Есть работа, есть личное. Есть Освальд

Такое окончание больничного подействовало на Гордона самым благоприятным образом: он вышел на работу в хорошем настроении. Готэм же незамедлительно навалился на него со всей своей необузданной тёмной энергией. Джеймс до сих пор не мог понять, почему именно на этом городе для всех свет клином сошёлся? Каждый второй пытался установить здесь свои порядки, заявлял о каких-нибудь пророчествах или своём превосходстве над остальными. Здесь процветали все сорта преступности и безумств. Заговоры, сумасшедшие учёные, тайные организации, смертоносные вирусы – Готэм притягивал всё это, беря всех под своё чёрное крыло. Джеймс не удивляется побегу Джерома с целой компанией психов из Аркхема – это было в какой-то степени ожидаемо. Кто поражает его больше, так это Освальд. Он тоже пытается спасти этот город, по-своему. Готэм нужен ему. И, хотя он далёк от того Готэма, каким был всего-навсего пару лет назад, это его не останавливает. Неожиданная помощь Освальда заключается в информации. Встречаться прямо в полицейском управлении – не особо удачная затея, но если Пингвину есть, что сказать, Гордон выслушает. Любые сведения сейчас на вес золота. Открыв дверь чёрного хода, Джим внимает сбивчивым объяснениям Освальда, закатывает глаза на то, что тот называет себя «честным преступником» и пытается при этом не зайтись в приступе смеха, что никак не подобает нынешней ситуации. У них мало времени, Джеймс толкает Пингвина к двери, но, ощутив его тепло под рукой, сдаётся, разворачивает к себе. Они могут позволить себе минуту, не больше. – Будь осторожен, – тихо шепчет Пингвину Джеймс. – Джим, – выдыхает тот, будто протестуя, но глаза говорят об обратном. Джеймс касается его губ. Ему так часто не хватает элементарной возможности почувствовать его рядом. Голод по Освальду заставляет забыть обо всём ещё на несколько мгновений. Очень приятных, сладких мгновений. С неохотой оторвавшись, он выпроваживает Освальда, а затем поворачивается и видит фигуру Харви у входа. Подсознание услужливо подсказывает, что Харви звал его, причём очень громко и настойчиво. – Святые угодники, – произносит Буллок, теребя бороду. – Думается мне, вероятность того, что в мой кофе подсыпали галлюциноген, намного больше той вероятности, что мои собственные глаза не обманули меня сейчас, и я видел то, что видел. – Мы не будем это обсуждать, – говорит Гордон, пытаясь не краснеть. – Забыли. Но Харви его не слышит: – Вот почему ты так снисходителен к нему, мать твою, а ведь можно было давно покончить с его империей, а не лизать ему пятки! Нужно было посадить его! – Я и посадил! – цедит Джеймс. Харви обмозговывает услышанное пару секунд, хмурится и наставляет на Джима палец: – Так ты спасал его от Софии! Чёртов ты засранец! Джеймс вздыхает: – Харви, то, что ты видел, никак не влияет на мои рабочие решения. – Да ладно, брось! Конечно влияет! И он прав. Вскоре Джеймс доказывает, что не собирается спасать Освальда по первому зову, когда тот оказывается на дирижабле. У Джима был тяжёлый день, он всё ещё не верит в то, что Джером мёртв. А Освальд в безопасности, ничего с ним не случится. Но Харви всё равно смотрит на него с осуждением. Освальд звонит в тот же вечер и орёт на него, проклиная последними словами. Джеймсу и смешно, и страшно. Они же вроде договорились о том, что работа есть работа. – Клянусь, когда мы встретимся, я с тебя шкуру… – Так когда мы встретимся? – перебивает его Джим. Молчание, выдох. – Через два дня? – уточняет Джеймс. – Тебе даже не нужно обеспечивать четыре пулевых ранения для этого? – язвит Освальд. – Через два дня, там же. Это было ново: встречаться с такой лёгкостью и говорить о многом открыто. Джеймс чувствовал, что может рассказать Пингвину обо всех своих прегрешениях, потому что тот совсем не боялся грязи. И к чужим проступкам относился снисходительно. – А кто не ошибается, Джим? Пока ищешь возможности, не раз оступишься. Освальд обзаводится одеждой и для Джеймса, поэтому теперь он сидит в тёмно-синем махровом халате всё на той же кровати, уплетая порядком остывшую пасту, которую сам же и принёс из ресторана. Освальд заказал блюда и велел ему забрать. Носиться по чердакам и крышам с двумя большими пакетами – то ещё удовольствие. – Интересно, что бы я сказал, если бы встретил кого из своих ребят на крыше с двумя пакетами еды. – Что идёшь на свидание? – отзывается Освальд. – Довольно романтично. Ну да, его ничем не пронять. Драпировки на предметах вокруг создают впечатление, что время здесь остановилось. – Может, стоит снять всё это? – кивает на них Джеймс. – Не удивлюсь, если здесь найдётся стол и стулья, чтобы нормально ужинать. – Они здесь есть, – отвечает Освальд. – Но какой в этом смысл? Я бываю тут крайне редко. А с тобой я могу поесть и так. – Не знаю, не слишком уютно среди всей этой пыли. – Я думал, тебе важна только кровать, – у Освальда хитрая улыбка. – Ты проверяешь мою выдержку? Странно, но его совершенно не хочется завоёвывать или присваивать. Есть некое смутное ощущение того, будто Джеймс давным-давно сам принадлежит ему, и это не нуждается в подтверждениях. Непоколебимая гармония витает в воздухе, когда Пингвин находится рядом. Освальд рассказывает ему, что эта квартира была мастерской художника. Куда он делся, и как давно всё это произошло, он не говорит. Но Джим может представить, что когда-то, возможно, у этих огромных окон стоял мольберт, а стены были увешаны полотнами. Сейчас квартира полна загадок и нераскрытых тайн, и сам Пингвин гармонично вписывается в этот антураж. Джиму хочется быть с ним открытым, искренним, в какой-то мере заботливым. Более человечным, чем когда он связан буквой закона. Временами он пытается шутить, когда у Освальда плохое настроение: – Если ты ещё раз будешь орать мне чуть ли не в лицо при всех, я не сдержусь и поцелую тебя. Тот заносчиво задирается: – Не посмеешь. Но будешь об этом мечтать! Когда они наедине, все подколки Пингвина распаляют, но не злят. Джеймс не наглеет и старается не интересоваться криминальными делами Освальда. Но порой пробует узнать что-то о нём самом. В такие моменты, бывает, Пингвин смотрит на него нестрого и ехидничает, мол, много хочешь, Джим Гордон. Но иногда он отвечает. Как в этот раз. – Что ты видел под эссенцией страха? Тогда, в клубе, – спрашивает Джеймс, не особо надеясь на правдивый ответ. Они всё на той же огромной кровати, между ними шахматная доска, которую Освальд откопал где-то среди драпировок. Они уже сыграли пару партий (оба оказались не особыми поклонниками этой игры), и теперь Пингвин сидит, вращая фигуру короля в левой руке. Правую его руку держит Джеймс, бесцельно поглаживая по пальцам. – Эда, – бесцветно говорит Освальд и сжимает губы. – Сумасбродного и пугающего. Кажется, он не лжёт. – Ты действительно так боишься его? – неприятно слышать, что и здесь отметился Нигма. Глаза Освальда глядят с укоризной: – Джим, он выстрелил в меня. Я думал, что мне конец. Не очень приятный опыт. – У тебя ведь нет шрама от этой пули. – Есть, – возражает он. – Это всё снадобья Айви помогли. Смотри внимательно. Он показывает на свою грудь в определённое место. Джеймс присматривается и видит, что небольшой округлый участок кожи чуть белее и ровнее, чем остальные. – Видишь? – Да, – Джеймс проводит по этому белому пятну подушечками пальцев. На Освальде парадоксально мало шрамов. С его-то образом жизни. Будто всё зарастает, как на собаке. Кроме ноги, нога словно отдувается за всё тело разом. Джеймс же, наоборот, пестрит множеством рубцов по всему телу. Одни из самых страшных – с военной службы, до полиции. Четыре новых шрама – от Софии. В вечер, когда Пингвин лениво изучает его отметины, он спрашивает не обо всех, только об особо занимательных по форме или месту расположения. – Столько памяти, – говорит Освальд, любовно перебегая пальцами с одного шрама на другой. – Когда-нибудь и я оставлю на тебе свой знак. За непослушание. Он скалится по-звериному, и Джеймс готов предложить ему сделать это прямо сейчас, но боится показаться совсем уж поехавшим. Шрамом больше, шрамом меньше… Утром Джим листает на своём рабочем месте новое дело и чуть не проливает на себя кофе из-за голоса позади: – Помяни моё слово, он ещё сорок раз вгонит тебе нож в спину. И отомстит даже за сраный дирижабль! – грохочет Харви. – Он же никому ничего не прощает! Джеймс вопросительно смотрит на него. – От тебя несёт его парфюмом, – поясняет он. – Я бы в жизни не понял, если бы не чувствовал что-то общее с духами Фиш. Всё-таки, он рос под её началом. И не смей выглядеть таким довольным! Тучи сгущаются над Готэмом. Ли с Загадочником грабят банки. Джером оставил своё наследие в виде преданных поклонников и подаренного брату-близнецу безумия. Джим попался в расставленные сети и чуть было не погиб от взрыва в бункере Джеремайи, но, как оказалось, за ним следил Эд. Люди Ли доставили его к ней. Джеймс всё ещё не мог справиться с болью от их разрыва. У них всё могло бы получиться, если бы не миллион совпадений и разочарований. А теперь она связалась с Нигмой, после всего? Он отказывается верить в это. Гордон бесконечно борется за Готэм, гавкаясь уже и с военными, присланными помочь им разобраться в происходящем. В итоге, мосты взорваны. Город отрезан от внешнего мира. Стал тёмным островом. Джеймс слоняется по полицейскому управлению, отрешённо думая о том, уехала ли Лесли до взрывов. Свет вдруг включается, довольный Люциус информирует, что переделал одну из бомб обратно в источник энергии, ну, а Харви, конечно же, тоже никуда не ушёл. Неудачники с работой вместо личной жизни. – Этот твой поганец посмел позвонить сюда и рассказать кое-что о планах Джеремайи ещё перед взрывами, – с неодобрением говорит Харви, когда Люциус отправляется перенастроить частоты на их хитроумном генераторе, потому что свет периодически мигает. – Освальд? – переспрашивает Джеймс. – Кто же ещё. Он помог нам. – Ему тоже нужен этот город, а не его руины. – Но что будет теперь? Джим пытается представить: – Передел территорий. Разборки банд. Нам нужно защитить оставшееся мирное население и ждать помощи извне. Позже Люциус сообщает, что энергии у них столько, что при желании они смогут обеспечить несколько кварталов. – У меня есть одна идея, – говорит Джеймс. Они включают прожектор на крыше, чтобы люди видели, куда им идти в случившемся кошмаре. Буквально через полчаса на мобильном Джеймса высвечивается номер Пингвина. Рядом с Джимом в этот момент никого, и он спокойно берёт трубку. Связь пока что работает, но это явно ненадолго. – Ты знаешь, твоё обращение к Джеремайе по ТВ было весьма вовремя, я всерьёз переживал, что ты не выжил при взрыве. А мне категорически нельзя волноваться, я начинаю совершать необдуманные поступки, – кокетливо звучит его голос. – Я тоже рад тебя слышать, Освальд, – Джеймс свято верит в его способность выживать в любых обстоятельствах, но прямой разговор даёт ощутимое облегчение. – Нет, в самом деле, как тебе удалось? – Ли и Эд. – О. Занятно. – Что теперь будет? Город раздерут на части? Довольство Пингвина звучит между слов: – Уже, и я, конечно, участвую. Где-то здесь, как минимум, Пугало, наши дорогие Сирены, Фрайс, Светлячок и Зсасз, скотина. Не считая мелких банд, соперников мне хватает. – А ты снова со своим верным другом Бутчем? Вздох: – Нет, я убил его. И прострелил Табите ногу. Пусть поживёт немного с тем ужасом, с которым давно и близко знаком я. – Так это месть? – Я долго и терпеливо к этому шёл. Неужели он всё-таки уяснил, что месть – это блюдо, которое подают холодным? – Не проще ли было просто убить Табиту? С Бутчем, вроде бы, ты всегда умел договориться. – Он никогда не был верен мне по-настоящему. Пришло время избавиться от него. Накопилось непоправимого, знаешь. – Мне жаль. Пингвин молчит, а потом произносит: – Мне тоже. Джим решается сказать о надвигающемся и неминуемом: – Думаю, нам не раз придётся встретиться на улицах, пока городу не подоспеет помощь. – Как друзьям или как врагам? У тебя же теперь всё время рабочее, – ещё ничего не случилось, а Пингвин уже обвиняет его во всех смертных грехах. – Освальд. – Что? – Надеюсь, время найдётся и на то, и на то. И я тебе не враг. Я защищаю людей Готэма. Иногда их нужно защищать и от тебя, ты сам прекрасно это знаешь. – Что ж. Видно будет. В трубке звучат гудки. Люди начинают приходить на третий день. Из разных районов, самостоятельно. Люциус работает над тем, чтобы запустить электричество в ближайшие к полицейскому участку здания. Тем людям, которые приходят за защитой, предстоит поселиться в них. И стоит немедленно вывезти всё продовольствие из магазинов в этих кварталах, пока это не сделали банды. С Гордоном связываются, но уже со второго звонка он понимает, что правительство бросило их всех. Властям гораздо удобнее, чтобы банды города перегрызли друг друга сами, ведь это не потребует выделения дополнительных денежных средств. А уж остатки полиции и мирных жителей сойдут за допустимые потери. До Джеймса сразу доходит, что они здесь застряли на неопределённый срок. Недели через две к Джиму подходит один из беженцев и передаёт письмо в чёрном конверте. – Кто тебе его дал? – интересуется Джеймс. – Том, мы познакомились с ним после того, как мосты рухнули. Я так понял, сам он сюда не собирался. Но сказал, что хочет передать вам письмо. – Спасибо, – благодарит Джим и отпускает беднягу. Отправитель письма вполне ясен и без этого. Джеймс читает содержимое конверта втихую у себя в кабинете. «Если у тебя до сих пор не всё время рабочее, то можно было бы встретиться». И далее дата, время, место. Джеймсу стоит определённых трудностей выбраться ночью. В здании полицейского управления и рядом с ним довольно людно. Зато чуть дальше полицейских не так много, у них не хватает людей, чтобы охранять все границы от желающих поживиться тем, что ещё осталось на их территории, поэтому Джим, зная слабые места, выскальзывает за пределы Зелёной Зоны незамеченным. Идёт тёмными переулками с неработающим освещением и старается не издавать лишних звуков. Пистолет у него с собой есть, но много ли от него будет толка, если нарваться на целую банду? Вскоре он ныряет в здание неподалёку от уже разрушенной часовой башни. Четвёртый этаж. Он стучит в дверь условным стуком, и вскоре тихо бренчит замок. Бесшумно проникнув внутрь, Джеймс машинально отмечает: на столе свечи, но окна плотно зашторены. Кажется, одно из них должно иметь выход на пожарную лестницу. Неплохо. – Джим, – слышит он и поворачивается, переключая, наконец, своё внимание на Освальда. Тот какой-то другой. Снова и вновь. Перед глазами Джеймса проносятся его образы с эпохи Фиш. Пингвин всё это время будто идёт только вперёд, достигая новых и новых уровней, перерождаясь на каждом из них. Блистательный и неподражаемый. – Всё нормально? – Да, осматриваюсь. Они проходят к столу. Освальд без помощи трости привычно резко хромает, он добирается до дивана и опускается на него. Джеймс следует его примеру. – Подозреваю, у тебя всё прекрасно? – спрашивает Джим. Освальд игриво взводит глаза к потолку, вроде, а как иначе? – Твои люди пытаются нас грабить. – Не могу им запретить, сам понимаешь, тут такое дело. – Зачем тебе сейчас влияние и территории? Нам всем нужно объединить свои усилия и выжить. – Время покажет, – пожимает плечами Пингвин. – Ты же тоже объявил безопасную зону, включил свой фонарь и всё такое. – Я принимаю всех. – Я тоже, беру всех желающих. Даже к Пугалу люди идут, так о чём мы сейчас с тобой говорим? Кстати, у меня есть интересные мыслишки насчёт того, чем мне заняться, чтобы усилить влияние. – И ты ими не поделишься. Тот наклоняет голову и многообещающе улыбается: – Нет, Джим. Но ты и сам всё поймёшь, когда слухи дойдут. И вообще, разве это рабочая встреча? – Я не знаю, ты не уточнял. – Я взял виски. И одного-другого, в общем, помоги мне всё принести. Освальд встаёт, практически не выдавая усилий, которые прилагает для этого. Ни одной морщинкой. Но Джим знает, что для него это не так легко, как может показаться. Чересчур мягкий диван удобен для того, чтобы сидеть на нём, но подняться с него – та ещё задача. Джим идёт за Освальдом, думая о том, можно ли заставить его принимать помощь хотя бы в этом без упрашиваний каждый божий раз. Но, очевидно, насчёт хромоты и всего с ней связанного у него огромный пунктик. – Всё-таки, это ужин при свечах? – по мнению Джима, получился неплохой стол: несколько видов сыра, свинина в соусе барбекю, овощи, груши и неожиданно – дыня. Плюс канноли на десерт. И как Пингвин всё это сюда притащил, загадка. – В этом квартале нет света, поэтому ужин при свечах вынужденно, – весело отвечает Освальд. – Ты же не хочешь сидеть в темноте? Он ведёт себя так, словно мрак – это его стихия, и ему комфортно во всём окружающем его ужасе. Кто знает, может, так оно и есть. – У тебя нет аккумуляторных фонарей? – на автомате спрашивает Джеймс, так как за эти дни привык к массе бытовых вопросов, нуждающихся в срочных решениях. – Что у тебя сегодня с чувством юмора? На солнце перегрелся? Джим видит, как расслабленность Пингвина мгновенно сходит с него, а взамен появляются собранность и деловитость. Взгляд перестаёт быть тёплым. Нельзя забывать, насколько Освальд легко перетекает в другое состояние. Только что он ворковал с ним с миловидной улыбкой, но теперь перейдёт в защиту и нападение, не иначе. – Переусердствовал за эту половину месяца, сам понимаешь. Нужно выпить, – старается оправдаться Джеймс. – Наверняка, – Освальд пристально наблюдает за ним, уголки рта его опущены, от прошлого настроения не осталось ни тени. – Льда нет. – Я не буду привередничать. Пингвин хмыкает, взбалтывает бутылку и после наливает ему четверть стакана. Про себя он тоже не забывает. – За что пьём? – Твоё здоровье, Освальд. Возражений не следует. Джим выпивает свой виски, а Пингвин долго греет стакан в руке, прежде чем коснуться его губами. Он отпивает совсем немного и, скривившись, произносит: – Так всё-таки, работа, работа и ещё раз работа? Не похоже, что ты рад меня видеть. В этом весь Освальд – всё ему нужно прямо сейчас и в полном объёме. – Я же здесь, – как можно мягче говорит Джеймс. – И зачем? – Чтобы поесть за твой счёт и сэкономить запасы, конечно же, – шутит он. Освальд закатывает глаза, а затем цепляет вилкой кусочек свинины и протягивает ему: – Начинай. Честно, эта манера Пингвина кормить его с рук будоражит. Джеймс подаётся вперёд и аккуратно забирает мясо с вилки. Видит, какой у Освальда одобрительный взгляд. Жуёт превосходное мясо, проглатывает и хрипло отчитывается: – Очень вкусно. – Хочешь ещё? У него такой властный голос, и это только между ними. – Хочу. Джиму не приходится брать вилку в руки. Освальд ко всему нещадно наливает ему виски. – Ты совсем не пьёшь, – пытается воззвать к его совести Джеймс, начиная замечать расплывчатость в углах своего зрения и тепло в груди. – Кто-то хотел поесть за мой счёт, – невозмутимо отвечает Пингвин. – Про выпивку не было ни слова. – Мне не жалко. Тебе же нужно запить съеденное. В такое время вообще не следовало бы напиваться, но не говорить же сейчас об этом Освальду – взъестся и станет хуже сатаны. И, раз уж процесс неизбежен, от него стоит получать удовольствие. Дойдя до нужной кондиции, Джеймс всё-таки может наплевать на всё: на Готэм, на проблемы, на думы о завтрашнем дне, и расслабленно сползти по дивану, наваливаясь на плечо Освальда затылком. Пингвин в ответ только убирает стакан с виски в другую руку, чтобы не мешал. Через некоторое время Джим позволяет себе разлечься окончательно, съехав головой Освальду на бедро. Тёплая рука Освальда тут же оказывается на шее Джеймса и гладит его, так знакомо и обыденно. – Тебе удобно? – спрашивает Джим, имея в виду ногу, но не говоря прямо. – Всё в порядке. В любом случае, вскоре Джеймс переворачивается на бок и осторожно запускает свою руку Освальду под пиджак, чтобы обнять его за спиной. – Изомну тебе весь костюм, – бурчит он, носом утыкаясь в ткань брюк. – Почему не переоделся? Не собирался ночевать? – С тобой не угадаешь. Джим чувствует его руку на своих волосах и счастливо растекается. Думает, как это выглядит со стороны. Должно быть, у него сейчас на лице идиотская улыбка человека, держащего в руках добытое с трудом сокровище. А впрочем, так и есть. И раз Освальд так злится на него за рабочее настроение, стоит его умаслить. – В любом случае, ты всегда будешь исключением из правил, – говорит Джеймс. – Из каких? – Из моих. – Разве? И вообще, они у тебя есть? Кажется, кто первый руку протянул – того и Джим Гордон. – А сам я тяну руки к тебе. – И это странно, – соглашается Освальд. – Мне бы, конечно, хотелось каких-то более явных отличительных черт среди других, но, видимо, это твой максимум. Пойду, переоденусь, раз уж ты соизволишь остаться. Джеймс садится, с сожалением выпуская Освальда из рук. – А мне что-нибудь найдётся? – На комоде у дальнего окна. Он провожает Освальда глазами. Ему самому привычнее не заморачиваться с одеждой, но у Пингвина его наряды – явно целый ритуал. Джим не хотел бы осквернять его, а поэтому включается в игру и облачается в эти странные, но удобные халаты, которые вечно припасены для него самого. В этот раз – благородного шоколадного цвета. Очень мягкий. Рубашка и брюки домашнего комплекта Пингвина приятного серого цвета, на рубашке мелкие точки белого и голубого цветов. Маленький красный лейбл. В этом костюме он выглядит ничуть не менее официозно, чем обычно. Освальд замечает его внимание к деталям и медленно подходит ближе, заметно припадая на ногу. Джеймс протягивает руку и ощупывает маленькие лаконичные пуговки, столь идеально подходящие к ткани. Алкоголь даёт в голову, появляются мысли о том, что он всего-навсего коп, вкус которого оканчивается на светлой рубашке и контрастном костюме. – Ты всегда выглядишь бесподобно, – сознаётся Джеймс вслух, на что получает цепкий немигающий взгляд. Как будто Пингвин не совсем осознаёт, насколько он хорош внешне. – Во сколько ты хочешь уйти? – переводит он тему, никак не отреагировав на комплимент. – А сколько уже времени? – Самый тёмный час. Приходится обратиться к помощи часов и после ответить: – Чтобы сделать вид, что помогаю людям вовсю с утра, пожалуй, не позже половины шестого. Освальд скучающим голосом говорит: – Могу подсказать, что в этом здании на шестнадцатом этаже есть группа беженцев, моих людей они избегают, от банд скрываются. А к тебе, спасителю, радостно примкнут. – Что ж, можно смело спать до семи, а затем идти за ними. – И будешь чист перед всеми. – Видимо, ты тоже этого хочешь? – Джим, всё это, – Освальд красноречиво указывает глазами себе на грудь, где покоится рука Джеймса, – всего лишь мимолётные встречи, едва отпечатывающиеся на сетчатке глаза. Это не может закончиться ничем хорошим. – Тогда пусть не заканчивается. Здесь есть кровать? Джим не совсем в состоянии вести глубокомысленные беседы о том, что творится между ними. Вместо ответа Пингвин берёт со стола свечу, задувает оставшиеся и идёт в соседнюю комнату. Кровать там имеется. Не такая роскошная, как в том убежище под крышами, но они вполне уместятся на ней вдвоём. Джеймс даёт Освальду поставить свечу на прикроватную тумбу, а затем аккуратно обнимает его со спины и прижимается губами к шее. Тот вскоре сам оборачивается к нему, чтобы слиться в поцелуе. В их прикосновениях друг к другу куда больше чувственности, чем раньше. Джеймс думает о том, что Пингвин давно вошёл во вкус и не хочет терять то, что считает принадлежащим себе по праву. А ведь было время, когда Джим считал, что не добьётся от него никакой взаимности. Руки Освальда подталкивают к постели, и Джеймс согласно падает на спину, ощущая, как на него наваливается Освальд. Пытается раздвинуть ноги, чтобы ему было удобнее лежать, но Освальд останавливает его, оставляя одну ногу под своей. Должно быть, ему так лучше. Джим с восторгом отмечает, что у Освальда уже стоит, это отчего-то кажется невероятным. – О, ты умеешь улыбаться, – слышит Джеймс и открывает глаза. – Мне это льстит, знаешь ли. – Мне тоже кое-что льстит прямо сейчас. – Очень смешно. – Нет, правда. – Это просто реакция. – Как и улыбка. – Но менее контролируемая. – Мы будем спорить? Освальд не отвечает, он приподнимается на локтях и лежит так, поглаживая Джеймса пальцами по груди там, где слегка распахнулся халат. Затем наклоняет голову и ненадолго прижимается к коже губами. – Как насчёт того, чтобы встречаться каждую неделю? Можно и здесь, – севшим голосом спрашивает Джим. Он кладёт руку на спину Освальду и водит вверх-вниз, лаской уговаривая согласиться. – Сегодня четверг… – думает вслух Пингвин. – Тогда, предположим, через неделю в среду, а затем в четверг, чередуя? Я дам тебе ключ. – Надеюсь, не пристрелишь меня по неосторожности? – Твоё чувство юмора ужасно. Вообще, я не ожидаю, что дела Готэма позволят нам встречаться без перебоев. Удивительный город, не так ли? – Несомненно. И твоя заслуга в этом тоже есть. Пингвин смотрит на него своими невозможными глазами. Джеймс продолжает, желая обрести лёгкость: – Я люблю тебя, Освальд. Тот лишь поджимает губы, меняясь в лице за секунду. – Как пошло, Джим Гордон: в постели, под градусом. Впрочем, другого я и не ожидал. – Во-первых, это ты напоил меня, во-вторых, мы в постели при свечах. – Это ничего не значит. Ты любишь всех направо и налево, – неприязненно говорит Пингвин. – Я не буду тебя этим доставать. Хочу, чтобы ты знал, не более того. И хоть Освальд и ведёт себя отстранённо, свою порцию нежности перед сном Джеймс получает.