Есть работа, есть личное. Есть Освальд

Ужин перемирия несколько отложился, потому что Джеймс Гордон арестовал Пингвина и намеревался отправить его в Аркхем. Он подозревал, что ему там придётся несладко, но тут его могли убить. Если уж Зсасз ни с того ни с сего оговаривает Кобблпота, значит, всё слишком плохо для того, чтобы оставлять всё как есть. Освальд, конечно, этого ему не простит. Они успели поговорить в допросной. Пингвин скептически (и с насилу сдерживаемой злобой) отнёсся к словам Джима, что разговор не записывается, и никто за ними не наблюдает. Он вообще был вызывающе резок и недоволен, и Джим не мог его за это осуждать. – Так мальчик жив? – спрашивает Джеймс. – Конечно, Мартин жив. И теперь я не знаю, что они с ним сделают. Мне придётся вести себя тихо, – Пингвин разочарованно откидывается на спинку стула. – Ты посадишь меня? – В Аркхем. Там тебе будет безопаснее. – Ты издеваешься? – шипит он. Джим видит в его глазах всю скопившуюся ненависть. – Против тебя София с целой армией. Даже Зсасз с ней. Мне нужно упрятать тебя туда, куда их руки не дотянутся. Ты выдержишь, ведь так? Пингвин зло выплёвывает: – У меня есть выбор? Джим придвигает стул и садится рядом с Пингвином. – Освальд, я всего лишь хотел, чтобы ты не был настолько на виду у всех. Я крупно облажался. Я привёл в город Софию. И я разберусь с ней. Освальд вдруг презрительно смеётся. – Прости, Джим, но она тебе не по зубам. Ты ещё вспомнишь мои слова. Что ж, Аркхем, так Аркхем. Он смотрит на Джеймса пугающе твёрдо, на скулах играют желваки, а в глазах горит та самая сила, которая позволяет ему переживать все жизненные трудности. В этот раз Джим всё-таки целует его в нос, молясь о том, чтобы, во-первых, Освальд не растерзал его на месте, и, во-вторых, чтобы никому не взбрело в голову прийти и взглянуть на так называемый допрос. Растерянное выражение лица Пингвина после этого поцелуя воистину бесценно. А потом события понеслись с невероятной скоростью: кто-то пытался убить Ли, Брюс уволил Альфреда, Свин оказался прихвостнем Софии, и теперь Джиму предстоит жить с этим камнем на душе, а ещё пришлось пережить разлад с Харви и последующее примирение. Поиски мистера Пенна сталкивают Джима с Пингвином. То, что он сбежал из Аркхема, нисколько не удивительно и в каком-то смысле хорошо. Значит, что-то сообразил и провернул, какой-то план у него имеется. Его внешний вид удручает, а сам Пингвин явно не рад этой спонтанной встрече. Джеймс жмёт ему руку только затем, чтобы у того не было ощущения, что он незначителен и жалок. Чтобы подбодрить. И чёрт бы подрал Харви, который вздумал надеть на него наручники! Впрочем, Пингвину удаётся бежать. В Спа Бо’ш Сумка София со своей командой готова убить Джима, и у неё это почти получается, но подоспевшая Ли оказалась быстрее. Потрясающая женщина, которая зачем-то влезла в криминал Готэма и, в общем-то, неплохо там укрепилась. Гордону с его четырьмя пулевыми приходится несладко. Очнувшись на больничной койке, он чувствует себя куда хуже, чем обычно. Он сделал столько ошибок. Столько тайн придётся хранить. Он умудряется думать об этом всё выздоровление, чем изрядно портит себе настроение. Пингвин же позвонил – он был маниакально щепетилен в вопросах своих обещаний. Как раз, когда Гордона отпустили с больничной койки домой. Оставалось два дня отдыха и вперёд, к рабочим будням. – Освальд, – с облегчением выдыхает Гордон в трубку. – Вижу, тебе лучше, герой, – насмешливо и вроде бы беззлобно доносится до него. – Мы, кажется, не успели отпраздновать твоё назначение на пост капитана полиции. У меня, конечно, сейчас туго с роскошью, но организовать местечко смогу. – Где? Когда? – Сегодня? Я пришлю тебе адрес и инструкции. Должно быть, все звёзды над Готэмом сходятся так, что у Гордона всё ещё выходной, и ни одна душа его не беспокоит. Словно вся преступность этого несусветного города отступает, позволяя случиться этому невозможному свиданию. Инструкции Пингвина длинные, но чёткие. Джеймс поражается им, открывая двери, которые должны быть закрыты, и попадая по переходам и чердакам из одного здания в другое. В конце пути он открывает чердачное окошко, влезает внутрь, следуя инструкции, запирает его. Из маленькой комнатки, содержащей в себе кушетку для отдыха и, как ни странно, глобус, он попадает в огромную гостиную с окнами во всю стену. Она похожа на кладовую старьёвщика: тут и там какое-то барахло, старинные торшеры, еле-еле источающие слабый жёлтый свет, кричаще-алые шторы, пыльные драпировки, скрывающие под собой ещё какие-то предметы обихода. У большого окна обнаруживается стол со стеклянной поверхностью и витой кованой ножкой – Джеймс даже предположить не берётся, сколько может весить этот винтажный монстр. На столе одиноко стоит початая бутылка вина. – Были накладки? Гордон оборачивается и видит, как к нему медленно приближается Освальд с двумя бокалами в руке. Джеймс никак не может привыкнуть к тому, что Пингвин умудряется при всей своей хромоте передвигаться бесшумно. На нём длинный халат на запах глубоко изумрудного цвета. И тапочки. Конечно, на Пингвине надеты тапочки. – Нет, скорее, я излишне осторожничал. Здравствуй, Освальд. – Здравствуй, Джим, – ровно отзывается тот. – Уютное гнёздышко. Оно безопасно? – А ты как думаешь? Пингвин наполняет бокалы и, взяв один в левую руку, второй передаёт Джеймсу правой. – За новую должность? – прищуривается он. – Ты же знаешь, каким образом я её получил. – Со временем она всё равно стала бы твоей. Произошедшее только ускорило неизбежное. Но вообще, если бы меня кто спросил, безусловно, я был бы против. Это… Откровенно. Освальд касается его бокала своим с тихим звоном и отпивает немного. Затем подходит к окну, за которым только мрак и серость. Готэм, одним словом. – Отличный вид, – говорит Гордон, приблизившись. – Кажется, ты больше разглядываешь меня, чем то, что за стеклом. – Не кажется. Ни единый мускул не напрягается на лице Освальда, когда он сталкивается глазами с Джеймсом. Смотрит прямо, не таясь, не увиливая. Джим первым отводит взгляд. Пингвин на некоторое время уходит куда-то, чтобы прихромать обратно через минуту с целым блюдом фруктов в руке. Он ставит его на стеклянный стол с громким стуком. Берёт виноградину и задумчиво жуёт её. Джеймс следует его примеру и тянется к тарелке, за что получает лёгкий шлепок по руке. Не успев ничем, кроме взметнувшихся бровей, выдать своё возмущение и удивление, Джеймс видит, что Пингвин отрывает от кисти виноградину и подносит к его лицу. Согласно приоткрыв рот, Гордон получает свою виноградину и чувствует нажим пальцев Освальда на своих губах. Сердце ухает, а земля уходит из-под ног. Джеймс ставит свой бокал на столик и опирается на поверхность рукой, надеясь, что не опрокинет стол к дьяволу. – Я вынужден привыкать к тебе заново каждую нашу встречу, – произносит Джим и видит лёгкую улыбку на лице Пингвина. Он чертовски привлекателен, когда чем-то доволен. Когда тот кормит его с рук в следующий раз, Джеймс целует его пальцы. В глазах от этого блаженно темнеет. – Пойдём, присядем. Возьми вино и бокалы. Сам Освальд берёт блюдо с фруктами и не спеша хромает куда-то вглубь гостиной, где, казалось бы, вся мебель укрыта белой тканью, защищающей от пыли. Но нет, не вся. Среди застывших во времени силуэтов стоит большая двуспальная кровать с высокой мягкой спинкой. Из-под бордового бархатного покрывала с бахромой выглядывает белоснежное постельное бельё. Пингвин опускается на самый уголок, ставя фрукты рядом с собой, а Джеймс, видя, какая у кровати широкая и удобная спинка, недоумевает: – Почему бы не забраться выше? Подложим под спины подушки. Мы же не сломаем спинку? – Она опирается на старое фортепиано, так что вряд ли. Джеймс расценивает это как разрешение, и, сняв обувь, забирается на кровать с ногами. Как раз перед ней цельное окно от пола до потолка, должно быть, здесь можно часами лежать, наблюдая за нескончаемыми дождями Готэма. Пингвин медлит, и Джеймс знает, почему. Освальд решается сбросить тапочки и быстро забирается к изголовью, скрывая ноги под покрывалом. – Разве тебе так удобно? – спрашивает Джеймс. Он никогда не видел изуродованную ногу Пингвина, и ему любопытно. Освальд понимает его заинтересованный взгляд и отвечает: – Там не на что смотреть, Джим. – Но я бы посмотрел. – Я слишком мало выпил, чтобы спокойно отнестись к этому факту. – Тогда пей. Джеймс подаёт ему бокал и наполняет вином. – За Готэм, – предлагает Пингвин. – За Готэм, – соглашается Джеймс. Они отпивают по глотку, и Пингвин продолжает: – Я же говорил, что этот город изменит тебя. Я был в этом уверен. Не предполагал, конечно, что именно так, – поднимает он брови в шутливом недоумении и выдаёт смешок. Джеймс не верит: – Ты – и не предполагал? Я бы не удивился, если бы ты сказал, что вёл меня к этому с самого начала. Ты спас меня от обвинений в своём убийстве. Ты вручил мне приглашение в свой клуб. Спас от Галавана и избавил от судимости по его делу. Ты помогал мне с расследованиями. Иногда я думаю о том, что это был самый ненавязчивый, но самый сногсшибательный флирт в моей жизни. Ты крепко привязал меня к себе. Пингвин улыбается своей наивной улыбкой простачка, глядя на него самыми невинными глазами на свете. – Мне лестно, Джим, что ты так оцениваешь мои способности. Но нет, твои чувства – это исключительно твоя инициатива. Мне самому мало понятно, почему ты решил их проявить. Это всё Готэм, – он смеётся. Джеймс признаёт: – Я никогда не мог играть против тебя, как следует. Особенно, когда понял, как ты манипулируешь всеми. Оставалось только наблюдать и поражаться тому, как все пляшут под твою дудку. У меня такое ощущение, что именно с тобой нашёлся этот идеальный баланс взаимодействия преступности и полиции в этом городе. Освальд уточняет: – Скорее, баланс конкретно между нами, разве нет? Так получилось, что мы заняли разные стороны Готэма, но при этом взаимовыгодно сотрудничаем. Однако ты сопротивляешься. Всегда сопротивлялся. Его выразительная речь обладает успокаивающим свойством. Гипнотическая музыкальность его интонаций заставляет чувствовать подлинное наслаждение от звучания его голоса. Джеймсу нисколько не хочется ругаться, поэтому он старательно сглаживает острые углы: – Я должен. – Иногда это обескураживает. Что ты всё ещё пытаешься быть честным копом. Ты либо идиот, либо принципиальный идиот. Особенно если учитывать твой грязный секрет. Пингвин съезжает на подушки, устраиваясь удобнее, и допивает вино из бокала. Ставит его на пол и подтягивает фрукты ближе. Исподтишка смотрит на Джеймса, есть какая-то искорка интереса в его взгляде. И это намного лучше, чем ничего. – Тебе нравится этот секрет, – это не вопрос. – При желании, тебя можно шантажировать, – тянет Освальд. – Для этого тебе нужны, как минимум, фото. – Кто знает, вдруг они уже есть. – Какие? Взяв кусочек белого персика, Пингвин протягивает его Джеймсу: – Может, и такие. Возможно, сейчас их становится больше. Джеймс закрывает глаза и принимает фрукт в полной темноте, получая неповторимые ощущения от того, как пальцы Пингвина смело касаются его губ. – Надеюсь, тебя этими фото шантажировать нельзя? – шутит Джеймс, прожевав персик. Ему приходится сглотнуть ещё раз слюну, потому что перед ответом Освальд облизывает пальцы, которыми только что притрагивался к губам Джеймса. – Я на них в более выгодном свете. – Наверное, тебе приятна эта свалившаяся власть надо мной? Все эти мои чувства. Неожиданно Освальд заходится в хохоте: – Джеймс, ты вешаешься со своими чувствами на всех встречающихся тебе женщин. Как думаешь, это престижно – попасть в список предпочтений такого распущенного полицейского? Вовсе нет. Я не удивлюсь, если скоро ты начнёшь со столбами лобызаться. Нет, я прямо вижу заголовки газет: «Самый честный полицейский Готэма уличён во влечении к столбам». Он улыбается, но в его глазах самый настоящий укор. – Они не посмеют такое напечатать, – шутит Гордон, пытаясь снизить накал обвинений. – Я их припугну, напечатают что угодно, – отмахивается Освальд. И он всё ещё ждёт от него чего-то. Джеймс неловко выдавливает из себя: – То есть, образ успешного бабника уже не актуален? – Я несколько старомоден в этом вопросе. Гордону мерещится, или Пингвин обвиняет его в излишней влюбчивости? И легкомысленности? Джим осторожно уточняет: – Но ты сам фактически изменял со мной Нигме, нет? Освальд фыркает: – Боже, Джим, это что – ревность? Если у меня с Эдом что-то и было взаимно, то только в моих же фантазиях. – А это? Джеймс наклоняется и ненадолго прижимается к его губам. – Этого тоже не было. Абсолютно ничего, – буднично отвечает Пингвин. – Впрочем, с тобой меня связывают исключительно обиды и недопонимания. Когда-нибудь ты разозлишь меня так, что я пырну тебя ножом без зазрения совести. Если разозлишь сильно, то вообще не буду марать руки, а поручу застрелить тебя какой-нибудь шушере. За небольшое вознаграждение. С Освальда станется. Лихорадочный отблеск глаз подтверждал это. Так что, если где-то под подушкой лежит нож – это не удивит. – Я согласен. На то, чтобы ты отдал такой приказ, – Джеймсу это кажется смешным. Нечитаемый взгляд, и Освальд вздыхает: – Зачем мне все эти сложности с тобой, если единственное, что тебе нужно, – нормальность? Законность, честность, справедливость, вся эта ерунда. Стандартные отношения, чтобы блистать в обществе правильностью среди неидеальных людей. Когда-нибудь я узнаю, что ты женишься и едешь на медовый месяц куда-нибудь на Гавайи. – Это что-то изменит? Тот закатывает глаза: – Гордон, ты просто омерзителен. Я постоянно думаю, какого чёрта иду тебе навстречу. Я не ощущаю себя неповторимым. Я не номер один. Я вечно оказываюсь в Аркхеме. Эта твоя странная одержимость. Повторюсь, я старомоден. Я единственный, избалованный вниманием эгоистичный ребёнок. Ты хоть раз думал обо мне в каком-то ином ключе, кроме как «я позвоню, и мы встретимся, как ни в чём не бывало»? – Ты сам сказал разделить рабочее и личное, – оправдывается Джеймс. – Ты каждый раз ищешь что-то в других людях. Значит, я не могу тебе этого дать. Это очень огорчает, знаешь ли. И вызывает вопрос «зачем мне это вообще?» – Нет, ты не прав, – горячо возражает Джеймс. – Всё остальное несущественно, незначительно, мимолётно. А ты – всегда. Разбуди меня ночью. Спроси меня через год. Ничто не повлияет. – И спрошу, – огрызается Кобблпот. – Наверняка стану такой же разменной монетой, как и все прочие. Господи, ты был даже с Софией! Я в твоём списке, будто в яме с помоями. Где только Ли, пожалуй, заслуживает отдельного упоминания. Надеюсь, она говорила тебе, как ты разочаровываешь порой. – Говорила. – Похвально. И не ожидал иного от неё. Джеймс всё ещё испытывает потребность высказаться: – Ты сам настаиваешь на том, что между нами ничего нет, так почему мне должно быть стыдно за свои похождения? – Джим, мой добрый друг, – язвит Пингвин, поправляя пояс халата. – Мы так давно связаны, и ты столь сильно маячишь в мою сторону разнообразными сигналами, что я всякий раз гадаю, что тебе от меня нужно на самом деле? Вот эти редкие встречи? Ты нашёл себе мальчика по вызову, или что? Ты способен хоть с чем-то определиться? Освальд останавливает его попытки ответить и продолжает с каким-то зловещим оттенком: – Я знаю, что я нужен тебе. Но у меня есть кое-какие понятия о гордости. Советую не играться со мной. Джеймс прикидывает, стоит ли нарываться на грубость, но всё же задаёт вопрос: – Так ты позволишь беспокоить себя чаще? Он думает лишь одну секунду. – Вероятно. – Тогда давай попытаемся. И мне, наверное, следует чаще говорить тебе о том, что ты и есть номер один. Остальное – реализация, как ты сказал, мужественности, это совсем другое. Но, может быть, в этом не будет необходимости, если… Освальд перебивает: – Ты ведь помнишь мои слова о сексе? У тебя замашки шестнадцатилетнего. – А у тебя? Может, мы кардинально не подходим друг другу? Освальд отчего-то сереет лицом и брезгливо спрашивает: – И это можно узнать только посредством секса? Это и есть твой критерий? Джеймс возражает: – Меня устраивает и то, что есть сейчас. Но мало ли, тебе не окажутся по вкусу мои будущие домогательства или что-то в этом духе. – Мне не понравится, если ты попытаешься действовать, как со всеми, – внезапно Освальд возводит глаза к потолку. – Джим, о чём мы вообще говорим? Я даже не в курсе, как ты относишься к… Э-э-э, мужчинам? Мне достаточно твоего слепого обожания, которое можно использовать не только здесь. Остальное – больше трудность, чем нечто желанное. Это в некотором роде признание, но Джеймс всё равно произносит: – Освальд, ты – единственный. И к тебе я отношусь хорошо. Тот задумчиво взирает на него из-под ресниц, так пытливо, что Джеймс берёт его руку и целует. Это срабатывает, и в вечно холодных глазах зажигается весёлый огонёк. Что бы там Пингвин ни говорил, происходящее его подкупает. – Давай сюда ногу. Сделаю массаж. На лице Освальда отражается страх, и его попытки остановить Джеймса, сдерживая панику, смешны: – Это не обязательно, и к тому же больно. – Ты можешь доверять мне. Вид у Пингвина загнанный, но он достойно справляется с этим и успокаивается. Со вздохом высвобождает ногу из-под покрывала, отводит её в сторону Джеймса. Тот садится ниже, берёт подушку, подкладывает под ногу, задирает ткань халата. Впервые видит изуродованный сустав, который выглядит откровенно отталкивающе, безобразные шрамы и многочисленные несовершенства. Едва касаясь кожи, гладит от колена до ступни. Туда-сюда. Затем слегка проминает мышцы. – Скажешь, если я причиню тебе боль. Освальд издаёт нервный выдох облегчения, откидывает голову и закрывает глаза. Он не сопротивляется всё то время, пока Джеймс занимается его ногой. Иногда чувствуется, как он осторожно замирает, словно ожидая боли, и Джим старается быть ещё аккуратнее. – Теперь вторую. Ну и что, что она здоровая? Ей тоже нужно внимание. Здесь Освальд более расслаблен. Джеймс же ощущает нечто неясное: будто бы он мог заниматься этим каждый день. Как если бы быт копа и гангстера мог пересекаться чаще, чем раз в несколько месяцев. – Как ты? – деликатно интересуется Джеймс. Освальд хлопает глазами, пытаясь проморгаться. – В растерянности. Признаться, когда я только заметил твоё ненормальное влечение, то я придумывал разные способы, как использовать его в свою пользу, но массажа среди вариантов не было. А зря. София сразу меня этим подкупила. – Она делала тебе массаж? – неприятно удивлён Джим. – Единожды. Теперь меня этим не пронять. – Разве? Они смеются, и Джим подмечает, что Освальд смотрит на него вполне благосклонно. Вина давно нет, о чём Джеймс и говорит. – Сейчас схожу, – реагирует Пингвин. Он ведёт себя по-хозяйски, но Джеймс-то помнит о его ноге. – Не утруждайся. Скажи мне, куда идти. – Вон туда и налево. Ты увидишь. Джеймс идёт в указанном направлении и находит кухонную нишу. Там он обнаруживает две бутылки вина. Берёт их обе и штопор, возвращается к Освальду. – Будешь ночевать здесь? – спрашивает Джеймс, наполняя им бокалы. – Да. Так проще отдохнуть. Присоединишься? Джеймс косится на ногу Освальда, думая о том, не пнёт ли он по ней во сне ненароком? Не причинит ли боли? – Я пойму, если нет, – у Освальда с терпением так себе. – Я останусь. В этот раз он прямо-таки болезненно нуждается во внимании. Требует проявлений обожания. Ему явно более не хватает одной только привязанности. Джиму нелегко понять, как именно следует с ним обращаться. Учитывая, что Освальд сам только экспериментирует с ним, лишь позволяя быть ближе, чем привык, но вовсе не источает ту очевидную взаимность, которая присуща обыкновенным человеческим отношениям. – Если ты чего-то от меня хочешь, то озвучь, – предлагает ему Джеймс. Освальд размышляет некоторое время. С воображением у него всё же на порядок лучше, чем у Джима. – Сядь ровно. Отпив вино, Джеймс убирает бокал, расправляет плечи и вытягивает ноги. Чего хочет Пингвин? Оценивающий взгляд. Освальд залпом выпивает содержимое своего бокала. А после, максимально аккуратно и, насколько это возможно, грациозно перекидывает через него здоровую ногу и теперь восседает на Джеймсе, как на троне. По крайней мере, улыбка воистину царская. Его вес приятен и даёт ощущение близости. Хочется развязать пояс халата только для того, чтобы рассмотреть короля Готэма без налёта этого загадочного шарма. Без ненужной шелухи. Джеймс берёт руки Освальда в свои и долгое время попросту перебирает его тёплые пальцы. Затем подносит к губам и целует тыльные стороны кистей. Освальд наклоняется и утыкается своим лбом в лоб Джеймсу. – Кто-то, кажется, говорил про ужин при свечах, – Джеймс хочет, чтобы он улыбнулся ещё раз. Освальд усмехается ему прямо в губы: – Это можно, но мне так не хочется вставать. – Не вставай. Осязая его дыхание на своих губах, Джеймс чувствует себя сумасшедше счастливым. Выпустив одну из рук Освальда, он обводит пальцами его ухо, проскальзывает по шее вниз, забирается под ворот халата, пытаясь погладить плечо. – Ты не против, если я… – Джеймс ненавязчиво отодвигает ткань. – Не против. Джеймс ведёт рукой ниже и оттягивает пояс: – А так? Освальд распрямляется и становится выше, глаза его горят. – И так. Развязав пояс, Джеймс не собирается пошло распахивать халат. Нет, он приспускает его с плеч Освальда, оставляя висеть где-то на локтях. Наконец, он видит его голый торс, который тот демонстрирует со спокойным достоинством. Ему и в самом деле нечего стесняться: хоть Джеймс и слышал сотню раз о его худобе и тщедушности, но сейчас неосведомлённость пускающих слухи видна невооружённым глазом. Даже в полутьме можно разглядеть, какие у Освальда правильные прямые плечи, никакой субтильности, крепкие ключицы, нисколько не дающие ассоциаций с птичьими косточками. И верно, у настоящих пингвинов ведь тоже не такие лёгкие кости, как у прочих птиц, насколько помнил Джеймс. Странно понимать, что это великолепие всегда скрыто одеждой, не дающей разглядеть истинную привлекательность своего хозяина. – Дашь взглянуть на себя? – скорее приказ, чем просьба. Джеймс стягивает мягкий джемпер, в котором удобно ходить по чердакам и крышам. Отмечает в глазах Освальда восторженную заинтересованность, и его охватывает гордость от того, что он нравится ему. Притянув Освальда к себе, Джеймс обнимает его, водит рукой по позвоночнику вверх-вниз. Освальд касается его губ первым, легко, не торопясь. – А ты говорил, что у меня пыл шестнадцатилетнего, – улыбается в его губы Джеймс. – Видимо, не со мной, – скалится Освальд, и Джеймс целует его, чтобы показать, что это не так. – Я держу себя в руках, для тебя. Не нужно? – Догадайся сам. До Джеймса доходит, что ещё не время для чего-то большего. И не факт, что оно придёт вообще. Но почему-то сейчас поразительно всё равно. Довольство происходящим успокаивает и избавляет от излишних мыслей и сомнений. – Ты исключительный, Освальд. Ты знаешь об этом? Тот смеётся: – Конечно. Мама говорила. Жаль, что не осталось никого из старой гвардии, кто мог бы признать это. – Ты про Фиш, Фальконе? Марони? Их время ушло. – И я остался один на один с теми, кто знать не знает, как вести дела достойно в этом городе. Джеймс отчасти согласен с ним: действительно, в Готэме теперь одни истерики да социопаты, совсем не чета былым бизнесменам. – Криминал нынче не тот, а? Но ты же сам всех их извёл. Это было твоей целью. – Я? – нахально возражает Пингвин. – Давай вспомним: Марони убила Фиш, Фиш убил ты, Кармайна убила София, которую приволок в Готэм опять же ты. Могу поздравить, ты сжил со света всех адекватных преступников. Тех, у кого были понятия о чести. Был кодекс. – Один остался. Ты и есть преемник старой гвардии. Освальд ужасающе молодо выглядит сейчас, когда удовлетворение освещает его лицо. Джим снова целует его. – Так я могу рассчитывать на что-то большее, чем бессистемные встречи под твоё настроение? – слова Пингвина звучат обманчиво просто, но под ними скрывается нечто более серьёзное. – В нерабочее время, – врать Джеймсу не хочется. – Я тебя понял, – кивает Освальд. – Надеюсь, и ты поймёшь меня. Он внимательно вглядывается в лицо Джеймса, а затем вопрошает: – Откуда шрам? – и проводит пальцем по отметине над верхней губой справа. – Подрался лет в одиннадцать с одноклассником. Тот и зарядил мне камнем. Разбил губу, ещё и зуб выбил. Молочный, повезло. Освальд склоняется и прихватывает его верхнюю губу своими губами. – Надеюсь, ты отомстил ему? – глубоким вкрадчивым голосом спрашивает он, оторвавшись. – Я бы отомстил. – Нет, мой отец поговорил с его родителями, и больше проблем не было. А ты всех своих одноклассников перерезал? – Намекаешь на то, что у меня со всеми были конфликты? Нет. – Хотел бы я познакомиться с тобой раньше, – вдруг выдаёт Джеймс. – Знать тебя с тех самых, юношеских пор. – Я был тихим мальчиком, хоть и способным. Я бы тебе не понравился. – Может, я бы заметил, в какой момент ты свернул не туда. – Жизнь бывает довольно причудлива, – невозмутимо отвечает Пингвин, снова накидывая халат на плечи. – Зато теперь мы здесь, разве нет? Аккуратно навалившись на здоровую ногу, Освальд съезжает с Джима и, свесившись с края постели, берёт бутылку недопитого вина. Разливает по бокалам. – За короля Готэма! – шутливо салютует Джим. – О, да, – с сарказмом отзывается Освальд. – У меня сейчас нет никакой власти, нет денег, а живу я, разворовывая особняк Фальконе. Такой вот король Готэма. – Пей и не спорь. Они выпивают, и Пингвин наполняет бокалы вновь. – Пора уже покончить с вином, – отмечает он. – И? – И лечь спать, конечно же. Эти бокалы они выпивают залпом. Освальд заставляет его заесть алкоголь фруктами. После Джим мягко толкает его на спину и наваливается сверху. Освальд тут же сдержанно говорит: – Не с моей ногой, Джим, – и пытается подтянуть потревоженную конечность. Джеймс отодвигается и даёт ему принять более удобную позу. Где-то на краю сознания мелькает мысль, что сделать Освальду больно очень не хотелось бы. – Эй, – проводит он рукой по его щеке. – Нет никаких проблем в том, чтобы учитывать состояние твоей ноги. Я обязательно научусь обращаться с тобой бережно, дай мне время. Освальд еле заметно кивает, но никак более не комментирует сказанное. Несколько безмятежных минут они лежат молча, Джеймс смотрит в окно. – Ты же не будешь спать в этом? – спрашивает Освальд, имея в виду брюки. – Здесь есть душ. Джим рассудил, что принять душ было бы неплохо. Тем более, раз уж Освальд сказал об этом. Когда он выходит, то видит его у столика, там же новая бутылка вина. – Я думал, мы закончили с этим. – Это для меня. Освальд изучающе скользит взглядом по Джеймсу, на котором только полотенце. Его блестящие глаза выдают опьянение. Джим под этим пристальным наблюдением, от которого бросает в сладкую дрожь, решает помочь ему прикончить побыстрее эту бутылку. За бокалом лень идти, пьёт из горла. – Знаешь, о чём я иногда размышляю? Освальд выказывает любопытство одними глазами. – Что бы было, если бы ты заразился вирусом Алисы Тетч? Тот едва улыбается. – Не знаю, Джим. Что-то, связанное с властью? Как-никак, я повёрнут на ней. – По всей видимости, бог уберёг Готэм и не дал нам этого лицезреть. – Думаешь? – Знаю. Пойдём уже спать. Ему хочется положить руки ему на плечи и так увести прямо до кровати, но Освальд произносит: – Иди, я приду. Джеймс уходит к постели, недолго думая, вешает полотенце на выключенный торшер. Забирается под одеяло. Отчего-то здесь ему невероятно уютно и спокойно. Освальд приходит в пижаме – кто бы сомневался. Тёмно-фиолетовая, с чёрным узором. Когда он ложится рядом, чувствуется прохлада ткани и её гладкость. – Давай ты будешь ближе ко мне? Спиной. Ложись так, как тебе будет комфортно. Он молча устраивается, и только после этого Джим придвигается к нему и осторожно обнимает. – Кажется, я тоже помешан на власти над этим городом, – сознаётся Джеймс ему на ухо. – И согласен делить её только с тобой. – Было бы хорошо, если бы ты действительно был готов на это пойти, Джим. Но это не так. Джеймс удивлён тому, как Освальд быстро засыпает. Сам он ещё долго лежит без сна, рассуждая о том, что ему нравится происходящее. Нравится Освальд в его руках. Джеймс зарывается носом в жёсткие волосы на его макушке. От них слабо пахнет парфюмом, и Джим вдыхает и вдыхает воздух, стараясь уловить аромат. Оказывается, ему не так уж и много нужно от Освальда Кобблпота. Всего лишь его тепло в своих руках ночью, и на душе становится потрясающе спокойно. Утром Джим распахивает глаза от шума дождя. Освальд всё ещё спит. Придвинувшись теснее, Джеймс касается губами его плеча и снова погружается в полудрёму. Когда у него будет ещё один такой удобный случай? – Я думал, что ты уйдёшь, проснувшись, – бормочет Освальд. – Не дождёшься, – Джим целует его в шею. Так странно, будто они давным-давно знакомы, и всё это привычно. Пингвин настолько уважает горячий чай, что встаёт только затем, чтобы заварить его. Кофе в этой квартире отсутствует как класс. Они пьют чай, сидя на краю постели, а после одеваются. Освальд вновь, как с картинки, идеален в своём выглаженном костюме и лиловом галстуке в мелкий ромбик. – Какие планы? – спрашивает у него Джеймс перед самым расставанием. – О, у меня полно дел. Нужно искать возможности снова взойти на вершины криминального мира. Он обольстительно улыбается, а Джеймс просит: – Только не нарывайся. Я не хочу, чтобы мне снова пришлось упрятать тебя за решётку. Освальд качает головой: – Ты же знаешь, Джим, я буду делать всё так, как считаю нужным. – Тогда помни, что на работе я обязан вести себя по отношению к тебе определённым образом. Но я бы предпочёл так, как этой ночью. Джеймс касается губами его лба, долго стоит так. Освальд за шею притягивает его и заставляет поцеловать в губы. Затем он хромает до комнаты с чердачным окном, провожая Джима. В последний момент он говорит: – Твои чувства – это очень щедро, Джим Гордон. И Джеймс уходит крышами.