Пузырь

      По щиколотку в луже, она хлопнула дверью такси. Водитель кричал что-то из открытого окна.       — Пошёл к чёрту! — огрызнулась Сара. Она не заплатила. Но он не довёз её до нужного места. До работы оставалось каких-то сто метров, но машина заглохла и отказывалась двигаться. Не так сложно понять почему.       Вода в движке. Вода на улице.       Старые части города, увы, не славятся канализацией и ровной дорогой. Контора находилась в низине, потоки всего квартала струились туда, размывая остатки дороги. Страшно представить, сколько мэру придётся отстегнуть на восстановление. Жалобы не станут ждать, когда закончится гроза. Они выплеснутся из почтовых ящиков, разорвутся в крике звонков. И Сара тоже внесёт свою лепту. Как только доберётся до телефона. Налоги она платит, но вряд ли ей возместят стоимость сапогов и потраченного времени.       Между пальцами противно заскользило. Осторожно ступая по бордюру, Сара двинулась вглубь улочек. Гроза не принесла облегчения. Радужные пятна в лужах — следы от бензина и грязные капли на лице. Облака пропитались смогом. Остатки листьев обратились в зелёный хром. Сара с тоской смотрела, как размытая земля утекает дальше, оставляя корни гнить. Она ждала запах озона и свежести, когда вздохнула. Вонь выхлопов забилась в лёгкие, заставив закашляться.       Это не окраина парка, где шумят липы и обитают лебеди.       Городская арка престала во всём своём великолепии. Ядовито-жёлтые граффити и разбитый кирпич. Знакомое место. Приободрившись, Сара прибавила шагу. Сквозь, потом налево и готово! Она могла почувствовать, как оттуда веет запахом пота и горького кофе. Запах рабочего места. Главное, чтобы вода не проникла внутрь. И не затронула проводку. Остаться запертой с коллегами и без связи — удовольствие ещё меньшее, чем плаванье.       Усмехнувшись самой себе, Сара скользнула в арку.       Там её ждала Смерть.       Капюшон скрывал её лик, но не седые пряди. Намокнувшие от дождя, они змеились, закручивались в спирали. Сара бы поклялась, что видит алые язычки под прядями. Свежая кровь текла под плащ. Голубь подёргивал крылом, вперив глаз в слепое солнце. Его шею свернули набок. Качнувшись, Смерть склонила голову в подобии приветствия.       — Мисс Уильямс?       Сара сглотнула. Она неотрывно смотрела в тёмный провал капюшона. Голос Смерти оказался старым, как мироздание. Старым и женским. Сара чувствовала, как оледенели пальцы. Но так же Сара чувствовала, что невежливо не отвечать старшим. Хлюпнув сапогом, она сделала нерешительный шаг вперед.       — Вам помочь?       Это было большой шуткой. Профессия обязывала Сару смеяться, но ей совсем этого не хотелось.       — Я пришла за телами.       «Чьими?» — мелькала мысль в голове. Сара взглянула на голубя. Его жизнь уже впиталась в полы плаща. Одно тело. Сара оглянулась назад, но улочка осталась пуста. А за спиной Смерти остался только тусклый дневной свет. Вывод напрашивался сам собой.       Сара едва смогла проглотить комок в горле.       — Так скоро?       — Ричард сказал в час, — в голосе Смерти появилось замешательство. Она подняла руку, на запястье блеснули наручные часы.       Моргнув, Сара недоуменно уставилась на часы. Кто этот Ри… Ох, чёрт.       Сара Уильямс — трусиха и дура.       Она едва успела закрыть рот ладонью, разражаясь истерическим хихиканьем. Облегчение накрыло с головой, словно кто-то облил холодной водой. Сара втянула воздух и порадовалась запаху. Городские выхлопы. Ни гниющей плоти, ни витающей трухи. Более чем человеческий воздух. А вместе с ним и что-то её. Лаванда.       — О, простите меня, — выдавила Сара, стараясь подавить смешки. Она виновато улыбнулась и обогнула тушку голубя. — Я совсем забыла из-за проблем с дорогой. Вы уже забрали документы?       — Я хотела. Но вдруг увидела вас и… Решила подождать, чтобы добраться вместе, — миссис Лазарски поправила спавший капюшон и устало улыбнулась в ответ. — Сами сказали: дорога.       Сара глянула на остаток пути. Вода поднялась выше щиколоток, но это уже не имело значения. Пара магазинчиков и они на месте. Сара сделала шаг. Вода ударила по ногам. Поток нёсся дальше по улице. Впереди виднелась жёлтая лента и бак ассенизатора. Лазарски же будто приросла к месту.       — Я сделала около тринадцати звонков вчера вечером. Кажется, они взялись за ум.       Сара закусила щёку, чтобы не улыбаться ещё шире. Это непрофессионально. Но всё же приятно знать, что кто-то тоже разделяет её взгляды. Пожалуй, она опоздала со звонком. Сара обернулась на Лазарски и протянула ей руку.       — Тогда почему вы не позвонили мне? Мы могли отложить встречу. Мало кто поедет в эту часть города и… Вы знаете, не лучший день для церемонии.       Это прозвучало не очень тактично. Старуха с силой вцепилась в руку, сжав губы в тонкую линию.       Это не твоё дело.       Сара прекрасно понимала это. Но потеря часто застилает людям глаза. И они готовы броситься вперёд, игнорировать любые препятствия в попытке забрать то, что им дорого. А может старики побоялись, что она передумает? Сара поморщилась, но сохранила вежливую улыбку. Она слишком хорошо понимала, каково это — потерять того, кто тебе дорог. Пусть и не навсегда. Покрепче сжав ладонь, Сара двинулась вперед. Лазарски, молясь, чтобы пальцы не выскользнули, двинулась следом.

* * *

      Есть вещи, которые объединяют женщин.       Например, обувь.       Её полусапожки стояли напротив обогревателя, как и другие пары. Они, без сомнения, были лучшими. Начищенная кожа и золотые пряжки. Лучшее, что было в переулке между домами. Даже немного жаль: теперь безвозвратно испорчены дождевой водой. В отличие от крепких ботиков, что носила Лазарски. Он заметил метнувшийся к обуви взгляд. Взгляд завистливой женщины. Райдер усмехнулся. Похоже, сегодня Сара терпит поражение за поражением.       Обогреватель гонял воздух, едва выполняя свою работу. Кулер булькал. Газеты лежали на подоконниках, впитывая влагу. Если бы не гул за дверьми, Райдер подумал бы, что никого не осталось. Будь так, он бы подошёл к столу, взял пару листов и, вальяжно раскинувшись на кресле, зачитался семейной драмой в полицейском отчёте. Вместо этого он тихо скользит по коридору.       Красные лакированные туфли маячили в тупичке между туалетом и курилкой. Нужно быть круглой дурой, чтобы выйти в них на улицу. Сенди кивнула в приветствии. Её помада немного смазалась, а локоны торчали во все стороны. Он взял её за руку и толкнул в ближайшую кабинку.       Есть и другие вещи, которые объединяют женщин.       Например, кофе.       Он оседал горечью на языке, без сахара и сливок, многими отвергнутый. Но есть что-то особенное в том, как женщина обхватывает губами кружку. Как удобно, что Райдер успеть выпить последнюю порцию. Поцелуи тоже своего рода сладости. Жадно облизывая губы, Сенди вылетает из кабинки, обратно к работе. Похоже, он придал ей бодрости на весь день.       Подавляя смех, Райдер ловит взгляд ревнивой женщины. Сенди роняет коробку, когда Лазарски делает большой глоток. Пар от кофе поднимает к потолку. Пока старуха перебирает в коробке вещицы, Сара чеканит вежливые слова. Её кофе пятном растекается по блузке.       Увы, вещи, которые объединяют женщин, могут их рассорить.       Например, дети.       Пеленки и пинетки. От них пахнет молоком с гарью. Сенди вспоминает о пачке сигарет. Затем фотографии малыша: после родов, первые дни жизни. Наконец, фотография младенца под мостом. Райдер вздрагивает, поймав взгляд брезгливой женщины. Лазарски откладывает фотографию и поднимается на ноги, чтобы уйти.       Сара сжимает кулак, оставаясь на месте.

* * *

      Улицу заполнили машины. Немногие счастливцы успели занять место во внутреннем дворике, остальные парковались около дома или, обходя закон, прятались внутри переулков. Страшно представить, сколько из них отправится домой пешком, если неравнодушные соседи позвонят в полицию. Но Райдер успел вовремя. Он занял место на другой стороне улицы. Дом Лазарски просматривался отлично, несмотря на позднее время.       «Везучий ты кобель, » — подумала Сара.       Она протиснулась к пассажирскому сиденью и села внутрь. Ударил запах одеколона и собачей мочи. Сара чихнула.       — Будь здорова, — Райдер глянул на неё в зеркало заднего вида и расплылся в широкой улыбке.       Сара почувствовала резь в глазах и с трудом заставила себя их не чесать. Она потратила остатки туши, оставила косметичку дома и готовилась к важной встрече. Нельзя портить макияж.       — Что ты узнал?       — Бедные старики устроили похороны, — он кивает на машины. — Довольно помпезные.       — Что с телами? — Сара нахмурилась.       — Их занесли в дом и с тех пор не выносили. Брось, я думаю, Лазарски только завтра поедут на кладбище. Сама подумай. Такую ораву гостей нереально собрать на один вечер.       — Странные поминки, не находишь?       Райдер нахмурился. Что с того, что у людей было много родственников? А у таких, как Лазарски ещё и много других связей. Все богачи используют поминки, как способ поразвлечься. И наладить выгодные знакомства. Ничего больше.       — А тебе-то какая разница?       Сара поджала губы.       Это были просто её мысли. Просто догадки, которые шептали у неё над ухом, сомнения, которые она не стала бы принимать расчёт сегодня утром. Но опустилась ночь. А в темноте людские сомнения набирают особую силу. И их шипящие голоса толкали её, подстёгивали. Они говорили: «Доверься нам, Сара. Мы твои друзья». Сара ни на секунду этому не поверила. Но всё же решила перепроверить. Следователь должен отрабатывать все версии.       — Успокаиваю свою совесть.       Она поправила волосы и вышла, оставив его смешок позади. Может он будет прав. Может она вернётся в эту машину ни с чем и попросит отвезти домой. Куда более вежливо, чем обычно. Но не сейчас. Сейчас она должна узнать, что творится в этой чёртовой семье.       Время близилось к часу ночи.       Все её планы стремительно рушились.       Изначально план был прост: Райдер следит за Лазарски, а при подозрительных действиях звонит ей. Но он не звонил. После чего она приехала сама, вынужденная петлять и прятаться, чтобы никто из прибывающих гостей не заметил. Поняв, что дело идёт к вечеринке, ей пришлось вернуться домой и привести себя в порядок. Подобие маскировки. Даже если кто-то из участников не узнаёт её, как ближайшую родню, она представится подругой умерших. На вопросы можно состроить печальное лицо и спросить: «Они не говорили обо мне?» и вежливо удалится. Это бы хорошо сработало. Это могло бы сработать лучше — её бы пригласили в дом. Ведь нельзя лишать друзей права последней встречи.       Хотя эта часть не входила в план. Саре хотелось разыграть дешёвый сериальный трюк: детектив наблюдает из-за кустов, пока преступники творят свои грязные дела. Потом детектив делает пару фото и, по ситуации, или уходит, продолжая рыть яму негодяям, или вызывает подкрепление для поимки с поличным.       По итогу: ни того, ни другого.       Лазарски не выходили из дома. Никто не выходил ради её удобства, напротив, всё самое интересное начинало творится внутри. И никакого отпечатка скорби.       Сара сжала руки в кулаки. Ей ничего не оставалось, кроме как зайти самой.

* * *

      Белые клочки превратились в цветы. Сара смотрит во все глаза: лица, костюмы. Ресницы дрожат, когда хрусталь отражает изгибы. Цветы из бумаги и жёлтой прессы, а в них слова, которые она забыла. Гирлянды из них украшали вход. Букеты из них стояли на столах. Траурный чёрный на ней помогал. Никто из гостей не заметил подмены. Но всё же она выделялась. У мужчин на воротниках, у женщин на платьях — личные цветы с любимой газетной вырезкой.       У неё его не было.       Сара подошла к стопке газет, но едва не поперхнулась.       МАНЬЯК В ПЕРЧАТКАХ — ЧТО СКРЫВАЕТ ПОЛИЦИЯ?       Она делает вид, что перебирает листы. Лениво скользит по строчкам, благо, все они одинаковые. Последний номер. Сара оглядывает гостей и кивает пожилой паре, когда те заостряют на ней внимание. Пара салютует бокалами.       …Как они узнали?       А как ты узнала?       Она не умела складывать цветы из бумаги. Она умела многое, но почему-то оригами её раздражало. Линии и складки, это должно бы успокаивать. Это всего лишь листок. Но если ты сложишь его вот так… Ты увидишь что-то иное. Но Сара бросала ещё раньше, чем Тоби. Тот хотя бы дожидался мультиков. Она чувствует, как подрагивают руки, взявшиеся за ножницы.       — Тебе помочь, тётя?       Она опускает взгляд и видит мальчишку, белого, как выпавший снег. Она улыбается немного фальшиво и побеждено отходит от стола. Оливер Лазарски забирается на банкетку с ногами, пачкая кисею, и принимается за дело.       — Ножницы не нужны, — говорит он важно. — Тут надо руками работать, поняла?       Он загибает целый лист, потом ещё и ещё, а Сара моргает и чувствует себя немного глупо. Кажется, ей всё это кажется и вот он растает, как выпавший снег от тёплого касания.       Оливер. Их драгоценное, ранимое дитя, стоит рядом с ней без всякой причины. И никому до этого нет дела. Никто не кричит, его не оттаскивают за руки. И он совсем не смущается, словно всё вокруг не более чем стопка газет.       Как похож на отца.       «По разговорам свидетелей,» — отдёргивает Сара себя и принимает бумажный цветок. Роза. Не очень похоронный цветок, но какой есть выбор? Лазарски младший смотрит, как она держит бумагу в руке, а затем устало вздыхает. Это ребёнок или маленький взрослый? Сара подозрительно щурится.       Свет ослепляет. Блестящие приборы и скатерти в пол. Оливер тянется к бокалу с водой. Булавки стоят рядом с зубочистками. Сара прикалывает цветок к платью и тихо спрашивает себя: «А разве острое можно»? Толпа почти веселится. Рты обнажили жемчужные зубы, ожидая чего-то.       Зова, сигнала? Боя часов? Сара рыщет взглядом по стенам, но здесь лишь столы со столовым серебром. Никаких часов. Она проклинала себя, что не смогла купить ручные, когда была возможность. Не сумев дотянутся до воды, Оливер берёт Сару за руку и тянет дальше по коридору. Он, кажется, совсем не волнуется. Он даже не расстроен, просто серьёзен. Пальцы сжимают его ладошку. Сара сглатывает и позволяет себя вести. Другие гости идут следом.       Ребёнок ревел бы от горя. Ребёнок плачет даже от того, что мяч бывает нелюбимого цвета.       Здесь нет такого цвета.       Это не ребёнок.       Сара поглаживает Оливера по пальцам, чтобы унять дрожь в своих. Всё это не правильно. Всё это искусственное. Бумажное, жухлое. Неискреннее. Если бы Роберт Уильямс умер, Сара Уильямс рыдала бы громче банши…       Свет мерцал, отражаясь в витраже. Сара хочет закутаться в плед и забыться тревожным сном. Вместо этого она едва прикрывает глаза, позволяя фиолетовому цвету окутать её. Алтарь был прекрасен. Мраморный постамент, а в нём кусочки зеркальной мозаики. По обе стороны две призрачные статуи — мать и отец. Тела детей, подобно агнцам, уже уложены на камень.       Гости прибывали. Оливер остановился на самом выходе. Сара вздрогнула. Обернулась, смотря на то, как толпа их затопчет. Но люди шли мимо, огибая препятствие, стремились, стремились к умершим. Они отдавали последнюю дань, прикладывая к мёртвым телам цветы. Срывая их с собственной одежды. «Вместо горстей земли». Сара не знала, прозвучало это вслух или мысленно. Кажется, всё одновременно. Наконец, когда гости отхлынули, Сара сделала шаг, чтобы отдать свой цветок. Но Оливер сжал её крепче. Она нахмурилась, придавая себе строгий вид. На Тоби действовало. Оливер стоял на месте и сверлил её взглядом.       Холодным, как выпавший снег.       Сара осталась на месте, повернув голову к церемонии. Пусть будет так. Она ведь им никто.       Хельга Лазарски срезала локон с головы сына. Ричард Лазарски срезал локон с головы снохи. Их щёки были мокрыми от слёз. Один из гостей склонил бокал, наблюдая, как вода падает на пол. «Как вы считаете, что из этого зрелища прекрасней»? Ближайшие гости с интересом наблюдали, как вода мочила их туфли.       Или это пот стекает по позвоночнику? В другой ситуации, Сара порадовалась бы, что надела тёмное.       Лазарски, о, господи… Какое унижение.       Сара сжала зубы до скрипа. Оливер услышал. Парочка на заднем ряду тоже услышала и повернулась, чтобы разглядеть источник шума. Забыв о приличии, Сара оскалилась. Пара благодарно кивнула и отвернулась. В глазах Оливера читалось одобрение. Неожиданно для себя, Сару накрыло раздражение.       Ты такой же.       Старый метод успокоится. Старый, как само время, во всяком случае, не сильно моложе. Сара считает. Раз — Лазарски обменялись усталыми взглядами. Два — гость зевает от скуки. Три — кожа мертвецов блестит, как звёздная крошка. Четыре — ком не даёт Саре дышать. Пять — гости достают маленькие зеркала. Шесть — Оливер дергает за руку. Семь — отражения искажаются.       Она старается делать вид, что всё нормально. Это очень простая роль. Роль бумажной фигурки, которую забыли на столе. Она просто останется здесь и с ней ничего не случится. Она не вспыхнет белым пламенем, не потянет за собой остальных, разделяя горе, превращая в пепел. Пламя накрыло тела мертвецов и взвилось под потолок. Сияние отразилось, ещё и ещё, наполняя светом каждый угол, каждую вещь, каждое тело.       Обливаясь потом, Сара смотрела, как слёзы Оливера текут по щекам. Текут расплавленным серебром. Чертовски обжигающим.       Сара закричала, но никто не услышал. Зеркала лопались от жара.       «Адское пламя, леди».       Оно выжгло ей глаза.