пошёл ты! — Сам иди! Смотрим друг на друга, злые, ноздри раздуваются, того и гляди в драку кинемся. Вдруг Эду виснет на мне и начинает смеяться. — Господи, какие мы с тобой придурки, Кико! Какие были, такие остались, ничего не изменилось. Это твоя жизнь, я не имею права диктовать, делай, как считаешь нужным. Обнимаю его, радуясь, что его вспышка раздражения прошла, и говорю: — Прости, я не хотел. Ты же понимаешь, что я не могу иначе. — Я понимаю. — Эду, мне с тобой очень хорошо и комфортно, и только с тобой я могу быть самим собой, но ты же понимаешь, что мы не можем ни быть вместе, ни изменить что-то. Он закрывает мне рот поцелуем, отстранившись, с тихой полуулыбкой произносит: — Не надо слов, я всё понимаю. Просто приезжай в любой момент, я постараюсь помочь тебе чем смогу, и всегда поддержу. Извини за то, что вспылил. Не у одного тебя нервишки шалят. Просто береги чувства других людей, думай о них, а не только о себе, ладно?